Псевдоним:

Пароль:

 
на главную страницу
 
 
 
 
 




No news is good news :)
 
 
Словари русского языка

www.gramota.ru
 
 
Наши друзья
 
грамота.ру
POSIX.ru -
За свободный POSIX'ивизм
 
Сайт КАТОГИ :)
 
литературный блог
 
 
 
 
 
 
сервис по мониторингу, проверке, анализу работоспособности и доступности сайта
 
 
 
 
 
Телепортация
к началу страницы
 
 

Татьяна Ст

 
 
 
В то светлое раннее утро (1)
 
 
 
  В то светлое раннее утро мир был весел и добр.
Необыкновенно звонко щебетали птицы, необыкновенно ярко пронизывало солнце молодую листву над головой. А голова моя кружилась от счастья. Я был полон радужных надежд…. Призывно манила туманная даль…. Слегка пылила  дорога, где-то там, над узкой каймой синего леса, таяли облака. Где-то там - и за лесом, и за облаками, за всеми туманами - уж рисовала мне память знакомый с детства бор, и дубраву, и залив реки. А пуще всего - старые крепостные стены и башни, и тяжёлые дубовые ворота, от которых вела себе, не спеша, крутясь-извиваясь, узкая мощёная улочка. И вела она к почерневшему от времени, ещё дедом прочно поставленному дому, где жили и давно ждали меня отец и мать, братья и сёстры…. Я не был  дома пять лет.
 Уж так жизнь сложилась. Когда-то махнул рукой прощально - и понесла меня тоска-кручина вёрсты считать, и где только я не был. Сперва тяжело да тошно - а там отвлёкся, потом и увлёкся, к делу прибился, и так меня закрутило, что и рад бы домой, да начатого не бросишь…. Вот. Выбрался, наконец! Уж так соскучился!
В то светлое раннее утро я седлал коня. Сердце щемило от сладкого предчувствия. Всё было с вечера собрано и прилажено: и в дороге необходимое, и подарки всем - не с пустыми же руками после пятилетнего отсутствия как снег на голову  родным свалиться…. Поклажи было много - что к седлу приторочено, что по бокам навьючено, да ружьё аглецкое нарезное, со всем набором, в чехле пристроено – от волков там – медведЕй – лихих людей: дорога – она такая!
  Дорога предполагалась нелёгкая, но всё окупала радость ожидания. Ах, видал-перевидал я и трудности все, и опасности. Ко всему я был готов, нигде б, ни в чём бы не сплошал. И предусмотрел всё, и устроил. Всё! Осталось - ногу в стремя - и в путь!
  И вот как поставил я ногу в стремя, и уж оттолкнулся другой, чтоб в седло взлететь, и уж думать-то что-либо поздно было - было, время только коня тронуть…. И вот тут-то, именно в тот миг, вдруг коснулся плеча моего Ангел-хранитель, слабо - трепетно коснулся, едва-едва, и сказал мне - и явственно услышал я его голос, и понял, что это он… - он сказал мне одно только слово: «Остановись!». Только это и сказал…. И почему я не послушался его?
 В то светлое раннее утро я не послушался голоса своего Ангела. И все, что потом произошло в моей жизни, решилось в этот момент. Дальше всё шло само собой  как по узко проложенной колее…. Всё случилось так, как случилось, потому что не могло случиться иначе…. А у меня могла быть совсем другая жизнь…. Лучше ли - хуже ли - кто знает. Но другая. Не моя. И был бы то не я, а кто-то ещё. Кто-то чужой…. Впрочем, может быть, он был бы лучше меня.
 Так или иначе - я сделал свой выбор. Как будто кто пришпорил меня, как я - коня своего. Конь фыркнул, норовисто крутнул башкой и, подчиняясь хозяину, пошёл спокойным размеренным шагом, каким мог бы идти весь день, всё так же монотонно покачивая головой и переступая сильными породистыми ногами. Был он гнедой масти, весь крепкий, жилистый, горячий, с костистым черепом и длинным хвостом. И как всякий благородный скакун, именовался он с учётом своей родословной, да я его так никогда не звал. Посвистишь - он тут же тебе морду на плечо положит. Хотя это неправильно - конь должен знать своё имя. Не раз мне цену за него хорошую давали, да я не соглашался: привязан был….
 Так вот и пустились мы с ним в путь…. Стлалась себе пред глазами ровная дорога, взгляд рассеянно скользил по горизонту, по дальним лесам, по ближним рощам, по холмистой зелёной равнине…. Временами задрёмывая, покачивался я в седле. Сощурившись, поглядывал вдаль, прикидывал мысленно и время, и путь свой. И не мог всё понять гнездившуюся в сердце тревогу. Как заноза, как болезнь какая - ноет-грызёт, что ты с ней сделаешь…. Всё я в мыслях перебрал - волки, разбойники, нечисть какая…. Пополудни село проезжал, в церкви служба кончалась - так я спешился - не поленился - коня к ограде привязал, старичка богомольного приглядеть попросил, в храм зашёл, ко кресту, к иконе приложился, Николаю-угоднику свечку поставил….  Ах, Ангел-хранитель! Что ж не удержал ты меня!
 Путь мне предстоял долгий, но я надеялся одолеть его за три дня. Подумывал о ночлеге. Решил не мудрить, ночевать, где придётся - хоть в стогу, благо лето. Летняя пора как раз была б для барышных поездок благоприятна, и при другом случае следовало бы мне не домой теперь возвращаться, а, наоборот, в дорогу собираться. Домой бы - зимовать…. Так и поступал я раньше. Тогда ещё молод-беспечен был. Влекло меня по белу свету поездить. Ездили всегда с другом. С братом молочным. Так вместе и выросли – не разлей вода. Моя мать обоих выкормила. Она тогда молодая, здоровая была. Кровь с молоком. Не то, что теперь, когда мне-то четвёртый десяток накручивает, - высушенная да сморщенная, да пять лет ещё не видал её - какая-то стала….
 Я знал от людей, что дома у нас относительно благополучно, все живы-здоровы, и у старшего брата прибавление имеется, и, похоже, другое грядёт. И о себе я весточки время от времени  посылал - не совсем уж я пропадал. Не злодей я - родных терзать. И с другом Северикой два раза виделся. Приезжал он по делам, встречались - и всегда кстати, со взаимовыручкой - это у нас с ним с детства гладко-чутко получалось. Это мы друг другу всю жизнь оплот и надёжа! У него тоже за эти пять лет прибавление в семье случилось. И тоже не одно. Третий сын родился. И дочка, наконец. Что ж…. У всех семьи. Все род свой умножают…. Я вот только в жизнь эту не вписался. Ничего у меня с семьёй не вышло.
 А начиналось всё как! Это ж сумасшедшее счастье было! Это ж какая девушка была! Вот как солнца край выныривает из-за тёмного бора и вмиг освещает всю землю первым лучом, и сердце наполняет радостью, и утешает, и смиряет - вот такая девушка. А имя какое было у неё! Мелания! Я как услышал - внутри музыка зазвучала! Это ж как язык произносит - милая лань…. На свадьбе нас осыпали хмелем и желали славного потомства. А я, дурак двадцатилетний - что я, о детях, что ль, думал тогда. Я вообще не знал, откуда они берутся. Это уж потом беда пришла - за восемь лет брака не было детей…. Не было детей - и не было надежды. Что мы только ни делали - по святым  местам ездили, поклоны клали, обеты держали…. Жена ночами плакала. И её жаль было, и себя. Всё не в радость стало. Жизнь впереди тоскливая, старость убогая. Мысли всё пошли нехорошие. И досада, и злоба откуда-то подкатили. Но жену я и тогда не обижал. Сам только хмурый ходил. И с чего на нас такая напасть? Вроде здоровые оба – а точно клеймом отмечены, Богом отвергнуты. Будто калеки какие!
 Всё так это тянулось тускло-беспросветно. И поддались уж мы отчаянью. Как вдруг блеснул солнца луч! Вся жизнь вдруг всколыхнулась! Понесла жена! Мы счастью своему не верили! И правильно, что не верили. Потому как не было нам счастья. Потому как должна была жена моя уж родить - и не родила….
Вот что такое время от восхода до заката? День без ночи! Что за это время успеть может? Мужик пашни не вспашет! Девка полотна не выткет! Цветок не завянет, печь не остынет! Так вот при восходе был я женатым человеком, счастливым мужем и будущим отцом. А при закате вдруг оказался псом, колесом раздавленным, деревом, молнией обугленным, убитым горем вдовцом, сжимающим в объятьях холодеющее тело. Всё было порушено, поломано…. Ни жены, ни ребёнка, и смерть заглядывала мне в глаза…. Она прямо и неотвратимо глядела в глаза, и я понял, что уж больше не смогу отвести от неё взора. И надо было с этим как-то жить.  Жизнь-то идёт….  Вот и пошли мы с ней по жизни рука об руку.
     Мелания умерла быстро, но успела пережить ужас неотвратимой смерти. Она точно обезумела…. Рядом стоял священник, ей бы покаяться - пред вечностью-то - а она в слезах металась, руками за меня хваталась и, задыхаясь, всё одно твердила: «Не забывай меня, Алику! Люби, как прежде, Алику!» - вот, всё об этом…. С жизнью прощалась - а, получалось, со мной…. И это было ей важней. И я всё это понял тогда. И с истерзанным сердцем, с изорванной  душой пал грудью я на смертное её ложе - при священнике и при всей родне страшной клятвой поклялся. Впереди у меня была пропасть, позади - глухая стена, а внутри то и дело вспыхивала ослепительной звездой истошная боль, помрачая рассудок…. Что мне были теперь любые клятвы…?
 Я обещал уходящей навсегда жене: «Бог свидетель и поразит меня, и корень мой истребит, коль нарушу слово: я не забуду тебя! не разлюблю тебя! Никого мне без тебя не надо - ни жены, ни детей! Не будет у меня другой семьи!», - тут мать моя вскрикнула. От её вскрика замер я, преисполнился жалостью…. И потом  произнёс, уже твёрдо, стиснув зубы и почти спокойно: «Двенадцать лет не женюсь - таков мой зарок!». Вот так-то…. Это ж надо было! Почему двенадцать? Почему не семь там, не восемь? Как оно в голову пришло?! Но слов назад не возьмёшь – что сделано, то сделано.
 Эти слова повторил я во всеуслышание в Божьем храме уже потом, через девять  дней – когда чего-то соображать смог – а в первый день…. что я делал…?  Как что? Могилу копал…. И было это мне во спасение. Сам взялся – никого не пустил. Зима была. Вот и долбил я мёрзлую землю с тупым размеренным упорством, все силы всаживая в тяжёлый заступ, без роздыху, без розгибу, весь день до заката, торопливо, напряжённо, точно погоняли меня…. Казалось мне всё, что если хоть на миг прекращу – тут же сойду с ума от горя. В эту могилу Меланию опустили на третий день. Я смотрел на плывущий вниз гроб с ужасом и недоумением – как так может быть, что в этот белый гроб заколотили гвоздями мою Лань, и как можно её - такую нежную - в мёрзлую землю….
 Меня не смогли увести с могилы. Я ничего вокруг не видел - не слышал. Не отрываясь, смотрел на внезапно возникший чёрный холм на белом снегу. На могиле поставили крест и пред крестом зажгли лампадку под стеклянным колпаком, от ветра….
 Мерцал огонёк в лампадке…. И вот от этого огонька не мог я уйти. Точно там, за стеклом, билась и трепетала живая Её душа…. Глядя на пламешек, я почти смирялся с происшедшим…. Ни о чём не думал – просто смотрел на огонёк…. Это гораздо позже, через несколько дней, я смог молиться. «Боже милосердный,- молился,- я заботился о ней, но теперь, когда я этого не смогу – препоручаю тебе! Не оставь её своей милостью!».
 Глубокой ночью, боясь, что я замёрзну, Северика всё ж сумел увести меня. И силой повёл, и словами уговорил: «На минуту,- мол,- только отойди, сейчас вернёшься,- а сам, понятно, задержать надеялся,- пойдём, пойдём к нам…»,- в свой дом повёл: понимал, что к себе я и зайти не могу. Я покорился, вроде и пошёл с ним. Он меня к печке усадил, кормить стал. Я жевал, не чувствуя пищи. В голове было одно – без меня моя Мелана там, на ветру, дрожит и трепещет от холода и страха. И весь я был как на иголках, всё встать порывался – и туда, к ней…. Северика меня удерживает-унимает, и я - вроде, без сил, без воли, весь пустой – покоряюсь, а чуть отпустит он меня – поднимаюсь, да в двери…. Умотал я его так, вырвался – к Меланьиной лампадке приполз. Тьма ночная, ветер ревёт, снег валит, заносит меня….  И сквозь этот рёв и снег – лампадки огонёк, душа живая - пробивается. От сердца к сердцу любовь, и ничего ты с этим не поделаешь.
 Так и жил я с той ночи. Вроде, как и не жил. А потом привык. Всё это внутрь, в сердцевину ушло. А сверху новая кора наросла. Наросла кора, что железная броня. Защита…. Всё мне стало теперь нипочём. Ничего не боялся. Не то, чтоб швырялся собой – нет…. Кому-то я всё ж был нужен. Ну, отцу-матери, братьям-сёстрам, другу Северике. Не для себя – для близких жил. К ним я с уважением-дружбой-жалостью…. Поработать на них старался, помочь – всегда, всей душой, всеми силами…. Только уж не поднимался мне из-за частого леса светлый солнца край.
Помыкался я ещё дома, потом вдруг случай мне вышел – дело смутное надо было уладить – все руками разводили: далеко и незнамо как. Никто из родни не решался, а я взялся. Всё взял на себя – ежели что – голову подставлю – что мне терять…. Стиснул зубы, о себе забыл-потрудился – вытянул его. Прибыльное, доходное дело устроил – получилось у меня. Ну, так и повелось. Чуть что – вот он - я…. Приладился, все тонкости  уразумел – лучше меня никто не справлялся. Дома и по разным промыслам стал важный человек. Приезжал домой с золотой казной – всю отдавал – на что она мне, холостому…. Дальше – больше, дела шире повёл, в дальние края подался. Так и пропал на пять лет.
Не всё здесь рассказать можно…. И многих имён назвать не могу: ничего не поделаешь, словом повязан…. Есть свои правила в таких делах…. Да и не о делах я речь веду…. Скажу лишь, что путешествовал я за тридевять земель, по неметчине да по туретчине, моря-горы повидал, народу всякого, жизни чужой-чудной, языков понабрался – при случае и объясниться мог…. В общем, не скучал…. Тосковал только…. Это уж как водится…. Да… ну и казну обеспечил – тут я и погордиться мог. Это теперь моя в жизни радость была…. Все силы на это клал. Ещё дед мой пашню пахал, а отец – торговые дела повёл. А я – ещё крепче взял. Уж зерном-пенькой не торговал. Промыслы-работы учредил. Грамотно устроил. Людей объединил. Своих многих в дела вовлёк….
Все мы из славного рода Гназдов. Род наш владеет обширными землями, богатыми угодьями, ни пред кем головы мы не гнём, никому дани не платим. Это деды-прадеды отстояли, и нам держать завещали. Оттого мы всегда начеку, и молодцы наши всё в дозорах да в разъездах, и оружие не ржавеет – не пылится, всегда к бою годится. Потому как не раз пытали силу нашу лихие люди, да назад откатывались – милует Господь покуда, да и мы на него уповаем, а себя не щадим за ближнего. Все мы родня друг другу, но родня дальняя – давно уж родство это позабылось, его и прадеды не помнили. Ходят стариковские рассказы о давних временах, о могучих богатырях-Гназдах, что угнездились здесь когда-то, отпор врагам дали; заповедные места чтятся – могилы богатырские. Никогда не топтал враг удела нашего, не сквернил крепостных стройных башен – силы такой не нашлось. Все прочие роды к нам с уважением, с поклоном, ну, бывает, и с завистью. А и мы своей чести не роняем – никто ещё не смог упрекнуть Гназдов во лжи либо в беззаконии. Мы добрые христиане, и есть у нас храм белокаменный да звонница с колоколами посередь неприступной крепости. Решают же у нас трое старейшин из числа достойных. Сход власть им вручает. Сход большую силу имеет. А если б иначе, если б каждый сам по себе да на ближнего вражда – разве удержаться бы нам в этом мире без колодки на шее….
Вот поездил я по белу свету, поглядел-послушал – сам убедился: далеко за пределами наших земель ходит слава Гназдов. Мне, только за то, что я сын своего отца, повсюду почёт-внимание, а уж если ты удачлив, тут тебе ни в чём отказу нет. А дела я вёл всегда честно.
По ходу дела со многими людьми я знался - необходимо было. Много было полезных людей – но палец в рот не клади; были и хорошие, честные люди – им я доверял, среди них были и друзья. А всё ж Северика был мне ближе всех. Я лишний раз убеждался в этом особенно после долгой разлуки – не разводила она нас! Ещё больше сближала. Не было в этом мире для меня человека дороже его… ну, и, пожалуй ещё, матери. Тут всё сказывалось: детство, вместе проведённое, первая дружба, и он как человек….
Были у меня два брата – тоже друзья, но тут по-другому, тут родство, дети моей матери, а, значит, часть меня…. Один был старше на пять лет, второй на пять лет младше, а промеж ними по две сестры ухитрились вклиниться. Да ещё младшая была, самая последняя. Все сёстры были замужем, разлетелись по чужим хозяйствам. Старший, Никелий - с младенчества лицо для меня значительное и образец для подражания - вёл отцовское хозяйство и продолжал династию. Меньшой,  Осип - как был для меня бутузом, которого надо опекать и защищать - так и остался. Был он взрослый мужик под тридцать лет, росту немалого - силушки немереной, молодец-красавец, а жил – на меня оглядывался да с семьёй тянул – не торопился, а приключения – я знал – у него были. Что ж было тянуть? Человек должен успеть потомство вырастить, пока он жив и здоров. Хорошим потомством он отвечает пред всем родом и пред родителями. Это не только его достояние – а достояние всего рода, его сила и независимость. Но как мог я это ему сказать, когда сам был бездетен и не женат…. Осика и не печалился о семье: всё искал, чтоб по сердцу. Только до его сердца никто никак достучаться не мог: тоже, видно, броня….
 Нравилось ему ездить по разным надобностям – то со мной, то одному или с Кесрикой – говорю же – тянуло на приключения. А так – и на мир взглянуть, и казны черпнуть, да и радости земной. Не дело это, конечно, так ведь молодой….
Был у него друг-одногодок, как и у меня…. Тоже вместе росли. И вместе ездили. Не боялись в чужих краях башку сложить. Оно, конечно, для пользы дела, только польза иной раз дурной стороной оборачивается. Не объяснишь ты им: не то время. Это в детстве я их - за шкирку – да ума вкладывал. Теперь деликатность нужна….
Удивительно сочеталось в обоих легкомысленность и ослиное упрямство. И что ещё удивительнее, между собой никогда не сталкивались – всегда заодно были. Надо ль говорить, что Кесрика, как и брат мой, был холост.
Ребятки навестили меня два года назад, когда я вёл дело в Поштах. Помню, вдруг как гром среди ясного неба, окликнул меня знакомый голос – я только вышел из дому, где жил у одинокой вдовы – глядь – два молодца верхом – ко мне в гости – как-то разыскали меня… Рожи радостные. Глаза весёлые. Шапки набок заломлены. Пшеничные пряди волос на лоб падают, в пшеничной бороде улыбка светится. Кони под ними гарцуют-играют, хозяйка моя из окна аж загляделась…. Сразу и поняла. «Это,- говорит,- ваши, Гназды.»
Погостили ребятки у меня тогда пару дней, обо всём перетолковали, всё обсудили. Новости принесли. «Что Северика?»,- спрашиваю. «У Северики в эту зиму отец умер…». Я голову повесил. Жалко и друга стало, и  дядьку Габрику. Жалко, что меня рядом не было. Хотя давно все понимали, что к тому идёт, а всё надеялись – ещё протянет. Дядька Габрика – он мне как второй отец – в нашу семью вхож был как свой. Недаром же мать моя его сына выкормила, а там и вырастила: дружила с его женой. А жена в родах померла – почти, как моя, история…. Дядька Габрика очень уважал нашу семью, очень благодарен был матери моей, часто говорил, что другой такой славной женщины на свете не сыщешь, а потому меня, мальца, за сына считал и вместе с сыном своим учил-воспитывал. И многим премудростям научил. Всё, что я сейчас знаю-умею – а умею, поверьте, не мало  - всё Габрикой вложено. Он вроде как я сейчас жил – всё в разъездах, а сын его – у нас.
 Но когда дома бывал – не было добрей и интересней человека! Всё расскажет - покажет, всё объяснит, никогда не отмахнётся, всегда поможет! Ну, бывало, всыплет, конечно, без этого как же? Да кто ж ему возразит, кто обидится: уж если дядька Габрика шлёпнул, сам понимаешь, что виноват.
 Ох, детство было с ним! Рыбачили, охотились, сноровке боевой учились. Разговаривали много – это уж, когда подросли слегка. Всё понимал человек! Ему и объяснять ничего не надо – сам всё про тебя знает, тебе же про тебя расскажет, и вразумит, и обнадёжит. Утешит, научит, втолкует. Богом послан такой дядька мальчишке! Нет, ничего не скажу, и родного отца я любил да почитал, и от него внимание было, но дядька Габрика оставил в жизни след на сто лет….
 И вот умер…. И не старый ещё был, а заболел. Болел долго, да кончился быстро. Вот теперь нет его – и не увиделись…. Когда у меня жена умерла – он уж болел тогда и очень сокрушался о ней, очень жалел…. Когда я за неведомое дело брался, советом мне крепко помог…. Надо ж, как у человека жизнь складывается…. Двух жён схоронил, обеих оплакал и сам умер….
 После смерти первой жены долго дядька один жил. Много лет. Уж когда мы выросли, взрослыми стали, решил жениться. Я помню, как у нас дома обсуждался этот вопрос. И отец, и мать соглашались, что жениться ему давно пора, и советовали найти по возрасту ему подходящую вдову, и конечно, свою, из Гназдов. Дядька долго молчал, опустив голову. Я поглядел на него и вдруг понял, что он, в общем-то, ещё молодой человек и способен на большое чувство.
 Так и случилось. Дядька уехал куда-то вдаль и через месяц вернулся с молодой женой. Вот уж удивил - так удивил! Гназды рты поразевали. И то сказать - привёз – ну, чудо какое-то! Где только разыскал, я таких и не видал больше, а уж сколько по белу свету езжу…. Обалдел, как увидел! И Северика обалдел. Ничего себе мачеху привёз ему отец! Да от такой не то, что гназдовские мальчишки – стены родного дома воспламенятся и сгорят. А жена на одного Габрику смотрит, с Габрики глаз не сводит, Габрике угождает. Подивились мы этому, порадовались за него, и чудно нам это всё…. Мы-то к Габрике другому привыкли.
Зажили они хорошо – с красавицей-то женой! Другая она была, не такая, как наши женщины. И привычки, и говор отличался, а больше всего мастью выпадала…. Бывал я в туретчине – вот там такие…. Наши женщины всё белокурые да светлоглазые, редко какая потемней попадается. Эта же - ну, молодая вороная лошадь, когда в речке ясным днём её купаешь! Такая же точёная, изящная - с чёрными волосами, блестевшими на солнце и отливавшими синью.
  Не из туретчины её, конечно, Габрика привёз – откуда-то поближе. Да таких красавиц и в туретчине-то нет…. Прожила на свете эта красавица шесть лет.
За это время дочку родила, такую же чёрненькую…. Полактией назвали – как мать. По святцам выпало. Да и Габрике захотелось. Взбрело в голову – красоту удвоить. А примета есть такая – суеверие, конечно, а всё ж… - не живут в одном доме двое с одним именем. Мать и не зажилась. Тоже чего-то хворать начала, и красота померкла…. Нет, не совсем. Потому как умерла всё ж красавицей. И в гробу лежала как царица. Как статуя мраморная, каких нагляделся я в грецких землях. А от Габрики только тень осталась. Он и захирел-то – от печали.  Меня же это несчастье настигло через год. Через год похоронил я свою мраморную статую. Тоже красавицей осталась….
Прошло семь лет. А слёзы текли у меня по щекам, как в первый день…. Нет, в первый – слёз не помню…. Были ль они…? Позорные, не мужские слёзы – а что сделаешь? Текут себе – не удержишь. Текут – я их не стираю: здесь, в чистом поле, плачь себе, Аликеле – кто ж тебя осудит? Ни души тут нет….
Слёзы – слезами, а жизнь есть жизнь. Сквозь слёзы, тем не менее, я внимательно оглядывал окружающую меня местность. Я не расслаблялся в дороге – даже когда задрёмывал. И сквозь сон всё чувствовал и всё видел. Покуда было спокойно, однако солнце упорно склонялось к закату. Через час стемнеет. И человечьего жилья в этот час не предвиделось. Я сошёл с дороги, добрался до ближайшей рощи. Выбрал место поприятней, натаскал сучьев-веток. Черпнул воды из ручья. Коня разнуздал, пустил пастись. Стемнело - костёр запалил, поужинал, что с собой было. Ну, а там – летняя ночь коротка, лови её минуты – тулуп под спину, под голову седло – и спать. У костра спокойно. Спокойно и ночь прошла.
 Наутро я продолжил путь, а к вечеру забрезжило вдали село знакомое, куда заезжал я когда-то перед своим ещё отъездом – удобно было, по пути, и особенно кстати морозной зимой да промозглой осенью. Но не только это влекло меня. «Как, интересно, поживает красивая Дара, что живёт тут в доме наискосок? Может, изменилась? И пустит ли теперь?»,- вот что пришло мне в голову по подъезде к этому селу. А ведь мог и в поле переночевать.
 Нескладно всё получалось в жизни моей. Я ни на минуту не забывал о своей жене, мы по-прежнему были вместе, смерть не разлучила сердца наши – разлучила тела. Я, как и раньше, любил Меланию. Только теперь я стал изменять ей. В первую же поездку постучался в одну избушку на ночь, а там одинокая вдова который год печалится. Что ж? Накормила-напоила, подпершись, рядом посидела, в глаза поглядела: «А ведь ты,- говорит,- одинокий…». Я опешил: «Откуда ты знаешь?». Она только молча рукой обняла.
 С тех пор и приспособился я ночевать у печальных вдов. Привечают, обхаживают. Если баба добрая, ей и доверять можно. Не её вина -  одиночество. Добрая баба и поможет, и спасёт, если надо. Сам только её не обижай…. Наоборот, хоть её-то порадуй, коль самому жизни нет. А женщинам я обычно нравился: ласковый, говорили….
 Грех, конечно - только, поди – удержись: слаб человек…. Может, и удержался б, кабы вера покрепче была, а то у меня обида в душе засела – возроптал… как это бывает… «За что?». Оттого и сомненья пошли пополам с надеждами – авось простится! Милостив Господь…. Жизнь долгая, старость за горами…. И кто не грешен? Успею, покаюсь!
 Дара выделялась из числа прочих вдов яркой красотой. Красотой её я весьма увлёкся – в первые дни. Даже и побегал за ней, благо разговорчивый: отчаявшись, я лихой стал. Любезности там, подарки (я ж с деньгами). Довольно скоро первый пыл прошёл, притупилась острота чувств, а любви у меня к ней не было. Но дом её был для меня всегда открыт – и был мне нужен. Он находился на расстоянии дневного конного пути от родного дома. И я очень им дорожил.
 Дорог дорожному человеку такой ночлег. Дорожный человек – тварь уязвимая. Это летом ничего у костерка выспаться. Зимой-то по-другому запоёшь! Или в хлябь весеннюю…. В ветер, дождь да снег…. Ведь светит тебе подружкино окошечко как кораблю маяк в ночи! Ведь едешь сквозь бури-снегопады на измученном коне и сам без сил – до того, что, кажется, грянуться бы сейчас из седла наземь - и спать! А будет ли пробуждение - или снегом тебя занесёт, или человек лихой наедет, или волк там, или ненаш ночной пожрёт – про то уж и не думаешь! Но вот едешь – и знаешь, что ещё перетерпеть-добраться – и подсядешь ты к жаркому очагу, и просохнет к утру мокрая одежда, и накормлен - ухожен будет замаянный конь, да ещё и встречен ты будешь – ну, пусть не с  любовью – но уж точно, с большой радостью. А может, и с любовью. Как знать. Женщины легко влюбляются. А ты за это - ничего не должен! Ничего!
    Дару я навестил последний раз, покидая родные края пять лет назад. Не знал, на сколько я еду, обещал заглянуть на обратном пути – и пропал надолго. Испытывая неловкость перед женщиной, ну, и, как уже говорил, сохраняя удобный ночлег, попросил ребят – братца с дружком – когда они были у меня в гостях, в Поштах, - побывать у неё, передать поклон и привет, и уверение в моих к ней всяческих вниманиях: любви, преданности, надежде скоро увидеться - ну, и всё такое прочее…. Так что заехать к Даре было, пожалуй, не только можно, но даже необходимо. У меня для неё заранее был куплен подарок – дорогой и женщине всегда приятный. Дело было только в ней. Я вот о чём….
 Время идёт и не всегда приносит счастье, а несчастье старит даже красавиц. За пять лет, и такая жар-птица, как Дара, вполне могла превратиться в полинялую ворону. Задумавшись об этом, я подъехал к широкой реке.
 Село – Кроча называлось – виднелось краешками крыш на том, крутом, берегу. Через реку был мост. От начала моста я взял вдоль бережка в сторону, отошёл порядком и спешился. Коня развьючивать-купать, понятно, не стал – хлопотно сейчас – а сам, воровски оглядываясь – а ну как бабы-зубоскалки засмеют! – поскидал с себя кафтан да рубаху с портками – и поскорей в воду.
 Дело приятное. Солнце шло к закату, и вода не холодной была. Поплавал недалеко от берега и решил сперва помыться получше – всё-таки к женщине еду. Выбрался на берег, глины набрал – и на себя. Так весь и вымазался, с ног до головы. Какое наше купание? Вот так мажешься глиной, высыхает она на тебе, а там смываешь, заодно и поплаваешь. Выйдешь из воды – хорош, аж на солнце блестишь! Весь ты тут и чистый, и красивый, и бабы тебя любят.
 А страшен человек, когда глиной вымазан! Ненароком увидишь – вздрогнешь! Прямо чудовище какое-то! У меня в бытность, у молодого – давно ещё – случай был. Вот так, как сейчас, на речке намазался – и улёгся на травке, за большим камнем, посохнуть, чтоб грязь-то вся в глину ушла. Никого вокруг нет, место укромное, далеко от крепости, лес кругом, тихо, спокойно. А день жаркий. Разморило. Потаращил глаза, помаялся – да и сам не заметил, как заснул.
Просыпаюсь от громких голосов. Спросонья понять ничего не могу. Шум, гвалт, визг и хохот. Поднялся из-за камня и обалдел: полный берег девчонок! Кто гол, кто одет – плещутся, брызжутся, возятся. А я до того сдурел, что даже схорониться не сообразил – стою, рот разинув. Вот какая-то и глянула в мою сторону.
И тут раздался визг так визг! Весь берег разом завизжал. Да ладно бы ещё завизжал! Поднялась такая паника, как будто смерч или землетрясение. Полуголые девки стремглав понеслись прочь, ломая кусты, побросав тряпки и корзинки, диким воплем оглашая окрестности. В этом вопле можно было разобрать только одно слово: «Леший! Леший!». Только тогда я вспомнил, какой я красивый. Посмеялся, конечно. Ну и выкупался от души, благо теперь не мешал никто.
 Так что когда вскоре, осторожно и крадучись, из-за кустов показались три наших самых здоровых мужика с ружьями наизготове, я весь светился чистым блеском, как стёклышко, и даже был одет. И предпочёл помалкивать об истинных причинах последних событий: сгоряча могли бока намять….
 Посмеялся я и сейчас, в воде плавая – отмокая. Когда дело было! Я тогда глупый, совсем мальчишка был. Мне тогда только-только штаны новые справили. Я перед девками в штанах новых ходил – гордился. А тут вдруг – конфуз…. Хорошо – не узнали.
 Разговоров потом было, пока кто-то не догадался: дуры вы, мол, девки – это ж мужик чёрной глиной облепился, а вы на него и нарвались…. Тут уж девкам конфуз. Вот они и не поверили. Давай спорить: «Да ты не знаешь… да ты не видел…. А кабы видел, сразу бы понял…. Во – голова! Во – рога! Вот такой рост! Вот такой хвост!». Я, понятно, молчу – не моё дело. Ох, это дело…. Дело было – водой смыло! Вода унесла – ни лодки, ни весла! И куда уносит? Куда всё уходит?
Куда да где…? А в воде! В воде всё тонет! В затоне зеркальном, на дне глубоком. Погляди – увидишь! Я, усмехнувшись, в глубину неподвижной заводи заглянул. Из зеленоватой глади прищуренными голубыми глазами на меня уставился мосластый мужик с костлявым загорелым лицом, с сожжёнными солнцем соломенными патлами и с не так давно отросшей бородой. Бороду я время от времени напрочь сбриваю, как хлопоты с ней возникают, а там – пока ещё не вырастет. Посмотрел я на своё отражение, скорчил рожу и тут же разогнал его, весело булькнувшись в воду.
 Наплавался я – ну, и хватит, пора и честь знать. Лошадка застоялась - обижается, да и солнце совсем скрылось. Негоже в темноте, как тать, в гости являться. Выбрался я из воды, полотенкой обтёрся – всегда со мной – оделся кое-как: вот-вот опять раздеваться,- да и зашагал к мосту, коня уж в поводу повёл. На другом берегу по вёрткой тропинке поднялись  на кручу – вот оно, почему Кроча-то!- вдруг сообразил. Кроча встретила меня ярко-красными, горящими в лучах закатного солнца, черепичными крышами.
 Богатое село – с такой же огненно-красной кирпичной церковью и звонницей, с добротными дворами, с затейливо-резными воротами. По селу с мычаньем шло стадо. Хозяйки встречали коров и все были налицо, только гляди. Я и углядел, кого мне надо. Дара по-прежнему была краше всех. Пышнотелая молодуха, златокудрая, голубоглазая, с весёлым румяным лицом и задорными ямочками на полных щеках – она и к корове-то вышла нарядная: ну, как же! Красоту надо показать! Уж эту слабость я за ней знал: дай покрасоваться – и всё тут! Её розовое, в лучах зари прямо неистово-пунцовое платье притягивало все взоры на улице. Она впустила во двор рыжую корову и при этом мимоходом взглянула на прохожего с конём, в скромном ожидании остановившегося неподалёку. Взглянула – и расцвела! Я успокоился. Всё было как надо.
 Я ответил ей ласковой улыбкой. Но приходилось соблюдать приличия. Я подождал в стороне, пока ещё стемнеет, и прошёл на знакомый двор огородом. Дара уже успела подоить корову. Когда я завёл во двор коня и принялся снимать кладь, она выглянула из двери, торопливо сбежала по лесенке и, всхлипнув, кинулась мне на шею.
Я расчувствовался: «Любит, что ль», - подумал. «Вернулся ко мне, не забыл!- горячо шептала она у меня на груди.- А я ждала – думала, не дождусь! Как же долго тебя не было!». Я был тронут. Надо ж, думаю – любит…. Я приласкал женщину и успокоил нежными словами: «Ждала меня? Да и я тебя не забывал. Вот – как только смог, сразу к тебе. Ты как жила-то без меня? Может, изменилось что? Жизнь-то как?  Всё одна?». Она тесней прижалась ко мне, промурлыкала: «Всё одна. Соскучилась по тебе…». Я ощущал её упругую плоть и любовался цветущей красотой. «И чего,- подумал,- этакая роза – и одна?».  Мысль показалась мне полезной в хозяйстве. «А что,- спрашиваю,- замуж-то не выйдешь? С такой-то красотой? Тяжело ж одной!». Она на миг оторвалась от меня, глянула коварно-заманчиво и плавно пошла водить ладонью мне по краю кафтана на груди – сверху вниз. «А если, - проговорила с расстановкой,- выйду я замуж, ты ко мне приезжать перестанешь – вот и не иду!».
 Я даже растерялся. Пять лет ждала меня! Замуж не шла! Это надо ж! У меня прямо глаза увлажнились – размяк! Смущённо пробормотал: «Что ж мне теперь, жениться, что ль, на тебе. Ты ж знаешь, я не могу…». Она пожала плечами: «Не женись…», - и давай опять кафтан мне рукой поглаживать. Рука - вниз по груди, до кушака - опустилась и вот себе концами его поигрывает. Я загорелся: «Щас-щас! – заторопился, - только коня устрою! Погоди! Я быстро!». Она лукаво подбодрила: «Давай-давай! Поди, голодный – с дороги?». Кое-как наспех разнуздав благородного своего скакуна, рванулся я в дом вслед за Дарой. Она хлопотала у стола и тут же попалась мне. Хохотнув, увернулась, было, да не успела. Я жарко обнял её. Соблазнительная мякоть колыхнулась в моих руках, и я почувствовал прилив того горячего увлечения, какое испытывал к ней в первое время нашего знакомства. Точно молодое вино в голову ударило. Искры по нутру пробежались. Смял её, но, лукаво глянув, она неожиданно вывернулась из рук: «Ишь, быстрый какой, - хлопнула по руке, - успеешь! Давай по порядку. Поужинаем сначала…». – «Тебя и съем!» - задохнулся я низким хриплым смехом и вновь обхватил её. Глаза застлала тёмная волна страсти. Ещё мгновение – и я утонул бы в ней. Но в последний миг мой помутившийся взор пронёсся по горнице и неожиданно уставился в дальний её угол. И в том углу узрел вдруг стоящие там мужские сапоги.  Стоят себе, не таясь - не прячась, - хорошие, новые, ладно сшитые, столичный щеголь не погнушается. Пылкие объятья сами собой разжались, все искры, какие были, погасли, и волны улеглись. Я во все глаза глядел на сапоги. Сапоги мне не нравились. Я кивнул на них Даре: «Это чьи ж такие?». Она на миг замерла, потом пролепетала пухлыми губами: «Работника наняла». Я, хмурясь, разглядывал сапоги. Произнёс мрачно: «Дело нужное, конечно. Работник, значит? Видно, зарабатывает хорошо…». Дара торопливо пояснила: «Я же одна – как мне справиться?», - и в глаза мне заглянула жалобно. Я молчал. Нет, работник – дело нужное. Ну, в самом деле – как бабе без работника? И деньги, видно, ещё от мужа остались. А сапоги – что ж, и работник может заработать, на то и работает…. Только уж больно нахально стоят! Ну, просто нагло! Работнику следует сапоги скромней держать.
 Я взглянул на Дару исподлобья: «И где ж он? Работник-то?». Тут она честно распахнула простодушные глаза: «Да на сеновале спит! Что-что, а это он - засветло!». Так. Работник меня больше не волновал. А вот сапоги….
 Поймав мой взгляд, Дара поспешно предложила: «Я ему на сеновал могу их отнести, если тебе неприятно…». Я неподвижно уставился на Дару, медленно и неприязненно процедил: «А почему мне это может быть неприятно?». Она слегка запнулась, голос дрогнул: «Ну… как скажешь, Алику…»,- и нагнулась к сапогам. Я резко остановил её: « Что ты, что ты! Зачем тебе лишние заботы? Я сам».
  На сеновале я не нашёл ничего интересного. Как я и предполагал, на сене, раскинувшись, храпел детина  необъятных размеров. И сапоги ему явно не подходили. Больше тут никого не было. Захватив сапоги, я вернулся в дом. Дара была растеряна. Она ждала меня с ужином, с угощением – и вдруг эти сапоги, что б их! Я остановился посреди комнаты, упёрся кулаками в бока. «Дару, а, Дару,- сказал очень тихо,- может, мне побить тебя?». Она в изумлении глядела то на меня, то на сапоги, и не знала, что сказать. «Говори, как есть! - потребовал я.- Откуда  они у тебя?  Кто здесь был?». Она вдруг зло взглянула. Помедлив, выпалила с обидой: «Кто-кто?  Брат твой родной! Сам бросил меня – и брата подослал!». - «Да не бросал я тебя»,- пробормотал я ошарашено. Меня как водой холодной окатили. Вот уж не ждал я такого оборота! Как же это я не подумал-то? Впрочем, чему удивляться…. Всё-таки, пять лет…. Я сник. «Чего,- думаю,- обольстился? Дурак оказался…. И к Осике не придерёшься – сам его подвигнул на грех. Он же видит – баба свободна, чего ж ему чиниться?». На Дару смотреть мне уже не хотелось. И сердиться на неё – чего мне на неё сердиться? Ревновать её чего-то вздумал – кто я ей? Чего ей меня ждать?
   А Дару вдруг прорвало, она, точно опомнившись, заговорила быстро и пылко: «Поверь мне, Алику! Я тебя три года ждала! А от тебя ни слуху – ни духу! И вдруг брат твой  приезжает, с добрым словом, от тебя с приветом! И смотрит ласково – молодой да горячий, и на тебя как две капли воды похож! Получается, вместо тебя!».
 Это верно: мы все три брата друг на друга похожи – все говорят. А уж с Осикой и спутать можно – только что помоложе он, повеселее. Я усталым жестом Дару остановил: «Не упрекаю я тебя, не оправдывайся. Как хочешь: нравится брат мой – его принимай. Часто ездит-то? Довольна ты?». Дара кивнула: «Да. Вчера только уехал, три дня гостил – вот, сапоги запасные забыл». Я усмехнулся: «Не похоже на него – видно, голова от счастья кругом! Что – два года уже так?». Она опять молча кивнула. Задорное лицо погрустнело. Я вздохнул с лёгкой досадой и развёл руками: «Ну, что ж! Будьте счастливы, дети мои! Давай корми – да пойду к твоему работнику на сено!». Тут она подскочила, как пружина: «Алику! Я брата твоего только вместо тебя приняла! Оставайся со мной! Я и правда ждала тебя!». Тут я не на шутку рассердился: «Чего?! Брата моего бросишь?! Он к тебе верой – правдой два года ездит – не ленится, а ты его выгонишь? Поссоришь меня с ним? Нет, баба! Уж - коль выбрала – трудись! Или, - добавил едко, со смешком,- замуж иди. Тут всё законно, тут не возражу. Только не за брата: молодому парню ты, всё ж, не чета. За богатого вдовца выходи».
 Этого Дара от меня не ожидала. Она – как, собственно, и я - полагала, что мы вместе проведём этот вечер. Обоих нас постигло разочарование, оба уныло опустили головы. Но я остался упрям и непреклонен. В гробовом молчании мы поужинали, затем я встал, произнёс приличествующую в таких случаях благодарность и направился к дверям. Дара решилась на последнюю попытку: взволнованно приблизилась, положила мне руки на плечи, просительно заглянула в глаза: «Останься! Я… я так люблю тебя!»,- и так, знаете ли, трепетно это сказала – камень содрогнётся!  Может, и любишь,- подумал я про себя,- но остаться у тебя не могу – не взыщи: из-за брата! Во всяком случае, пока не поговорю с ним о тебе: нужна ль ты  ему.
Я молча отстранил женщину и вышел в двери. На сеновале у Дары я не потревожил  работника – отсыпайся, парень! – но лёг близко – что б не вздумалось бабе подкладываться. Пару раз, сквозь дрёму, я слышал тихие шаги у сарая и видел возникающий  в дверях  слабо-различаемый силуэт. Наутро Дара выглядела разбитой, бледной, с обведёнными тёмным глазами. Впрочем, ей это шло не меньше румянца. Красивой женщине всё к лицу. Но меня это уже не касалось.
     Мы простились по-дружески. Её глаза больше не метали призывного огня, и я был совершенно спокоен. С душистого сена наконец-то поднялся заспанный работник – увалень с неотесанной рожей. Распрямил могучие плечи. Молча, не поглядев ни на Дару, ни на меня, не торопясь, поставил на чурбак полено. Крякнув, ухватил топор. Удар был столь сокрушителен – аж земля дрогнула…. Здоровое полено, конечно, тут же пополам. Он - не торопясь – второе…. И себе спокойно-монотонно пошёл их  колоть – в один миг двор засыпал дровами. Я восхитился: «Хорош парень!». Дара недовольно дёрнула носиком: «Дурак только». Она накормила меня, дала хлеба на дорогу. Я взнуздал, навьючил коня, вывел его за ворота, хотел на прощанье рукой уж махнуть – и  вдруг вспомнил:  «Постой,- говорю,- вот, возьми – для тебя приобрёл – в далёком городе Граже ещё год назад – всё надеялся – вот-вот  увидимся. Вот и увиделись, наконец»,-  я протянул ей на ладони  ларчик, она молча взяла и раскрыла. В глаза ей сверкнуло голубыми камнями драгоценное ожерелье – Дара не смогла не поддаться очарованию и залюбовалась. «Носи, - сказал я, -  от меня на память, под цвет твоих глаз – мой дар прощальный».
 С этими словами я вскочил в седло и пришпорил коня. Выезжая на дорогу, с досадой поморщился: «Кажется, я потерял ночлег…». Но я лукавил. Не только ночлег…. Во мне стонал униженный  мужчина.
Меж тем, путь мой, начавшийся с рассветом, уводил меня всё дальше от Крочи. Я миновал  немало  сёл и деревушек и к полудню  разглядел на горизонте  за дальнем лесом сторожевую засеку. Там начиналась земля Гназдов. Я разволновался. Все неприятности прошедшего вечера унёс из моей головы дунувший в лицо ветер с родных полей. Я радостно вдыхал его порывы  всеми лёгкими. Чем ближе я подъезжал, тем выше и заметней становилась засека. И скоро я достиг её подножия. А значит, пересёк границу и ступил во владения  Гназдов. Вышка пустовала, но скоро я наехал на караул. Вернее, он на меня наехал, поскольку я двигался своим путём, а ребятки -  те меня высмотрели.  С двух сторон из лесу на дорогу  внезапно выехали двое верховых, властно окликнули: «Эй! Кто таков и откуда?». Голоса серьёзные, а на вид – совсем мальчишки. Я с любопытством оглядел их - кто ж такие…. И, с удивлением и радостью, узнал одного - только имя не вспомнил. Я его ещё совсем мальцом видал.
 Остановился  я  -  с ними  поговорить. «Так и так,- говорю,- свой я – Гназд -  Аликела, Ликельян, сын Иваники, двор наш против двора Петрики - кузнеца». Ну, кузнеца-то все знают, вот меня – явно запамятовали. Давай вопросы задавать - позаковыристей да на засыпку – это уж как положено: «А вот - сколько братьев, да как звать? А – у Петрики сыновей назови! А как батюшку в храме величают? А второго? А дьякона? А соседей перечисли! А собак! А лошадей!». На все вопросы их старательно я отвечал, но под конец уж не смог удержаться от смеха: «Ну, вы молодцы, ребята! Бдительные вы стражи! Совсем меня загоняли – так и запутаться можно: от родных ворот получить поворот. Я ж пять лет назад дом покинул». Мальчишки поглядели сочувственно, один другому кивнул: «Чего тут думать? Ясно, что сын Иванов – вылитый Осип!». На том поладили.
 На прощанье я спросил их: «Что, Осика-то – вчера, что ль, здесь проезжал?».- «Вчера,- совсем по-доброму уже закивали караульщики,- он вечно – то домой, то из дому! Чаще всех его встречаем!». Я это и сам знал. Узнал только, что сейчас Осика дома. Что ж – кстати! Надо было, думаю, сапоги ему захватить – не догадался…. Жаль. Ходил бы себе братец в новых ладных сапогах по гладкой гназдовой дороге.
 Дорога шла ровная, укатанная, ухоженная – лесами да полями. В лесах  перекликались птицы, звенел май цветущий. Именно в мае наконец-то вернулся я домой. Поля были давно распаханы и засеяны, и уж покрылись юной порослью. Вдали блеснула река. Дорога пошла вдоль реки  и так дальше и шла, до впадения в неё малого притока, и там, на стыке рек, на высоком берегу, и стояла наша крепость. Там-сям по выселкам лепились деревушки, отселялся народ: тесно, да и к полям поближе, но большая часть Гназдов жила в крепости. Там и отец мой, да и я: отстроился я, когда женился. Двор большой, место было. Через  двор от отца у меня дом – хороший дом, крепкий, просторный – для Мелании своей строил и для будущих детей. Она так радовалась, когда мы своим домом зажили да хозяйство завели. Сразу обустраивать его стала – целый день всё хлопочет да песни поёт! Печку побелила, цветами расписала, занавесок понавесила, половиков настелила – время у ней было, никто за подол не держался. При ней в доме было уютно – жить и жить бы. А вот без неё – я входить туда боялся. Да нет, порядок был: сёстры прибирали, меня жалеючи – да на что он мне, порядок этот, да и дом этот – на что он мне? В какой угол ни взглянешь – только и мыслей: вот положено её рукой – а руки самой нет! Бежать и бежать мне оттуда! Корову на мать, на сестёр оставил, благо хлев один общий. Прочую живность им препоручил. Печь не топил, у родителей спал. Да и у них-то я недолго оставался – бродягой стал. Вот уж сколько лет на одном месте не живу. Отлегло у меня со временем. Где-то даже и соскучился. Может, войду в свой дом – не всё ж ему пустовать…. Думаю, что войду…..
  Стройные, сложенные из неотёсанных камней крепостные башни увидел я издалека. Дорога выбежала из леса, и я  сразу залюбовался проглянувшими в туманной дымке серебристо-серыми их очертаньями. Рассказывают, когда-то здесь было полно такого серого камня. Он и сейчас ещё остался по берегам рек, по дальним лесам. Из него сложены все дома нашей крепости, её стены и мост через реку. Но поля расчищают, камень тратят, и сейчас его гораздо меньше, чем в старину. Я сам его возил на волах, когда строился – братья и друг мне помогали. В основание заложили большие плиты, ну, вверху – поменьше. А уж  крыша – та черепицей крыта. Такой дом три века простоит. Тогда молебен отслужили, освятили  его. Угощеньем  дело отметили, новоселье справили  -  полный дом  гостей  набился. Молодая хозяйка всех обходила, всем подносила - от счастья вся светилась. Её дом! Приданное своё всё напогляд выставила. Всё, что в девичестве наработала, всё расшитое – кружевное - нашлось теперь, где разложить. Поначалу-то у нас лавка в клетушке была. Ах, весела да радостна была Меланья. Её радостью и я радовался. Да и горд был – вот, дом построил. Хозяин. В своём доме жить нам стало спокойней,  никто нас не тревожил. Любви стало больше, и любовь – ярче. Хотя казалось бы, куда ж ещё! Но вот, значит, было, куда! «Не трави себя, Аликеле,- мысленно сказал  я себе,- сколько можно об этом! Беги от этих дум. Не пускай их в себя!». А как не пустишь? Кто ж их остановит? Я встряхнул головой, пришпорил усталого коня. В один миг домчался до крепостных ворот.
     У крепостных ворот сидел на брёвнышке старый сторож: тут был свой караул. Ворота были раскрыты, но сторож, кряхтя, поднялся, подошёл. И, приглядевшись, узнал. Знал он хорошо нашу семью. И я его знал. Старый  Флорика  всегда на виду. Он ещё больше постарел – это было заметно. И всё ж это был ещё крепкий старичок – такой иных молодых переживёт. Мне он обрадовался – и не только со скуки. Добрая старость всегда рада молодости, а меня он помнил ещё молокососом. Я спрыгнул с коня, от души поприветствовал его, расспросил о житье-бытье, о сыновьях – о внуках. Поговорил с ним порядком – старик был доволен: «А ты,- сказал в свою очередь,- забыл, поди, родное гнездо – сколько лет у нас не был! Небось, уж как гость себя чувствуешь - приживёшься ли?  Или ты на побывку – и опять в путь?»  Я  задумчиво пожал плечами: «Не знаю, дед! Как сложится.  Может, и поживу сколько–нибудь  –  но, конечно, рано ли – поздно, уеду: начато много, завершения требует. У меня ж – в Поке, Здаге – промыслы налажены. И в Засте, Плоче – молодцы мои сидят, до самого Лепинга работа-торговля идёт – только успевай».- «Это что ж за такой за Лепинг-то?».- «А град в земле немецкой».- «Ишь ты! В немецкой. Ты что ж, так и будешь птицей перелётной?». - «Пока – да. Сам знаешь, незачем мне на одном месте сидеть». -  «Да ты бы о родных подумал – старятся,  тебя не видя – а жизнь назад не повернёшь».- «Так вот и навещаю – видишь, приехал».- «А, так это ты навещаешь! А я думал, ты домой вернулся!». Старик с упрёком головой покачал, добавил: «Ну, ты давай, к отцу-то поторопись, заговорились мы с тобой.  А то, неровён час – человек ты занятой, - спохватишься – да от ворот скорей назад, мол, дело не ждёт…», - сказал так больше в шутку, не зло. Но и не без основания. Шутке я посмеялся, со стариком простился. Было у меня желание поделиться с ним, с добряком, заботой своей – тем, три дня назад возникшим чувством тревоги, что и по сей час не покидает меня,- да не стал:  чего долго у ворот торчать, да и говорили больно в шутку.  Покидая Крочу, я объяснил эту тревогу ожиданием тех неприятностей, которые затем и подтвердились. Но сколько ж об этом переживать? Я уже почти не сердился на Дару, а тревога осталась. А у меня есть такое – по опыту знаю: если засядет что в душу – жди, Аликеле, будет тебе!
Что Дара? На свете много красивых женщин и без Дары. На чужбине знавал я многих. Нет, не обманывал их – знали, что я к ним не навек. Девиц я обходил – это для меня запретно–свято, на это я не посягаю. Замужних дам – тем паче: ради чего башку подставлять? Мужик для дела башкой рискует, а женщина…. Что может быть глупее ссоры из-за женщины? Мужики мёрзнут на дорогах, попадаются на нож лихим людям – женщину защищают родные стены. Мужики мрут – женщины остаются. Их много, тех, чьи мужья не удержались на гребне жизни – но ведь и любой из нас может с того гребня свергнуться – в тартарары…. И жена его достанется  другому….
В таких рассуждениях ступил я в долгожданную гназдову крепость. Мысли быстро мелькают в голове человека – куда быстрей, чем мощеная витая улочка ложится под копыта коня. Пока до отцовского дома добрался – и о жизни подумал, и вокруг себя разглядел всё – отметил…. Почти не изменилось ничего – так, по мелочи, кое-что построено было – кое-что снесено. За каменными оградами цвели яблони. Полдороги мне никто не попадался: народ в такой час был при деле, по улицам не бродил. Но ближе к дому я услыхал далеко за спиной томное мычание и встревоженное блеяние: в крепость возвращалось стадо – над крепостными башнями полыхал закат. Уже у самого родного забора стал замечать я выглядывающих из своих ворот хозяек, поджидающих коров, и мать свою увидел так же в воротах. Я чуть не столкнулся с ней, когда, спешившись, собирался ввести в ворота коня. Замерев, мгновение мы смотрели друг на друга, ну, а там…. Что может быть трогательнее встречи матери и сына после пятилетней разлуки?! Не хватит  ни слов, ни восклицаний!  Ну, разумеется, мать пала мне на грудь и покрыла  слезами и поцелуями сыновнее бородатое запылённое лицо. Разумеется, попеременно ахая и повторяя: «Сынок!», она и расспрашивала меня сразу обо всём, и при этом слова не давала сказать. И, разумеется, на её вскрики тут же из дому выскочили все, кто в тот час  там был -  все племянники и невестка, и, конечно, мой старый отец.  Сказать, что мне были рады – значило, не сказать ничего. Ну, а я – я просто плыл в волнах счастья – утлый, битый о скалы челнок,  вернувшийся в родную заводь….
  Отец и мать, конечно, слегка постарели, но выглядели ещё очень бодро. Матери тут же пришлось отвлечься от упоения встречи с сыном и впустить во двор двух коров, которые обмычались у ворот. На какое-то время в семье воцарилась молочная тема: мать доила коров, а невестка кормила своего новорождённого. Тут я заодно и узнал, что у брата родился ещё сын. Нет, грех жаловаться: нашей семье положительно везло на мальчиков. Мог бы и у меня быть….
     Мы с отцом остались с глазу на глаз – он удовлетворённо оглядывал меня и улыбался с родительской гордостью. Налюбовавшись сыновней статью, потрепал меня по плечу: «Ну, рассказывай, как жил – бродяга!» - и чуть обернувшись, глянул на дверь: «Сейчас бабы на стол накроют». Мне что ж рассказывать – всё как есть рассказал: событий много, но все примерно одинаковы, все деловые, и ничего значительного. Но, конечно, порассказать было что: всё ж в разных краях побывал…. Да и не рассказы – венец моих странствий. Казна золотая! Её и вытряхнул пред отцом на стол. Столько ещё не привозил.
      Отец потрясённо молчал. «Да. Сила», - задумчиво пробормотал, наконец. Пожевав губами, произнёс погодя: «Да. Это ты молодец…. Тут тебе равных нет…. Счастья бы тебе ещё…»,- в голосе была горечь. Я не ответил. Стал об их жизни-здоровье расспрашивать. Вошла сияющая мать, поставила на стол крынку с молоком, подала ложки да плошки. И вся семья к столу подсела. Домой вернулась старшая племянница – и, конечно, тут же мне на шею: помнит меня, возился я с ней. Но только тогда она щенком пушистым была – а тут вошла – я обомлел: высоченная и почти невеста! Еле узнал: «Боже мой! Ты ли это, Токлу?! Только по детям и видишь прошедшее время!». Уже когда стемнело, в дверях показался могучий кряжистый мужик – мой старший брат. «Эх!»,- только и выдохнул он, увидев меня. Да шапку оземь! Да обниматься! Ну, а как обнялись – сразу силушки друг  друга пощупать захотелось: кто каков стал! Ну, и, шутя, схватились – да и завалились, чуть стол не зацепили - мать только руками всплеснула. Отец обоих хлопнул по спинам: «Ну-ну, сынки! На вас дети глядят». Дети глядели во все глаза – восхищённо. Восьмилетний Никелики сын, чумазый, вихрастый, без двух передних зубов, искрясь от гордости, отметил: «Папка здоров! – быка свалит!».  На два года старше дочка тут же вскинулась: «А дядя, зато, смотри что привёз!»- и горделиво головкой покрутила, искоса глянула в стоящее в простенке между окон наше большое зеркало – я ей, как большой, привёз блестящие бусы, теперь на ней надетые, и она прониклась ко мне трепетным почтением. Всю семью я наделил подарками, никого не забыл – даже кроху новорождённого: соску привёз – из немецких земель - чудная какая-то: гнётся, мнётся, кусается, качуком называется! Во!- что бывает! Прослышав – от Флорики, конечно – о моём прибытии, заглянул и Северьян. Человек он свой – но деликатный. Мы, ясно, друг другу обрадовались, в бока попихались – но, видя домашнее столпотворение, довольно быстро он откланялся, подмигнул мне озорным синим глазом: «Зайди, как сумеешь!». И прав он, конечно – в первую очередь всё внимание – родителям нужно! С ними и провёл я весь вечер, и, понятно, ночевать у них остался: что мне за радость к себе идти? Уж совсем, было, укладываться стали – смотрю – мать начала хмуриться да на окна поглядывать. «Да дитя, что ль? Придёт!», - успокоил её отец. И был, разумеется, прав.
     Уже в глубокой темноте явился Осика. Осторожно дверь приоткрыл, крадучись в горницу ступил. «Не спим! Шагай веселей!» – весело крикнул ему брат. Осика шагнул и удивлённо дёрнулся, увидев меня. Я алчно ждал его. В бока его лупить не стал и по спине не заехал – даже не привстал ему навстречу. Сидел себе, развалившись на лавке, скрестив руки на груди, и выжидательно поигрывал пальцами. И сладко-сладко улыбался…. Вся семья в недоумении поглядела на меня и примолкла. Один Осика ничему не удивился и, обречённо поникнув головой, подошёл ко мне с вежливой покорностью.
       «Здравствуй, братец», - тихо и ласково поприветствовал я его. Он с упрёком взглянул на меня и, опустив глаза, пожал плечами: «Здравствуй». Я крепко ухватил его за ухо и довольно ощутимо потрепал: «Поди, знаешь, за что?». Он опять пожал плечами, равнодушно буркнул: «Ну, знаю….». Я  вздохнул: «Ну, коли знаешь – пойдём, потолкуем…. Заодно и лошадок проведаем…». Осика вновь пожал плечами. Он не возражал – проворчал только: «Могли бы и завтра – а сейчас бы молока похлебать…, выспаться бы…»,- он мечтательно вздохнул. Я почувствовал угрызения совести – в самом деле, чего напал на парня?  Но потом спохватился и решил быть строгим – всё ж  паршивец порядком нагадил…. «Ты что ж мне ночлег-то испортил?»,- пристыдил я его, лишь вышли мы за порог. «Да не портил я!»,- загорячился он вдруг, порывисто обернувшись ко мне – и тут запнулся…. Помолчав да поразмыслив, добавил уже спокойнее: «То есть, я, конечно, его испортил – но я не испортил его, даю слово!»,– он даже руку к сердцу приложил в порыве искренности. Кажется, голова моя мягко покачнулась в своём основании и медленно поплыла  кругами. Я приостановился и воззрился на Осику.
«Да ты не смотри на меня так,- зауверял он меня изо всех сил,- я тебе правду говорю. Там – попробуй, испорти!». Ещё задумавшись, ударился в подробности: «То есть, сначала я и сам думал, что испортил…. Ну, стыдно было, конечно. Но, думал, уж не исправишь – а вину - потом искуплю…. Ведь как получилось: послал ты меня, заехали мы с  Кесрикой в Крочу, постучались к твоей красавице. Да мы ведь похожи с тобой. Она в двери выглянула, ахнула, прямо с порога на шею мне кинулась – вся розовая такая, Кесрика чуть не помер – в плечо мне вцепился…. Чего ж? Хороша Дара. Кесрика потом шутил, мол, тебе эта Дара – дар от брата. Вот Дара эта в дом нас пригласила, накормила – напоила: хлебосольная она у тебя, хозяйственная. На шею уже не кидается – видит, что ошиблась. Смотрит только во все глаза. А потом как заплачет! И плачет, и плачет! Жалко!
Я ей всё ласково стараюсь – мол, так и так, сударыня–лапушка, братец тебя помнит–любит, поклон-привет тебе передаёт. Она ещё горше в слёзы: «На что мне, - говорит, - его поклон-привет? Мне он живой нужен!». Я с ней так и этак – успокаиваю, уговариваю. Получается же, виноват: притащился - не тот – красивую женщину расстроил. Вроде, значит, обижаю…. Ну, ты же меня знаешь! Не могу я женщину обидеть! Да ещё красивую! Для меня женские слёзы – в сердце нож вострый! Я уж Кесрике рукой махнул: вали, мол, на сеновал – не до тебя…. Он и свалил. А я Дару твою утешил. Ну, никак иначе не получалось!
Как утешил – расцвела она вешним цветом, так стала обхаживать! Обещанье бывать взяла с меня. По имени не называла – всё словами ласковыми…. Ну, стал я бывать – раз зовёт-то. Тебя же нет! Чего ей страдать – в вешнем-то цвете! Приедешь, думаю – договоримся. Сапоги вот забыл – не выспался. Не даёт спать, понимаешь! Отрабатывай постой! Сапоги, небось, нашёл у ней?». Я кивнул в растерянности. Потом усмехнулся: «Сообразительный! Ты, брат, знаешь – давай со мной за дело берись – пора уж, хватит тебе на пустяки рассыпаться. Потянешь: догадливый. Не сразу, конечно – приглядись сперва». Он охотно кивнул: «Давай. Я не против. Чего сапоги-то не привёз?». - «Да не знал, дома ли ты. Сам заезжай. Я на сеновале ночевал – тебе уступил, раз такое дело. Она говорит, ты частый у ней гость – вот сам сапоги и забирай. Чего? Хорошие сапоги, ладно выделанные, мягкой коричневой кожи –  ради одних сапог заехать можно». Осика глянул с интересом. Помолчав, заметил: «У меня – чёрные». Тут и я глянул с интересом: «Ах, вот как». Мы довольно долго молчали, выжидательно глядя друг на друга. Потом Осика сказал спокойно: «Да, оно так…. Я сам нарвался однажды. Приехал – у ней уж сидит какой-то… из Харт, кажется. Ну, и я зашёл – на улице мне ночевать из-за него, что ль? И ничего – не порубились. Так что ты зря на сеновале спал». Мы понимающе молчали. Чего ж тут скажешь? Но было грустно.
      Мы проведали, подладили лошадей, постояли возле конюшни. Я с досадой пробормотал: «Чего это сапоги-то все у ней забывают?». Осика не удивился вопросу. Вздохнул: «Что ж. Красивая женщина. Нас-то с тобой не различила – видно, запамятовала. Похожи, но всё ж не так, что б…. Может, и ещё там кто похож…. Вот и запуталась женщина. И сапог полон дом – поди, разбирайся, где чьи…. Всех не упомнишь. А жаль. Красивая». Под конец мы даже пошутили: «Вот она, Кроча-то! Сокрушила…. Укоротила…». Я вспомнил, что сдуру о женитьбе Даре брякнул – аж плюнул, до чего противно стало! Оба набили табаком трубки. Дым заструился в синее небо.
      В преддверье лета небо всегда синее. Ветра не было. Ночь была тихая и светлая. По крепостным улочкам разливалось благоухание рай-дерева. И соловей пел. Всё, как положено в майскую ночь. Как я мечтал вернуться сюда, вновь ощутить цветенья все и ароматы. Всё, что было в детстве. Всё, что было, когда юнцом украдкой взглядывал на Мелану и мечтал поймать её ответный взгляд. И никуда это не уйдёт. И никогда это не умрёт. Только вместе со мной. Но отчего же это необъяснимая тревога не покидает меня? Я попыхивал трубкой и думал, что, может, сейчас, с этим дымом и выкурю из души всю тревогу. Нет ей причины. Я благополучно вернулся домой и нашёл здесь всё в наилучшем состоянии…. Не встретила меня неожиданная весть о чьей либо смерти, о каком либо несчастье…. А всё остальное – в радость…. Я рад встретившим меня родным-близким, рад увидеть места, мне столь дорогие. По этим улочкам когда-то ходила Мелания. И двор, и сад под окнами – всё связано с ней. И почему мне раньше невмоготу глядеть на это было? Вот – время прошло – и всё это вызывает тёплые чувства. И почти не болит. Так только – чуть-чуть…. «Зайду завтра в свой дом,- пообещал я себе, - как там? Что я за хозяин, что дом свой забросил? Не гоже…».
    «Слушай, -  спохватился брат,- а не пора ль домой? Я есть хочу. И спать». Я поглядел на него, согласился: «Да, конечно… - и неожиданно для самого себя вдруг произнёс, - со мной что-то случиться должно. Что-то будет…». Осика оторопело глянул на меня. Произнёс довольно неуверенно: «Да брось ты…. Не бери в голову. Мало ль чего покажется?». Я кивнул: «Можно и не брать…. А все-таки что-то будет…». Брат потряс меня за плечо: «Брось! Пойдём! Тебе с темноты да с недосыпу мерещится!».
Впотьмах прошли мы в горницу. Отец с матерью уж улеглись. Старший брат с семейством к себе ночевать ушёл – через двор о другую сторону отцовского дома. Мне мать постелила у окна на лавке. Ах, что за счастье завалиться в родном доме в заботливо устроенную для тебя постель! Ох, мама! Я ж маленьким был когда-то! Было же это! И что это со мной? Старею я, что ли? «Спать, дурак! – приказал я себе, и добавил уже ласковее, - спи, Аликеле! А то, пожалуй, додумаешься до того, чего бы не стоило…. Смотри – наломаешь дров! Таких дров!». Сквозь сонную мглу виделся мне Дарьин работник, ловко щёлкающий дрова на чурбане. «Эх, дела бы так щёлкать да заботы улаживать! - позавидовал я, - славный у Дары работник. И на что ей этот, в коричневых сапогах, понадобился? И сколько ещё сапог, если поискать, найдётся у ней в доме?». Разноцветные сапоги встали стройными рядами, бравые и дружные, как солдаты на параде. Дарьин работник хватал их лопатоподобными пятернями, чётко укладывал на середину чурбана и мощно крушил огромным топором. Мысли стали путаться и сплетаться диковинными узлами. Уплывал вдаль прошедший – утомительный и насыщенный – день, и на смену ему шёл новый – что-то он принесёт? В окно синело мне ночное небо. Я глядел на него, покуда не сомкнулись зеницы. Я ещё не знал, что меня ждёт.
................................................................
 
 
 
 
Отзывы на это произведение:
Шангин Сергей
 
06-02-2009
18:20
 
А думаю, что вчитаются ваши читатели, Ля. Надо было с первой части начать, тогда бы сомнения меня не мучали.
 
Шангин Сергей
 
14-03-2009
07:47
 
Ну, вот - перечитал заново первую часть и могу ответственно сказать, что написано замечательно: слово за словом вьется, образы сочные рисуются. Поймал себя на мысли, что написано таким образом, словно не про себя читать нужно, а вслух рассказывать. И повествование плавное, напевное, льется и льется, завораживает, захватывает и за собой зовет все дальше и дальше. Хорошо написано, пойду дальше читать, что там с Аликой случиться должно.
Татьяна Ст
 
16-03-2009
22:05
 
Спасибо, спасибо! Вероятно, я Вас разочаровала - насчёт того, что должно случиться? Вы чего-то другого ожидали?
 
Шангин Сергей
 
17-03-2009
05:18
 
Нет, Ляля, не разочаровали - читается действительно с интересом. Несмотря на все замечания высказанные в следующей рецензии, сама ткань повествования захватывающая, а судьбы героев интересны. Сейчас в голову пришла мысль, которая всякий раз ускользала - говоря о плавности повествования, я думал в этот момент о реке, столь же размеренно и величаво плывущей мимо читателя. Но вот река сузилась, закипела перекатами и водоворотами - сцены с Дарой, встреча с Ликой, да и многие другие, - и снова выплеснулась на простор спокойного повествования. Вы хороший рассказчик и язык ваш живой, образный, чувственный.
 
Татьяна Ст
 
18-03-2009
11:11
 
Да... Хорошее сравнение... "...вот река сузилась, закипела перекатами и водоворотами...". Замечательно! Спасибо.
 
 

Страница сгенерирована за   0,166  секунд