Псевдоним:

Пароль:

 
на главную страницу
 
 
 
 
 




No news is good news :)
 
 
Словари русского языка

www.gramota.ru
 
 
Наши друзья
 
грамота.ру
POSIX.ru -
За свободный POSIX'ивизм
 
Сайт КАТОГИ :)
 
литературный блог
 
 
 
 
 
 
сервис по мониторингу, проверке, анализу работоспособности и доступности сайта
 
 
 
 
 
Телепортация
к началу страницы
 
 

Татьяна Ст

 
 
 
/В то светлое раннее утро... /продолжение/ (2) "Назавтра было воскресенье..."
 
 
 
  .................................................................... .
    Назавтра было воскресенье. День чудный, праздничный – с детства любимый. Как в детстве когда-то, с утра уж пахло пирогами –  постаралась мать. И для праздника, и для сынка долгожданного!
    Отоспался дома я всласть: ничто не мешало. Колокола церковные разбудили. И весёлый голос отца: «Ну, что ж это вы, ребятки! На службу ступайте – не дело отлынивать! В честь приезда особо следует».
     Мы послушались. Мы вообще мальчики послушные были. С  родителями не спорили. Да и верно – в воскресенье куда и ходить, как не на службу. Для чего оно и есть – воскресенье? Грехов много – хоть бери в пригоршни да тащи – избавляйся! Да и не в пригоршнях – за плечами не унесёшь, на телеге не увезёшь! Короче, встали мы с братцем, на дворе у колодца умылись, в цветно-платье обрядились – и пошли в храм.
   На самом высоком месте над рекой стоит он – весь белый стройный, золочёными куполами сверкающий, на версту вокруг видимый. Стоит наша церковь, что белая лебедь с высоко поднятой на гордой шее-звоннице головкой-маковкой в золотой короне. Далеко на всю округу слышен благовест колоколов её. Стоит церковь на широкой площади. Все улицы к ней стекаются. По улицам народ валом валит. В день воскресный всяк в церковь спешит. Идём и мы с братом. По пути друзей-знакомых встречаем. Узнают меня, приветствуют, по плечу хлопают: «Аликела к нам пожаловал! Сколько лет, сколько зим! Да где бывал? Да что видал?». Что ж – я знал – уважали меня….
    Со всеми я раскланялся, со всяким перемолвился, каждому руку пожал. Пока до храма дошли – с кем только ни увиделись…. Вон Патика, эвон Захика, там Таржика, тут Ермика…. О! Хартика! Ярика! Зотика! Все семьями, все принаряжены. Посмотреть любо-дорого! Цвет Гназдов налицо! Откуда-то слева Кесрика вывернулся, Осику по плечу ударил, мне руку протянул. Пошли мы втроём. А вот Северики что-то не было нигде, как ни старательно я глазами шарил. Ни его, ни жены. И только уже в храме у самого амвона – туда и не протолкнёшься – увидал я вдали мелькнувшую его русую голову. Успокоился – всё в порядке….
    Службу отстояли мы усердно. Хорошие у нас службы, дружные. И священник важный, и дьякон голосистый. И весь храм поёт – батюшка благословляет. Золотом всё кругом сияет, пламешки свечные из тьмы его высвечивают. С малых лет полюбил я это горящее из черноты золото. С малых лет любовался-радовался теплу-яри его. Согревает да тешит – уж таков человек – с руками-ногами, головой глупой, душой грешной. Грешен я, конечно, но служба за сердце трогает. Каюсь. Грехи мои – это женщины. Сколько раз давал я себе слово – обходить их. И держался. Не ездил. Но всё – до первого ночлега. Там уж Оно тебя не спрашивает – само без тебя действует…. Жрёт да лопает – тебе кости бросает…. Над тобой же и хохочет во всю свою пасть клыкастую. Поди, поспорь с ним!
   А хор звенел, щемило душу. И выходило так, что всё ж можно с собой совладать, можно беса отогнать, потому что так торжественно звучит литургия, и с нею – вот он, близок – мир горний, и вот – Господь…. Тяжек и страшен его крест. Но нет другого пути. Нет - другого. Удавился же Иуда….
   Понурившись, стоял я в храме, терзаемый раскаяньем. На литургии ведь как? И терзаешься, и счастлив одновременно. Кто его знает, как это получается…. Но вот омывается душа радостными слезами…. Очищается…. А потому с хорошими мыслями вышел я из храма. Тому и погожий майский день способствовал. Солнце лучами в глаза ударило – аж с земли меня приподняло. Свежий ветер в лицо пахнул – я ж к облакам взлетел, крылья выросли! Птицы в чистом небе гомонят-перекликаются, вокруг народ что море полное – плещет-рокочет…. Поискал я глазами Северику – нет, далеко! Ладно, думаю, успеем-увидимся. Не стал его ждать. Пошёл к матери пироги есть.

   Я даже помню, с чем пироги были. Я вообще этот день весь помню. Весь, во всех подробностях и оттенках – последний день прежней моей жизни. Начало его было светло, беспечно и радостно – конец его накрыл меня валом огненной лавы, как вулкан. Я знал это, был готов – и все ж не уберёгся….
   В начале дня – благодать одна…. Пообедали по-семейному, в честь праздника позволили себе, расслабились – но скромно: с этим строго! И наговорились, и повеселились за столом, посмеялись-распелись! Сестрицы с зятьями заглянули, справа да слева соседи пожаловали – два деда да два старших сына – остальные поскромничали. Сёстры на братца не наглядятся, соседи – не нахвалятся. Я хвалу ту принимаю – подарки раздаю…. Это уж как водится: раз после разлуки домой вернулся, да с удачного дела, да от внимания – уважения, гость, почитай – должен был! Я это знал и заранее запасся. Всем сестрам – по серьгам: это правило кто ж нарушит? Соседям – тоже побеспокоился: с таким-то грузом приехал! И дедам, и сыновьям, и для хозяек с дочками не пожадничал – щедрый был на радостях…. Одной моей сестры не было - младшей – так получилось в тот день. Ждал я всё, Северика заглянет, - а нет и нет его…. Совсем, думаю, захлопотался. Или ещё, может, забота какая…. Забот всегда полно…. Что ж – обременённый семьёй хозяин…. Это я свободен - ветер залётный…. Отобедав, отдохнув, сам к нему пошёл.
    Идти-то недалеко было. Соседи мы были. Но не напрямую, а с угла на угол. Ворота у него выходили на другую улицу, да мы друг к другу не по улице ходили – по дружбе в щель лазили. А что б в щель куры не бегали – козы не забредали, доской её задвигали.
    Поди ты устрой лазейку к соседу, который с тобой с угла на угол. А вот сумели, устроили…. Отторговали у двух ближних соседей по полсажени, изгороди сгладились, получился узкий проулок – как раз человеку пройти. Или протащить чего.
    Таскали – и часто. На то и хозяйство. Свой своему всегда в помощь. И жёны дружили. Чаще нас за всякой мелочью – одна к другой. Собирались всё калитку сделать, да так и не дошло… Жены не стало. Я уехал. В общем, отодвинув ту самую, сверху на один гвоздь прибитую доску, какая висела здесь и несколько лет назад, перелез я через нижнюю обвязку и попал к Северике во двор, где когда-то дядька Габрика царствовал, а теперь вот сын его….
    Всё было тут как раньше. Ну - заметил я - друг навес перенёс, крышу подлатал. Две яблони подросли. Кусты разрослись. Но это понятно – время идёт…. Старый дом стоял незыблемой цитаделью. Всё как при Габрике.
    Габрике дом достался от отца, тому – от деда. Три поколения трудились. И дом на славу стал. Ни у кого такого не было. Я уж про красоту не говорю - чего там: каменный дом под надёжной крышей, сплошь увит диким виноградом, окошки составлены из мелких цветных стёкол. Через такое окно глядишь - из глубины зелёной виноградной чащи как из крепостной бойницы – и мир Божий пред тобой весь радужный, необыкновенный. Смотришь – и всем чудесам веришь. Белый свет раем кажется.
    Я себе тоже так сделал. Мелании нравилось – ну, и я уж… для неё-то! Хотя у меня дом был попроще – в три лета поставил. Например, не было у меня такого глубокого камнем выложенного погреба, как у Северики. А в том погребе – второго, поменьше, про который не все знали. Всяко в жизни бывает – понимал это дед Габрики, когда не пощадил на тот погреб сил и здоровья…. И завещал не болтать о нём.
    Крепкие двойные двери были в доме, крепкие железные засовы. Всё это имело смысл. Все Гназды крепко строились. Сколько веков вражий натиск выдерживали! Кто-то из гостей пошутил однажды: «У вас,- мол,- у Гназдов, что ни дом, то крепость. Каждый двор – редут боевой. И женщины у вас такие же: сколько ни осаждай, не возьмёшь». Про женщин – это все знают. Такая слава идёт. Если девушка из Гназдов – про неё и в голову никому не придёт сомневаться. Это дело надёжное. Гназдовские девы и башни друг друга стоят и в поговорку вошли. Потому принято у нас на своих жениться. Не прогадаешь. Да и союз верней, родня ближе….
    Поднял я голову, поглядел на башенку, венчающую крышу дома у Северики. Эта башенка грозной не казалась – так, дому макушка. Но я знал, что в лихую годину сослужит она службу. Крепко сложена. Семья в ней укрыться могла, оборону держать. На самом верху виднелись смотровые окошки. Пониже жильё было. При Габрике Северика там обосновался, туда жену привёл. А сам Габрика не в башне - в горнице жил со своей красавицей. Впрочем, и у Северики красивая была жена. Добрая и милая. Понравилась же она ему – значит, стоила того. Мне она тоже нравилась. Я хвалил его выбор, очень был рад за него. И не сомневался, что жить они будут душа в душу.  Так и жили.
    Женился он на четыре года позже меня. А дети сразу пошли. В тот же год. Правильно. Чего медлить? Пока молод-здоров – подымай потомство! Так что к нынешнему моменту было у него четверо детей. Погляжу сейчас, что у него там  подросло да что народилось…. Вряд ли старшие помнят меня – малы ещё были…. С такими хорошими мыслями ступил я на порог знакомого дома.
    Последнее предупреждение было мне на этом пороге. Я взялся рукой за скобу двери – открыть – и тут заколебался. Я вдруг понял, что входить мне не следует, нельзя. А надо вернуться назад – и, глядишь, обойдётся. Успокоится душа, жизнь тихо потечёт дальше. Ещё можно было спастись…. Я почти уже отступил, и назад обернулся, и от двери руку отвёл – но потом мысли всякие пошли…. Так. Глупость. Как же это я друга не навещу, да и делай, мол, дело, коль начал, ну, и совсем уж неумное – вот, пришёл и, как дурак, вспять повернул. В общем, много пустяков.
    Пустяки – пустяки, а пересилили – вошёл я…. Толкнул тёмную дубовую, с железными накладками дверь, в просторных сенях оказался. Их сеней три двери вели – в клети, в погреб да в горницу. Чего мне по клетям шарить? Я – в горницу. В горницу дверь была добротная и войлоком обита – что б зимой тепло не выдувало. Но сейчас пора летняя. Печка, правда, топилась – догорала. Каша в ней томилась. Хозяйка на дворе скликала кур – я слышал её спокойный добродушный голос в настежь раскрытое окно. А по всей горнице разливался сладостный и нежный аромат ландышей. Его разносил лёгкий ветер из окна. Ворох ландышей рассыпан был по столу. Капли росы дрожали на влажных листьях. Весь стол заставлен был горшками и крынками, некоторые из них – полны цветами. Цветы бережно брали и расставляли по крынкам две удивительно изящные и нежные руки с очень тонкими запястьями. Движенья их были округлы и плавны. Это движение и заметил я первым делом, едва только приоткрыл массивную дверь и осторожно заглянул в горницу. В следующий миг взгляд мой скользнул чуть выше и обнаружил продолжение плавным ручкам. На фоне солнечного окна, в искрах света, я узрел слегка склонённое к цветам лицо. Оно было неясно, туманно, то высвечено яркими пятнами, то погружено в темноту…. Я разглядел лишь прерываемый солнечными блёстками изящный росчерк профиля.
     Это и был мой конец. Но тогда я этого ещё не понял. Просто оторопел от неожиданности, обнаружив в мирной и спокойной горнице своего друга, женатого человека и отца малых детей, волшебное существо в лучах, цветах и ароматах. И пытался понять, откуда оно. А посему раскрыл дверь и вошёл.
     Вот тогда всё и произошло. Мне навстречу глянули такие глаза, что солнечный свет вдруг стал темнее ночи, а пол под ногами закачался подобно корабельной палубе, и, накренившись, перевернулся как потолок. Мир вокруг тяжко ухнул и пошел ломаться и крушиться до самого своего основания. Мир исчез. Куда-то исчезло сердце из груди…. Ах, вот оно – разбитое, расколотое - брошено к лёгким девичьим ножкам и истекает кровью среди её ландышей.  А её сердце… я ещё не знал тогда, что носил её сердце в своём заплечном мешке все эти пять лет… а, может, и всю её недолгую жизнь. Но я уже понял, что случилось то, что должно было случиться…. О чём предупреждал меня мой Ангел-хранитель…. Нам нельзя было встречаться…. А мы встретились. И теперь уже ничего нельзя исправить. Ничего.
    Мы, задыхаясь, глядели друг на друга. И когда, наконец, воздух начал возвращаться в мои лёгкие, а кровь кое-как заструилась по жилам, я еле смог прохрипеть:
        - Кто ты?
        - Я Лака…,- пронеслось в ответ её слабое дыхание.
    Это вконец потрясло меня:
        - Как – Лака? Полактия?
    Да, на меня смотрела Полактия, та самая, покойная красавица-жена покойного Габрики. В какой-то миг я испытал суеверный ужас. Только эта Полактия  была очень юной. Для этой Полактии в моей перемётной суме лежала красивая кукла. Я как-то забыл, что детки имеют обыкновение подрастать….
    Сколько же ей? Помнится, она родилась через год после нашей с Меланией свадьбы…. И, значит, ей ещё нет пятнадцати…. Конечно… дитя ещё…. Но в куклы, верно, уж не играет. Во что же играет она? Может, собирает по лесам ландыши-травы для приворотного зелья…? Иначе, почему не могу я теперь отвести от неё глаз, не  могу благоразумно уйти из этой горницы и никогда больше сюда не возвращаться…?
        - Лаку…, - еле слышно прошептал я, - что ж ты со мной сделала….
    Она глядела на меня во все глаза и ничего не отвечала. Но я и сам понял: ничего она не делала. Она просто все эти годы ждала меня и – вот – дождалась…. И как теперь нам с этим быть?
    Так стояли мы оба и молчали. Сколько – не знаю. Минуту. Час. День. Год. Время исчезло. О том, что день идёт к концу, я узнал по отблеску в её глазах огненного заката за окном, отчего глаза её стали, как светящийся янтарь. «Опять закат, - подумал я, – как много всего происходит именно на закате…». И ещё всякое смутно пришло в голову…. Что такое закат? Исчезновение. Смерть дня. Гибель солнца. Преддверье ночи. А может, не смерть дня. Может, наоборот: день смерти. Ведь было же это уже в моей жизни.
    Я выдохнул, спросил Лаку:
        - Помнишь мать-то?
    Она кивнула.
        - Похожа ты на неё….
    Она опять кивнула:
        - Да, я знаю. Все говорят. Только она красивая была.
    Тут уж я искренне засмеялся:
        - Ну-ну…. Это что, разница?
    Мы по-прежнему глядели друг на друга, и она не заметила вопроса. Впрочем, я понял, откуда это: девочку боялись разбаловать. И никто не заметил, что она уже большая. С девочками это случается….
    «Ну, похвали же её! – защёлкал хвостом бес внутри меня, - тебе выпадает случай! Распиши ей поцветистей её красоту – и ты её купишь!».
    Я легко сыпал женщинам комплименты. Зачем скупиться там, где ничего не стоит быть щедрым? Потому обычно льстивые слова у меня на усах не висли – от зубов отскакивали! Балагуристый был – а тут не смог…. Не потому, что язык к гортани прилип – хотя и это имело место, но с этим при усилии сладил бы – а просто… что тут скажешь? Что она меня в землю по уши вогнала? Не поймёт…. Девица…. Соловьи-розы нужны…. Что? Скажу - глаза, мол, у тебя красивые? Да какие тут красивые! Да это вообще не глаза – это пропасть разверстая! Морская пучина бездонная! И падаю я в эту пучину с жёрновом на шее…. А жёрнов тот – шут его знает, что он такое…. Любовь, похоже….
   Судорожно разлепив рот, выхлестнул я из себя совсем другое:
        - Ты что же, Лаку,- помнила меня все эти годы? Думала обо мне? Как же это? Ты ж маленькая была….
   Она слабо улыбнулась, слегка наклонив набок голову. Пожала плечами.
        - А я, - признался я с растерянным  вздохом, - не ожидал…. Я ведь почти забыл о тебе. Теперь-то не забуду! - последние слова я произнёс с тяжёлой страстью, как поклялся.
    Она опять чуть улыбнулась и прошептала едва слышно:
        - Я знаю….
    Всё она знала, хоть и не было ей ещё пятнадцати. Греха только не знала. Вот я, грешный, и свалился на её невинную голову….
   Мы стояли по разные стороны горницы. Ландыши так и остались лежать неразобранным ворохом.
   Снаружи послышались весёлые шаги, которые я ни с чьими не мог спутать. Мысли метнулись, в них замелькали, перемежаясь, и радость, и досада. В голове пронеслось предательское: «Не надо бы, что б друг догадался…». И тут же сам себе я удивился: «А, собственно, почему не надо, что б он догадался?». - «А потому, - сказало что-то чужое внутри меня – то, что поселилось в душе вот только что, только сегодня, сейчас, здесь, - потому, что друг твой благоразумнее тебя и, в отличие от тебя, не потерял голову…». Во всяком случае, именно в тот момент я впервые отвёл взор от глаз Лаки.
   Северика распахнул дверь и застал меня стоящим у порога. Я обернулся к нему и, как ни был взволнован и потрясён, обрадовался ему от всей души. Да и как можно не обрадоваться этому человеку, его открытому простодушному лицу, широкой доброй улыбке?
   Мы обнялись.
        - Ну, наконец-то встретились! – засмеялся он.- Это ж надо! Бок о бок живём – а два дня мимо ходим! Вот – Кесрика меня под конец замотал…. Еле отбился, понимаешь….
   И переключился на сестру:
        - Что? Увидал куклу? Видишь – выросла…. Вся – в мать, - искристые глаза подёрнулись печалью. Помолчав, добавил:
        - Отец души не чаял….
   Я сочувственно сжал его руку.
   Он ободряюще хлопнул меня по плечу и вздохнул:
        - Ничего, всё заживёт….
   Я искоса глянул на Лаку. Её глаза были широко раскрыты, она смотрела просто. На мгновение в зрачках мелькнула скорбь – и тут же растворилась в тёплых лучах, как лёгкая тучка в солнечном небе. Она почти не сталкивалась со мной взглядом, но я постоянно чувствовал её пристальное внимание.
        - Ну, что ж, - спохватился друг, - вечереет, у нас гость – ужинать пора.
    Обратился к сестре:
        - Ты чего ж это не нарядная? Воскресенье! Иди, оденься да на стол накрывай.
    Я впервые за весь вечер взглянул на её платье, но увидеть ничего не успел – столь стремительно исчезла девушка за дверью. Только по лестнице башмачки зацокали. Я знал – там вход в верхнюю светёлку, ту самую, в башне. И сразу пошли в голову мысли всякие: девы-башни гназдовы поднялись грозно, девушка в знакомой мне до мелочей светёлке, платье одевающая-снимающая. Я не смотрел на ту дверь – чего смотреть. Я знал, что за ней. Ждал только – вот-вот выйдет! И какая будет? А вдруг в ней что изменится! А вдруг станет не такая! Не так будет глядеть! Не то сердцу говорить! В голову вступил леденящий страх. А вдруг совсем исчезнет! Не выйдет больше! А я – уже не могу без неё! Она нужна мне, как воздух! Ждать стало невыносимо. Я не сразу воспринял восклицание, ко мне обращённое. Рассеянно повернул голову. В горницу спокойно вошла и радостно приветствовала меня Вела, жена Северики.
   Вокруг неё стояли на крепких ножках и хмуро смотрели на меня три мальчика, старшему из которых было десять лет. Большой уж мальчишка. Басика. Крестник мой. Не помнит меня? Да ведь и я б его сразу бы не узнал, если б случайно встретил. Зато Вела не изменилась. Только раздобрела, стала ещё краше – белая да румяная. Лазоревое платье под стать ясным глазам. Золотая коса вокруг головы уложена, кружевным платом убрана. Улыбка добрая, слова сердечные. Рада мне! Ещё б ей мне не радоваться – я ж любимого мужа друг и брат молочный!
   Сразу захлопотала. Со стола крынки с ландышами – долой, на подоконник. На стол – скатерть, на скатерть – блюдо с пирогами,  из печки – каши горшок да гуся, да огурцов солёных из погреба – это уж старшенького послала. Когда Лака сверху спустилась, ей осталось лишь плошки-ложки подать.
        - Долго ж ты, сестрица, - заметил брат и оглядел её с ног до головы.
        - Да, - добавил растяжисто, - на такое, конечно время требовалось! Всё, что было, нацепила?
   Он явно подтрунивал над ней, это была его манера обращения с сестрой. Может, его задевало, что она, не успев родиться, так быстро выросла, и ему хотелось призадержать её в детстве…. Скорее всего, обычно девочка этого даже не замечала, но сейчас брат её смутил. Она смешалась, зарделась. И тут же успокоилась: я смотрел ласково, одобрительно. Я доволен был возможностью, не скрываясь, её рассматривать – раз брат сам привлёк к ней внимание….
   Я и рассматривал, и с удовольствием, потому что это было необычайно приятное зрелище. Это была стройная и очень красивая девушка в ярко розовом платье, с тонкой, перехваченной, как у осы, талией, и весьма оформившаяся, несмотря на свои неполные пятнадцать.
   Ну, да…. Явно, в простодушном порыве девочка вывернула сундук, так ведь для меня же….
   На ней были надеты, вероятно, все её бусы, запястья и кольца, в длинные чёрные косы вплетены все имеющиеся в обиходе ленты, на голове красовался расшитый венчик-налобник, какой носят девицы….
   Но это не портило картины. Все это ладно сочеталось и делало её действительно очень нарядной. А главное, глаза! Глаза по-прежнему смотрели мне в душу, и я не мог оторваться от них.
   Мелькали отсчитанные минуты – их было немного, но уж сколько есть…. Что ж, лови, Аликеле, минуты своего счастья, ибо счастье даётся по чуть-чуть…. Вот уж и кончилось.
        - Ну, я вижу, - оборвал Северика последнее мгновение, - гостю нравится.
   Он был простодушен, как и сестра. Тут же позвал:
        - Глянь-ка на моё прибавление!
   На мальчика показал, в юбку Велы вцепившегося. Не отходит от матери, куда мать – туда он. А на меня косится.
   Я улыбнулся, подмигнул ему, языком поцокал – где там! Только встопорщился! Я ему из кармана потешку раскрашенную достал. Не! Неподкупен! Посмеялись мы, отстали от него.
        - Три года уж, - добавил Северика, - это Викеника. А Степику помнишь? - он повернул меня в сторону среднего. Семилетка смотрел исподлобья, но с любопытством.
        - Что? – моргнул я ему. – Вот, знакомься! Дядька у тебя есть такой…. Свой буду!
    Я подарил ему лошадку. Я с собой к Северике мешок подарков притащил, да только сейчас и вспомнил…. Раздаривать стал, как за стол сели и первый голод утолили. Стал из мешка доставать, любезно преподносить – хозяину, хозяйке, ребятишкам, что ещё не додарил…. Много всего! А вот как до сестрицы дошло – смешался…. Куклу, что ль, ей дарить?
   Я за столом, гуся кашей заедая, только за ней и наблюдал, только о ней и думал. Помалкивал, другу на вопросы через силу отвечал. Не замечал он, встрече был рад. А девочка едва ложкой шевелила да глаз на меня не поднимала. Один раз лишь взглянула. Да мне этого раза сполна пришлось! На ужин весь и на потом хватило! Запело-защёлкало внутри! Как же это, думаю, ландыш ты мой нежный, расцвёл ты, когда и под каким листом?
  Я всё думал, с чем бы обратиться к ней, и как бы невзначай задал вопрос:
        - Где ж это Лака столько ландышей собрала?
  Чего спросил? Чепуху какую-то…. Но только это и сумел придумать – кое-как вставил в беседу с Северикой да с женой его. А Лака обрадовалась, с удовольствием отвечать стала:
        - Утром ходила к Старой Гари, там у нас теперь сплошь ландышевые поляны…. Столько ландышей нынче! Из-под каждого листа глядят! Идёшь по лесу – ногами задеваешь…. Аромат! Голова кружится….
        - От ландышей не кружится, - заметил практичный Северика, -  наоборот. От лесного духа голова крепче, мысли яснее.
  «А у неё кружится, - подумал я про себя, - ты, Северика, сестру окружил бы заботой-вниманием как потерпевшую, потому что с этого дня жизнь её осложнилась, и придётся ей трудно. И голова у неё будет теперь кружиться, и не только от ландышей. С ней случилось то, роковое. Как и со мной…».
  Но ничего этого я, понятно, не сказал. Я вообще чувствовал, что совершаю нечто непоправимое. Я лгал своему другу. Первый раз в жизни.
  Я осторожно взглядывал на Лаку и, конечно, в мыслях видел её своей – это уж сразу происходит, чувство близости возникает мгновенно, никуда не денешься. Не святой я.
  И всё ж, стиснув зубы, сам себе и про себя, я твёрдо сказал: «Ты удержишься». А когда я так говорю себе – я выполняю.
  Конечно, потом, ночью, взбудораженный, я не мог заснуть, горел и задыхался на постели…. На такие муки обречены все влюблённые, и грех мне жаловаться.
  А в доме своего друга позволить я себе такого не мог, постарался быть твёрдым, как скала, прилагал неимоверные усилия, дабы не выдать себя. Кое-как справился.
  Ужин закончился. Но беседы продолжались. От меня ждали рассказов о путешествиях, о событиях в прошедшие пять лет. И мне было, что поведать. При других обстоятельствах соловьём бы залился…. А тут вдруг скуп на слова оказался – и сам удивился. Не говорилось мне.
  Ну, рассказал что-то нехотя. Северика расспрашивать стал – чуток разболтал меня. Вспоминать мне не хотелось, в мыслях девушка была. Она сидела напротив, через стол, и глаз с меня не сводила – за беседой могла себе позволить.
  А я не мог. Не мог я в открытую лупиться на неё. А тянуло.
  «Увидеться бы наедине…» - пришло в голову. Тут же одёрнул себя: «Удерживайся!». - «Удержусь! – сам себе возразил. – Не посягну! Мне полюбоваться бы да ласковых слов пролить поток медвяный. Не сдерживать…». - «Прольёшь, пожалуй…,- дразнился мой собеседник,- такого напроливаешь!».
   Лака нежила мне сердце золотыми лучами любящих глаз.
   «Молодость переменчива, - подумалось мне, - будет ли она так глядеть на меня спустя пять лет».
   Именно столько мне оставалось для выполнения обета, во всеуслышание в храме мною объявленного.
   Не могло быть и речи о сокращении этого срока. Страшен гнев Божий. Но и гнев разъярённых Гназдов не лучше. Родовая честь, понимаешь…. А уж Северика-друг… и помыслить жутко! Уезжать надо. Да куда ж я уеду от неё? Ноги тут же назад принесут.
    В тот вечер неприлично долго засиделся я в гостях. Никак уйти не мог. Всё как-будто ждал чего-то. А чего сидел, чего высидел? Всё больше молчал. Северика-то мне всегда рад, так ведь он не один – жена с детьми. Детям спать пора.
    Вела особо с нами не беседовала – некогда ей. К младенцу несколько раз отходила. Показала мне его, вернее, её. Хорошенькая беленькая годовушка на меня удивлённо глянула с маминых рук и тут же маме в плечо рожицу спрятала. Ката. Катерина. Вот ей и подарил куклу. На будущее. А Лаке?
    На счастье, задержались у меня неподаренными младшей сестрицы серьги – их и преподнёс я красавице – два серебряных колокольчика, те самые, которые она потом всегда носила. Знал бы – рубины ей привёз. Ну, уж что было. С сестрой, думаю, потом разберусь, ещё соображу, пошарю в тороке.
    Прикинул я этак к Лаке рубины горящие и вдруг запнулся, чуть по лбу себя не хлопнул. Какие рубины, Аликеле! Опомнись! Кто ты такой! Золото и рубины дарят невестам…. Ну, бывает, жёнам…. Ну, понятно, любовницам…. А тебе в скромной твоей юдоли надлежит серебром обходиться. Не заносись…. Эта девушка – сестра твоего друга. И только! Так что завяжи покрепче кошель – не тебе её жать-наряжать!
    Подумав так, проглотил ком в горле, подавил вздох в груди. Глаза отвёл – в окошко уставил. А голова сама собой свесилась.
        - Свесил голову-то чего? - Северика потрепал меня по спине. И добавил сердечно:
        - Не грусти, дружок! Всё образуется!
    В первый момент я чуть руку его не сбросил. Всегда понимал меня друг, а тут… чего болтает?! Досадно, стыдно было, а главное – горько…. Но, поразмыслив, я согласился с ним. Да, верно. Образуется. Вот только – что?
    В ответ на добрый жест его пробормотал смущённо:
        - Поздно уж…. Уходить мне пора….
   Пора, Аликеле! Давно пора тебе уходить! Уж поздно, стемнело за окном. Вела детей спать увела. И Лака в светёлку свою поднялась. Нечего тебе больше тут делать.
    Сидишь ты с другом за убранным столом…. И вроде как ждёшь чего-то.
    Не жди, не будет тебе. Не спустится Лака вниз. А друг твой в кулак зевает.
        - Ну, бывай, - поднялся я, наконец, - засиделся чего-то. Хорошо у вас. Не уйдёшь….
    Северика довольно улыбнулся. Мы расстались.

    Всю ночь метался я и обнимал пушистую перину – приданное моей Мелании. Принесла мне когда-то молодая жена перину в дом….
    Перина – одна из утех супружеской жизни. Женатый человек спит в перине. Холостой – в соломе. Про то шуток много и присказок. Без перины – невеста – не невеста, замуж не возьмут. Потому у девок первая забота – перина с подушками. Сватам на проверку, на обозрение выставляется. Вперёд всех прочих достоинств. И, конечно, Мелания моя в перину меня уложила. Уложила – да и покинула.
     Нынче впервые за столько лет спал я на своей постели. Ещё засветло побеспокоился. Про Лаку ещё не знал тогда…. Дом раскрыл, проветрил. Перину женину на солнце вынес. Подержал в руках, лицом ткнулся. Всё, что было на этой на перине – всё вспомнил. Горька перина пришлась. Сердце щипнула. Была жена – остался ворох пера. Ни к чему мне, холостому, в перине спать. Не по чину. Ан, выбирать не приходится. Есть вот – значит, твоё…. Ну, выволок её, сердешную. На забор кинул. Там мать с сёстрами подключились – помогли, жильё в порядок привели….
    И нужно ж мне в этом доме в первый раз ночевать с Лакой в сердце…. А Мелания ласково глядела на меня из каждого угла и с каждого предмета. И я с нежностью беседовал с ней, сетовал и целовал нежные руки, в светлые любящие глаза её заглядывая. «Дорогая-любимая,- шептал,- видишь, со мной несчастье! Что мне делать? Пожалей меня, обними мою бедную голову, прижми к своей груди! Нет! Не прижмёшь! Далеко ты! Один я!». И я всё комкал перину, ища у жены утешения. Я знал – она жалела меня – там, в высях заоблачных. Здесь же, на земле – царила Лака. Её существование опаляло меня, как язык пламени. Жарким суховеем сушило. В жару и в бреду приснился мне сон.
   В сияющем белом небе ярко-оранжевое солнце. В пустоте и недоумении, между небом и землёй, слегка раскачиваясь, мы стоим вдвоём с Меланией на верёвочной лестнице и крепко за неё держимся. Жена – на ступень выше. Я подсаживаю её, придерживаю и оберегаю. Верёвки под нами напрягаются. Я понимаю, сколь ветхи и ненадёжны они. Страх наполняет душу. Я ступаю ногой на следующую ступень и чувствую, как та медленно расползается при этом. Нога скользит в пустоту. Я вцепляюсь руками в верхние верёвки. Те натягиваются, содрогаются, и я холодею при мысли, что могу уронить жену. Лёгкий подол её платья с шелестом бьётся вокруг меня, обхватывает мои руки. Я держусь на одних руках – ноги проваливаются всё ниже. А выше – Мелания ступить не может, потому что и та ступень превратилась в размочаленную ветошь. Сбоку от неё вьётся – плещется на ветру красная лента. Я присматриваюсь и вижу, что она не одна – лент много. Они крепко вплетены в фалы, и полощутся, как флаги – красные, белые, малиновые, розовые. «Ага, - соображаю я, - фалы потому не рвутся, что укреплены такими лентами…». А что, собственно, лента для веса двух людей? Но во сне всё чудно. Я пробую улучшить наше с Меланьей положение. Я хватаю прядь ближайших лент, скручиваю в жгут и прочно привязываю к фалу.
    Лент всё больше. Нам уже не страшно. Мы связываем лентами нашу лестницу и поднимаемся по ней. Мы восходим всё выше, и Мелания впереди меня. На ней лёгкое розовое платье, голова скрыта в потоке разноцветных лент, на спину спадают две чёрных косы. Слабое недоумение шевелит мой рассудок – отчего у белокурой Мелании на спину спадают чёрные косы? Недоумение тут же гасится озарением. Я вспоминаю, что так было всегда. У неё всегда были такие чёрные косы в лентах, только я почему-то забыл об этом.
   Мы всё поднимаемся. Я возношу пред собою красавицу в розовом, придерживая её за тонкую осиную талию. На ней множество бус и запястий на руках, а в руках – огромный ворох трепещущих росистых ландышей. Ландыши рассыпаются из её рук во все стороны, и число их всё растёт. Вокруг нас – поляны ландышей. Мы идём по этим полянам рука об руку. Деревья расступаются, принимая нас под свои своды. Сквозь листья склонившихся над нами ветвей ослепительными полосами бьют косые лучи солнца. Солнце бьет в глаза. В лучах его вьются цветные ленты и рассыпаются ландыши. Цветные ленты складываются в стеклянный узор полураскрытого окна.
   То окно, возле которого стоит постель, глядит на восток, на восходящее солнце. Как и много лет назад, солнце будит меня с петухами. Для того и поставили здесь постель, ещё тогда, давно, когда только обживались в новом доме. С тех пор и стоит. Ничего здесь не менялось. Пусть стоит, память хранит. Ничего не нарушу. А мысль была: всё переставить, переделать, начать жизнь заново! Пришло в голову этим утром. И больно, и легко на сердце было. Но спохватился, осадил себя – не тронь! Не твоё! Не тебе менять!
   Тоскливо подумалось: как же не моё? Я всё влюблённый взгляд девушки вспоминал-смаковал…. Дудки! Моё, выходит! Весь день этот взгляд пред глазами туманился. Весь день дурной я ходил. Но дурь дурью, а понедельник – не воскресенье. Понедельник праздно не проводят. А потому узорно расшитый голубой кафтан, в котором вчера, в гостях, пред девушкой красовался, до следующей недели в клеть за холстину повесил. Сермягу натянул, рукава засучил. К семейному труду подключился – двор на всех трёх братьев один, одни и заботы.
    Все мы, дети одного отца, в общий котёл работаем. В хозяйстве всегда работы много. И мне, понятно, после пятилетнего отсутствия, хочется свой вклад внести, семье помочь. Сын есть сын. Не барином к отцу вернулся – работником. Да и безделья стыжусь.
    Из нас троих только старший, Никелика, оставаясь дома, в поле работал. Хлеб мы не сеяли – у соседей купить могли. Но прочую нужность держали – всего не накупишь. Огород там, скотину…. Да сарай прохудился, да у хлева крыша просела…. В общем, завертелось колесо – трудовые будни.
   Работал молча, старательно, но мысли мои пребывали в том дворе, что соседствовал нам с угла на угол. Оказываясь рядом, бросал за забор осторожные взоры. Надежда вспархивала на лёгких крыльях и тут же, не удержавшись в полёте, грохалась оземь. Не мелькал за изгородью прекрасный стройный силуэт. Не подходила девушка к ограде. И права была. Гнать и гнать нам друг друга из сердца!
   Сказал так про себя – и своему же слову изумился. Это ж надо так сказать! Нам – из сердца…. Получается, сердце у нас – одно на двоих? И, пожалуй, не поделить нам его пополам. Не разочтёмся. Увязли.
   Ближе к вечеру всё чаще стал я тыкаться в смежный Северике угол двора. Всё больше находил там неотложных дел. Мысль о том, что за весь день я так и не увиделся с прелестной своей щепочкой, повергала меня в уныние. Я стал зол и пару раз огрызнулся на Осику. На Никелику не посмел. Это с детства на всю жизнь в голову заложено. Отец потирал руки, довольный нашей работой, поскольку крышу мы почти справили, остались пустяки. Мы закончили работать на вечерней заре, и, последний раз бросив за забор тоскливый взгляд, со вздохом отправился я к матери ужинать. Окошко башенной светёлки, где должна бы пребывать девушка, выходило на другую сторону, на соседнюю улицу, в небольшой сад перед домом. Но к нам глядела узкая бойница с винтовой лестницы, и на неё-то я и надеялся. И тщетно.
   В отличие от вчерашней ночи, эту – после уматывающей работы – провёл я, как положено трудящемуся человеку; закрыл глаза и раскрыл глаза – но раскрыл в ответ на петушиный крик и яркое солнце в окне. В этот день крышу сарая закончили, стали хлев разбирать. И вот тут понадобился четвёртый человек. Я чуть не подпрыгнул. Не стал ждать, пока братья решат, к кому обратиться – кинулся к Северике. Может он – не может, дома ли, занят ли – мне бы только повод зайти. Нашёл я его раньше, чем мне хотелось бы. Не успел к дому подойти – он навстречу, искать не надо. А уж что б в дом сунуться – совсем ни к чему. И на помощь он сразу пришёл – два раза звать не пришлось. Как приладили всё, я со слабой надеждой спросил его – может, мне ему в чём подсобить? Даже не спрашивал – откровенно, внаглую набивался в помощь…. И тут не вышло! Отказался он наотрез:
        - Что ты, - говорит, - у себя завершай! У меня сейчас нужды нет….
   Вся седмица так прошла. Шесть дней не мог я ни к другу заглянуть, ни издали на девушку поглядеть. Не показывалась она. Ни с той, ни с этой стороны. Несколько раз находил я случай по соседней улице, мимо ворот Северики пройти. По двору, по улице по всей жадно глазами пошарил. В окно поглядел. Да бестолку! Вспомнилось мне, как шестнадцать лет назад Меланью я так караулил…. И совсем недавно это было. Вон и дом тот стоит, как стоял. За две улицы отсюда. Отец и брат её там, заходили в гости в воскресенье. И липа-то та – цела ещё! Та самая. Под которой встретились, наконец.
   Задумался я, загрустил, потом головой тряхнул! Чего вспоминать? Мучиться только. Прошло всё. Не баламуть души воспоминаниями, Аликеле! Когда оно на дне лежит-хранится, о себе не напоминает – вроде и нет ничего, вроде и легче. Чистая, светлая душа становится. Любить может. Вот – опять караулю…. Не думал, что может со мной такое случиться.
    А лучше б не караулить тебе, Аликеле…. Лучше б, с роднёй повидавшись, поскорей убраться тебе восвояси. Дел у тебя много, забот хватает. Есть чем заняться от греха подальше. Вон лошадка твоя ржёт - зовёт тебя – скучает, к дороге привыкла. Застоялась лошадка – мало выезжаешь её. Всё под заборами рыскаешь. Ты Габрику-то почаще вспоминай. Строгий был дядька. Задал бы тебе плетей!
   Стал думать о Габрике – и расцвёл. Вот что надо! Кладбище наше посетить, могилу дядькину навестить. И уместней мне это с сыном его сделать. Ну, и с дочкой, понятно…. В ближайшее воскресенье. С тем и пришёл я к Северике  в субботу, накануне всенощной.
   В такое время к кому хочешь можно запросто в гости зайти, а уж к другу-то…. В такое время люди дела завершают, в церковь собираются. Вот, зашёл. Честь по чести. Может, в церковь вместе пойдём. Чего не пойти?
   Зашёл я к Северике и был вознаграждён за все муки. Красавица попалась мне у самой двери.  В тёмном дверном проёме  внезапно распустился розовый цветок на высоком стебле – девушка, было, выпорхнула из полумрака сеней на вешнее солнце, да вдруг назад шатнулась, замерла, заколебалась на пороге. Качнулась, придержавшись за дверные косяки. И всё ж решилась – шагнула вперёд. Вот и увиделись.
   Тут же мгновенно приподняли и захлестнули обоих волны безудержного счастья. Опять не нашлось сил глаз оторвать друг от друга. Так до утра могли бы стоять, да дружок из небытия вызволил. Вывернулся откуда-то – мы тут же в разные стороны шарахнулись. И слова-то молвить не успели. Впрочем, я что-то такое сказал ей. Упрекнул её с тоской:
        - Ловка же ты прятаться, души моей царица…. Измучила за неделю.
    Вот всё. А она и вовсе ничего ответить не смогла. Пришлось мне на Северику переключиться. Да я и рад бы ему был, кабы не рухнуло на меня это… неотвратимое-то…. Теперь все другие люди в тень ушли, в тягость мне стали. Все мысли-чувства к ней к одной, ветке майской, устремились. Такая вот напасть.
   Северику я поприветствовал, конечно, по-дружески, но рассеянно. Еле слова нашёл для разговору. Ну, в храм его позвал, и про отцову могилу спросил. Пока разговор наш строился, у ворот движенье послышалось.
   Мы оглянулись – две девушки. Понятно. Подружки. Нам поклонились, Лаку зовут, смеются, машут ей:
        - Пойдём с нами на службу!
   Братец ей тоже говорит:
        - Хочешь – с нами, а хочешь – с подружками пойди….
   Помолчав, с опущенными глазами, она тихо, но твёрдо сказала: «
        - Я с братом пойду.
   У меня сердце запрыгало. Мысли всякие замелькали. Закружились вихрем, но потом уравновесились. В самом деле, что это мне возомнилось. Ну, пойдёт со мной в храм – а на большее не решится. И пойдёт-то ещё оттого, что укорил. Уймись, Аликеле! Порадуйся выпавшему тебе свиданию – и будет с тебя.
.................................................................... ...
 
 
 
 

Страница сгенерирована за   0,021  секунд