Псевдоним:

Пароль:

 
на главную страницу
 
 
 
 
 




No news is good news :)
 
 
Словари русского языка

www.gramota.ru
 
 
Наши друзья
 
грамота.ру
POSIX.ru -
За свободный POSIX'ивизм
 
Сайт КАТОГИ :)
 
литературный блог
 
 
 
 
 
 
сервис по мониторингу, проверке, анализу работоспособности и доступности сайта
 
 
 
 
 
Телепортация
к началу страницы
 
 

Татьяна Ст

 
 
 
/В то светлое раннее утро.../продолжение/ (3) "Шиповник..."
 
 
 
 


.................................................................... ...
    Подружки упорхнули без тени обиды. Может, к другой девчонке поспешили. Девичник вечно сбивался гуртом, как идти куда. Все друг за друга цеплялись, вместе держались – и веселей им, и уверенней. Как одно стадо. А мы семейно собрались, чинно в храм пошли. С женщинами и детьми.
    Вела Катерину свою мирно-спящую у груди несёт, средний сын ей сбоку за юбку держится, младшего Лака за ручку ведёт, а старший сын – при отце, рядом, как большой. Лестно ему. И я, грешный, при дружке, о другую сторону. Мне всех сладостней. Я схитрил, попридержал мужскую половину – дам вперёд пропустили. Как в Явропе.
     У нас не принято, но и не запретно. Да и забавно – есть, о чём пошутить. Так идём; выход, как картинка. А мне одна радость – впереди меня мелькают плавные плечи. На высокой шее – изящная головка, отягощённая густыми плетеными волосами, вьющимися по спине. Кручёные пряди свиваются со складками  шелестящей юбки, похожей на распущенный цветок шиповника. Нарядная юбка доходит до щиколоток, и из-под неё попеременно мелькают круглые пятки маленьких ног, обутых в открытые туфельки. Мелькают – и дразнят-влекут. Ну, мочи нет! Это я в храм иду, бесстыдник…!
    Не с тем в храм ходят. И на службе не с тем стоял. Забыл, где я. Перед глазами – розовая статуэтка. И ничего больше. Однако ж глядел осторожно – в открытую не пялился. Всё больше – боковым зрением. Вроде как в сторону. Ну, и увидел.
    В стороне стоит себе Кесрика. Тоже не пялится и будто невесть куда смотрит. А я пригляделся и вижу – он сам  не свой…. Мнётся, вьётся, хочет подойти – не знает, как.
    Ой, как не понравился он мне! Ко всем моим невзгодам – ещё и этот! Повнимательней стал разглядывать я народ: может, ещё кто вертится? Других не заметил, но из-за Кесрики растревожился.
    Нашёл глазами Осику. Тот спокоен, время от времени поглядывает на дружка с укором и жалостью. Я ещё подумал про себя – как это получается: вот и молчат, и не глядят открыто – а мне со стороны всё видно, как на ладони. Может, и меня кто вычисляет? Посдержанней надо….
    Весь вечер я о Кесрике думал – избавиться бы от него. Делом выгодным соблазнить - где-нибудь подальше. А что б взялся покрепче – стремя ему подержать да в седло подсадить – авось увязнет…. Стал я такие места в голове перебирать – не смог найти подходящее. Так и промаялся полночи.
    На следующее утро опять так же в храм собрались. И опять я с куколкой встретился. Да, мельком-кувырком, а всё ж…. Показалось мне, поторопилась она выйти, как меня увидела. Так ли это было? Пожалуй, что так. Долг долгом, а тянуло её ко мне – вот и вышла, не удержалась.
    Я, конечно, случаем воспользовался – наградил её потоком нежных слов. Ничего не придумывал – от сердца шли. Сам собой мёд с языка закапал. Но капал недолго – опять помешали нам. Правда, успела она мне что-то ответить. Неважно, что. Что-то нежно-трепетное.
    На упрёк мой ответила, мол, думает обо мне.  Да не в словах дело. Что мне её слова? Мне чувства её нужны. И чувства были. В глазах читались, словами подтверждались. И за руку взял – подержал, пальчики поперебирал, быстро к губам поднёс.
    Казалось бы, что мне Кесрика, если мне от девушки  благоволение. А засел он мне в голову – беспокойство и тревога одна.
    Кто ни знает: юность легкомысленна – уж такое её свойство. А у Кесрики предо мною преимущество: свободен он. Хоть сейчас под венец!
    Может, и попусту я тревожился, но когда шли домой из церкви, замелькал Кесрика что-то уж совсем близко. Северика увидел его и с досадой поморщился. Украдкой указав на него, обратился ко мне: «Выручи, друг! Возьми ты его на себя, уведи, придумай предлог. Опять он ко мне тащится. Надоел – невмоготу уж!».
    Ну, что ж. Это пришлось мне по сердцу. Я взглянул на Лаку – в глазах её стояла тоска. Я с большим воодушевлением отделился от семейства друга и подкатил к Кесрике самым ласковым манером. «Здорово, дружище! – запанибрата по плечу его потрепал. Это должно было ему польстить: всё ж я старше, авторитетнее. Он отвечал мне, конечно же, вежливо, но все слова, жесты и взгляды усиленно маскировали прорывающееся наружу раздражение. Я другого и не ждал: я ж помеха ему.
   Не обращая внимания на горячее его желание отделаться от меня, я обхватил его за плечи и повлёк за собой, осыпая его потоками соблазнов:
        - Дело у меня к тебе, Кесарие. Я тут подумал, к кому с  этим обратиться – решил, больше всех ты подходишь. Пойдём к нам обедать – за столом всё обсудим.
   И далее, утягивая его к себе в гости, предложил я ему такое дело, которое никогда бы в жизни ему не доверил, не будь на свете Лаки. Ладно, думаю, была - не была, даст Бог, не навредит, а кто знает, может и впрямь сумеет. Если сумеет – у меня кусок отхватит. Ну, и пусть!
   Затащил я его на обед, и за столом мы всё это обсуждали. Осика только глазами моргал – я ж ему обещал. Я и его обнадёжил – ничего, браток, тебя не обойду! А пока Кесрику в дело введу – вы ж друзья. Вместе их – нельзя, должен один быть в ответе. Кроме того – нет смысла: Кесрика на дружка всё переложит и сбежит. Говорили мы об этом долго. И Осика при нас был, тоже на ус мотал.
  И Кесрика заинтересовался, конечно. И парень он смекалистый. И всё он вроде уразумел, я уж думал – дело решённое. Но как только понял он, что надо немедленно за это браться и аж в Засту ехать – враз назад откатил:
        - Нет-нет, так не могу!
        - Постой, - попробовал я прижать его, - мы же, вроде, договорились….
        - Ничего я ещё не обещал!
        - Но ты подводишь меня. Я на тебя надеялся.
        - Вон, Осипу предложи!
    Тут Осика не выдержал, аж плюнул. Вскипел, в сердцах проговорился:
        - Эх, кабы мне! Такое дело из-за сеголетки бросаешь! А там и смотреть-то пока не на что – одни лупалы! Когда ещё подрастёт!
    Кесрика упрямо набычил голову:
        - Ну, это ты не задевай!
    Осика ещё не остыл, выпалил вдругорядь:
        - Не складывается ж у тебя! Ну, и брось!
    У Кесрики потемнели глаза и сжались челюсти:
        - Сложится!
        - Да не улыбается даже! - взвился Осика.
        - Заулыбается! - свирепо прохрипел Кесрика, так, что мне даже страшно стало.
        - Ну, ребята, вы уж не бросайтесь друг на друга. Мы, вроде, о деле говорим, - попытался я их успокоить. – А ты, Кесрика, подумай. Если вопрос о невесте, да ещё такой, что не улыбается – так тут тебе удача в руки сама идёт. Возьмёшься за дело, потянешь, и если вытянешь – с победой вернёшься! Победителей любят. Серьёзным человеком будешь, с большими деньгами. Деньги женихам – первое оружие.
    Кесрика не был бы Кесрикой, если б вдруг взял да согласился. Он угрюмо молчал, опустив голову и положив на стол два полупудовых кулака. Он был оскорблён. Осика уже отгневался и почувствовал себя слегка виноватым. Поймав его растерянный взгляд, я поспешил на выручку:
        - Ты подумай, Кесарие! Я ж не чужой человек, добра тебе желаю....
    Тут мне стало очень, очень стыдно.
    Скрывая смущение, торопливо добавил:
        - А девицам скучать надо давать! Девицы – они, когда соскучатся – добрые бывают….
        - Уведут же! - простонал Кесрика, хватаясь за голову.
        - Прямо уведут! – проворчал Осика, - из люльки унесут. И кукол захватят.
    Я с некоторым удивлением слушал высказывания брата – чего городит? О ком толкует? Не разглядел предмета? Неужели он не видит, что за сестра у Северики?
    Но, как позже я понял, он действительно этого не видел. И не он один. Северика тоже не видел. Привык. И многие соседи привыкли. Своя. Обычная.
    Кесрика вот разглядел. Открытие сделал. Но тоже не сразу. Такой уж случай ему вышел.
    Это я потом от друга узнал. Как оставил я Кесрику в превеликом раздумье на попечении Осики, так к Северике поспешил – уже под конец дня. Ну, сразу и задал ему интересующий меня вопрос – когда и как ссыпался Кесрика на его – и на мою – голову.
    Северика только рукой махнул:
        - И не спрашивай! Знал бы я, что так случится – никогда б в жизни его тогда с собой не позвал бы!
        - Ну-ка, расскажи! - напористо потребовал я. Он поморщился:
        - Чего тут рассказывать? А просишь – изволь. На Светлой седмице было. Я сестре, понимаешь, подарок такой на Пасху сделал. Она девочка хорошая, старательная, помогает во всём жене, малышку нянчит. Ну, я и решил поощрить…. Она давно просилась в Торжу на ярмарку её с собой взять – наслушалась от других…. Что ж, праздник, я собрался и её с собой взял. Но одному ехать накладно, да и боязно с девочкой, дороги тревожные. Я и позвал, кто подвернулся – вот, Кесрика…. Телега моя, от каждого по лошади.  Вот и съездили. Целый день на это потратили. Вот, видишь, нарядная она у нас теперь. В Торже ей всего накупили. А заодно и жениха приобрели – куда его теперь девать, не знаю…. Там, конечно, всё весело да интересно было. Только всё время за руку её водил – боялся, в толпе потеряется. А народ-то – всякий бывает…. Иногда её Кесрике препоручал. А Кесрика очень тщательно поручение выполнял. И вообще ни на шаг не отходил, как будто и не на ярмарку приехал. Прямо стража! Всё бы ничего. Вернулись гладко. Только на следующий день Кесрика явился ко мне на двор и огорошил вопросом: что, мол, я скажу, коли пришлёт он завтра  мне сватов про мою сестрицу. Я на него глаза вытаращил, думал, может, ослышался…. Нет, говорит, отдай за меня сестру – честь по чести. Я так и этак -  как от него отделаться-то? Соседа-приятеля взашей не выгонишь. Вразумлять пытался – ну, как ты, мол, женишься на ней: дитя ж совсем! Чего делать-то будешь, женившись? Он только плечами пожимает: «Чего делают, женившись? То, что ты делал! И отец твой. И дед». Тут меня зло взяло. «Не выйдет, - говорю,- зелено яблоко - зубы сломаешь. Мала девица, так что проваливай». Ничего, не обиделся – а какой иной раз гордый бывал! Уговаривать меня кинулся – и вот месяц уж ходит, уговаривает. Мне пришлось сестру потревожить – не хотел я сначала…. Но достучался он до меня, не выдержал я, решили её позвать. Я при Кесрике спросил её, как, мол, хочется за Кесрику замуж – вот, сватает. Скажи, не стесняйся. У неё глаза от ужаса округлились. Ну, чего тут говорить? Не верит, дурак! Всё уломать надеется. А ведь может и уломать…. На то есть много средств.
    Он озабоченно нахмурился.
    Волна ярости нахлынула на меня – чуть не задохнулся. Сжал кулаки. «В Засту! - пронеслось в голове, - за тридевять земель, на край света, в тартарары! Любой ценой!». И дальше замелькало – куда б законопатить и как бы направить, что б подольше не возвращался. Вот как я. Лет на пять бы!  И пошли в голове планы строиться-громоздиться – один другого чуднее. Такого напридумывал!
    И упёк потом Кесрику! Упёк, голубчика!
    Уехал он – не удержался. Надеялся – не надолго. Но я-то знал, на что посылаю. Пусть остынет-отвлечётся!
    Не сразу, конечно, получилось. В тот-то день Кесрика крепко упёрся. Однако ж, к Северике не решился пойти. Смущал я его – сидел у друга в гостях. А Кесрика кругами ходил. Всё голову ломал – как ему быть. Я же – на том месте, где он сам не прочь был бы посидеть – напротив красавицы! Мы вели разговоры – застольные-благопристойные – и то и дело взглядами перекрещивались. А когда Северика с женой отходили-отворачивались, мы взгляды задерживали, аж тонули друг в друге.
    Вот так за девицами ухаживают! Как ещё-то? Ближе не подступишься! Девку на базаре - ту по-другому нанимают. А с девицами только разговоры разговаривают. Никаких вольностей. И руки должны прилично на столе лежать.
    А вот ноги - никто не проверит. Ног под столом не видно. И уж ноги-то – второй язык в таких делах.
    Суровая девица, конечно, не допустила бы. А Лака не оттолкнула – влюблена была, поддалась.
    Ногами мы объяснялись весьма откровенно. Оно конечно, много не выскажешь: не больно ловка нога  в кожаном сапоге. Но кожа тонкая, сапоги нарядные, для праздника. Плясать в них да туфельки красавиц прижимать. Открытые изящные лакины туфельки на маленьких хорошеньких ножках. Собственно, что тут надо-то? Нежное внимание….
    Вот сидим, поддеваю я то и дело эти ножки, а Северика о всяких сложных и поганых делах меня расспрашивает, от которых я ещё толком не оправился, и которые итак постыли мне за пять лет.
    Не для женских ушей, конечно, такие разговоры, но где ж ещё поговорить? Жену с сестрой выгонять? Да и немного-то вреда. Когда что не то – намёком можно. С полуслова друг друга понимаем….
    Сведения эти были, конечно, полезны, и другу в них не откажешь – наоборот, свой должен быть в курсе – для взаимоподдержки. Всё я ему откровенно выкладывал - сперва без особой охоты, а потом неожиданно увлёкся – и вдруг замечаю – девушке эти речи нравятся. Слушает восхищённо. Глаза блестят. Чем-то заинтересовал. Может, тем, что серьёзно всё, значительно, солидно. Жизнь ей другая приоткрывается, чужая, неведомая.
    Говорили мы об одной трудной ситуации, в которой нашёл я удачный выход. Так вот Северика интересовался, как удалось это.
    Ну, я рассказывал, как всё получилось, а получилось всё потому, что в решительный момент подключил я такого человека, как Раклика.
    Сказал я это – Северика слегка отпрянул. Я усмехнулся:
        - Что? Сомневаешься?
        - Нет, - хмурясь, проговорил Северика, - если Раклика берётся – он делает, тут ему можно верить. Своего слова он не посрамит. Наверно, ты прав…. А всё ж не хотелось бы….
    Я понял его. Что ж? Я был согласен.
        - Я не нашёл ничего другого, - сказал глухо, - в конце концов, вспомни – то, первое дело – куда б оно годилось без Раклики? Отец твой надоумил, Царствие ему…. Ну, предупреждал, осторожнее, мол…. Да я и так всегда берёгся, а тут – нельзя….
    Северика помолчал, подумал. Наконец, спросил:
        - Давно?
    Я пожал плечами:
        - Давно – не давно, а порядком. По рукам ударили на Татиану-мученицу. На Крестопоклонной ещё толковали, в Засте. А дальше – через Родику. Но я знаю – там всё сложилось. Что изменится – он известит. Я потому и домой смог вернуться, а то б и по сей день торчал.
    Старый Раклика Ружен был внуком знаменитого когда-то разбойника. Разбойник тот - мало того, что ухитрился помереть своею смертью, дожив до старости, - он ещё и оставил после себя многочисленное потомство. Все его потомки пошли в дедушку. Все, как и он когда-то, были вне закона. Нет, они были весьма мощным и влиятельным родом, но как бы не существовали. А меж тем, владения их были куда как обширны и казна немеряна. Не было денежного дела, в котором Ружены не занимали бы наивыгоднейшего места. А сами были неуловимы. Заправлял же ими  - по старшинству и могуществу – этот самый Раклика. Ираклий Ружен. И я хорошо его знал. Гназды и Ружены не могли не считаться друг с другом. Но если Гназды отстояли свои пределы – Ружены владели своими негласно, за счёт разорённых ими слабых родов, за счёт взимаемой мзды со всех и с каждого – да и кто их знает ещё, за счёт чего: они временами неразговорчивы были…. Впрочем, я много о них знал – то, чем злоупотребить бы мог, если б хотел. Но не хотел. Товарищи мы были. Люди полезные, деловые. Ценили, уважали друг друга. Доверяли, в конце концов. Крепко данное слово держали, выручали в беде. Уж так повелось. Отцы ещё наши с ними знались. Я знал, как выйти на Руженов, когда это было необходимо. Более того – я знал убежище их, самое гнездовье, а уж это-то в тайне держалось. А когда такое знаешь и нужен им – ты свой человек.
    При девушке мы, конечно, Руженов не обсуждали. День опять к вечеру склонился. Из-за упрямого Кесрики не навестили мы дядькину могилу, но я не жалел – против девушки сидел. И улучшив минуту, сумел шепнуть:
        - Давай увидимся – не таясь, побеседуем. Выбери место и время, назначь мне….
    Она слегка вспыхнула и покачала головой:
        - Здесь говори.
    Я горько засмеялся:
        - Здесь? Да сейчас вон брат войдёт – ничего и не скажешь…. Мне столько сказать тебе надо! А? Лаку, милая, а? Не отказывай!
    Только проговорил – тут же, конечно, брат и вошёл. Бумаги мне принёс, связанные с Руженами – за ними и ходил. Стали мы с бумагами этими разбираться, судить-рядить, прикидывать. Девушка, как заворожённая, сидит. Смотрит, затаив дыханье. И всё-таки брат её отослал.
        - А ты, – спохватился, - чего зря время тратишь? Дела у тебя нет, что ли?
    А у неё ножка под моим сапогом, она и встать-то не может.
    Отпустил, конечно. Куда деваться? Выразительно глянул, как, уходя, она обернулась, - вот, мол, что за встречи да беседы у нас с тобой. Она, понурившись, ушла, и я стал тешить себя надеждой, что задумается и согласится.
    В этой надежде миновала следующая седмица. Я весь извёлся, пташку подстерегая. Что ж, думаю, творишь ты со мной, замочек мой неподатливый…. Ведь будешь так меня отдалять – я ж на крайности пойду, себя погублю. Не тот у нас случай, что б с глаз долой – из сердца вон. Не выйдет! Смирись, поверь! Нет нам друг от друга спасенья….
    Хоть покажись! Взгляни хоть! Слово молви – брось собаке кость….
    Я ведь немного прошу…. Я терпеливый….
    Ну, выйди же ко мне! Что стоит тебе показаться в окне, выглянуть из двери? Что стоит подойти к той доске об одном гвозде, что одновременно и разделяет, и соединяет наши дворы? Ну! Чего боишься? Страстным взором испепелю, речами жаркими сожгу? Не бойся…. Укрощу я и речи, и взгляды. Для прекрасного твоего лица взор мой станет нежнее вешнего утра, а речь тише заводи зеркальной…. Или опасаешься ты - слишком ярко вспыхнет на солнце розовое твоё платье, похожее на цветок душистого шиповника, что скоро распустится под твоим окном? Так выйди в сумерки, когда померкнет цвет розовый, а ярче станет голубой…. А свечереет – и голубой погаснет…. А поздней ночью, в темноте и никакого не видать…. Вон у Северики в углу этом, по обе стороны вдоль забора, сложена поленица, да сверху от дождя перекрыта, шатёр образует…. Так ты - зайди под этот шатёр…. Там ждать тебя буду….
    Я судорожно встряхнул головой. Ну, ты и додумался, Аликеле! Эк тебя понесло! Смотри, расшибёт по кочкам!
    Осадил я себя, да что толку? Всё равно все мои мысли в одну текли. Голова напористо работала в одном направлении.
    В субботний вечер мы с Северикой всё ж исполнили задуманное – навестили дядькину могилу. Кладбище, когда-то теснившееся вокруг церкви, давно было вынесено за пределы крепости и находилось теперь почти у леса. Так что с другом и его прекрасной сестрой мы прошлись до него порядком, впрочем, за приятными разговорами и не заметили, как. Лака, прижав к груди, несла чёрную псалтирь и поначалу помалкивала. А потом разговорилась. Все мы сперва настроены были скорбно, из дому вышли с молитвой. Но по дороге отвлеклись. Как не отвлечься? Идём вместе, девушке можно то руку подать, то за руку взять, кругом луга расстилаются, птицы поют, цветёт во всю мочь всё, что может цвесть…. Ну, как тут не забыться? Жизнь кипит – никуда не денешься…. Забылись, конечно…. Вот уж переглядываться с ней стали, улыбаться нежно, намёки, знаки всякие…. Этому языку учить не надо. Он сам собой людям приходит. Не немецкий….
    Что ж? Всю дорогу душа пела и посвистывала вместе с птицами. Но рано ли – поздно дошли мы до кладбища, и нашли дядькину могилу. А рядом красавица-жена похоронена. А ещё дальше – первая, мать Северики, эту могилу мы в детстве вместе с Габрикой всё навещали…. А кругом и другие могилы. Всё родные да близкие. Тут уж скорбь приступила. И грусть напала, и грудь стеснило…. У Лаки из прекрасных глаз струйки побежали. Да и у Северики мокрые глаза. Ещё бы! Такого отца потерять…. А вон и дед мой, что в детстве со мной возился, добрый чудаковатый старик. Вон бабка, вон вторая, по матери…. Обе – любили.
    Лежат окрест покойники, в иной мир отошедшие, а кажется, глядят на тебя из могил, печально, с упрёком…. Что, мол, поминаешь мало, навещаешь редко. И вроде бы, ждут чего-то…. Оно конечно, молитв…. А может и тебя. Дорога-то у всех одна.
   Дорога до порога, а вот там как. Там каждому своё. И сие нам неведомо.
   Мысли пошли о том, неведомом, а потому страшном. И когда Северика зажёг и поставил на могильный камень зажжённую свечу, раскрыл псалтирь и стал читать, мы все трое искренне устремились душой сообразно древним словам, обращённым в вечность.
   Взлетела душа – не помеха ей посвисты птичьи и цветенье майское - хоть земное, а Божье.
   Взлетела душа – вокруг глянула, взором обвела да увидела…. Не хотел я сейчас, а пришлось.
   Там, поодаль, возле своей матери  почивала вечным сном – она, Мелания….
   Всё так же высился крест над могилой, где под стеклом лампадка горела…. Погасла давно, и масло выгорело. Стали зажигать её с каждым годом всё реже. Вот и я покинул свой пост, в чужие края устремился…. Что ж на могиле ждать? Назад не вернёшь….
   Поддавшись тоскливому порыву, внезапно отошёл я от Северики с сестрой и зашагал к зелёному холмику – последнему приюту прекрасной своей супруги. Не мог я этого не сделать…. Прибрал её слегка, масла подлил (принесли мы с собой), возжёг лампаду…. Оторвавшись от всего окружающего, мыслями рванулся в прошлое. Вольно-невольно – обратился к любимой жене, душой к душе прикоснулся….
   И вдруг очнулся, почувствовав на себе пристальный взгляд. Быстро оглянулся – Лака смотрела на меня с выражением ужаса.
   Я не стал проверять, выросли ль у меня рога – я всё понял…. Я совершил ошибку, предложив пойти на кладбище – я не подумал про Меланию….
   Не надо было, поторопился…. Придумать бы что-нибудь другое…. Вероятно, досада отразилась на моём лице. Лака побледнела и опустила глаза.
   И всё вдруг оборвалось между нами. Никакие мои призывные взгляды не находили ответа. Лака тут же отводила взор. Всю обратную дорогу она крепко сжимала псалтирь и старательно разглядывала кончики своих башмачков.
   Я напрасно прожигал пространство молниями глаз.
   Тогда я решил не скрывать огорчения, примолк и погрузился в мрачное раздумье. Всё это походило на скорбь, так что Северика не удивился происшедшим в нас переменам. Мы вернулись домой, уже было довольно поздно, и я напросился к Северике ужинать, тем более что и повод нашёлся – помянуть покойных за столом.
   За столом ничего не изменилось. Злился я ужасно. На себя - на кого ж ещё? Но потом успокоил себя тем, что со временем сумею убедить девушку в своих чувствах.
   Я продолжал выслеживать её все последующие дни, хотя прекрасно понимал, что теперь уж точно она не покажется. Но ведь могла пройти и случайно – я бы заговорил с ней, а мне только этого и надо.
   Дни текли. Пролетел май, июнь пришёл.
   В июне мы с Северикой именинники, друг за дружкой. Нынче Ликельян, завтра Северьян. И повезло нам – выпало на субботу и воскресенье. Мы, разумеется, это отметили. В субботу он ко мне в гости, в воскресенье – я к нему. Конечно, мы в храме побывали, а потом – к Северике, именины справлять. Вела с Лакой угощения наготовили, торопятся-хлопочут, на стол подают. Имениннику на грудь цветок шиповника прикололи – зацвёл уж…. Вчера я с цветком красовался. Только Лака не видала. И я не видал её. Не пошла с братом ко мне в гости. Ну, а когда я в гостях – куда ей деваться? Пришлось против меня за стол сесть. Я глядел на неё такими жалобными глазами, что только мраморная статуя могла не расчувствоваться. Все стрелы летели мимо. Ничего не поделаешь – девушка из рода Гназдов. Сапоги мои так же не находили её башмачков. Уму непостижимо, куда можно запрятать ноги, находясь на аршин от меня.
   То есть, меня настойчиво отталкивали. Вместо милой Лаки против меня застыла греческая статуя. «Ах, беломраморная,- грустно думал я, - что ж ты так окаменела вся? Где же твоя прелесть ландышевая?».
   Цветок на груди Северики удивительно напоминал прихотливо очерченные губы его сестры. Рдели ярко-розовые уста на белом румяном лице. Бывают же такие чистые, такие нежные лица! Творит же Бог такие чудные создания! Одну такую – на тысячу тысяч, раз в сто лет…. Даже если учесть, что она вылитая мать.
   За столом у Северики сидели и другие гости: соседи, моя семья и родные Велы. Кесрику не звали, да он сам явился. Ну, и, разумеется, Лаку ел глазами.
   С ним пока было неясно. Он, похоже, собрался-таки в Засту, но всё тянул, а дело не терпело отлагательств. Я боялся, что, в конце концов, Осика заберёт у него бразды, раз тот тянет. И весьма устрашился – теперь - когда мне не отвечали на взгляды и пожатья. Впрочем, ему тоже не отвечали.
  Меж тем, за столом было довольно весело. Много смеялись, шутили, было то особое праздничное настроение, когда пустяковое слово вызывает у всех радостный смех. Подняли чарки, провозгласили здравицу. Пошли со всех сторон имениннику поздравления да пожелания, то славословия хвалебные, то советы-замечания забавные.
  Северика всех выслушивал, всех благодарил, всем внимание оказывал. Потом неожиданно на сестру взглянул:
       - Что ж,- говорит,- сестрица-то моя мне ничего не скажет?
    Лака спохватилась, покраснела, с места вскочила, не сразу нашлась. Но оправилась, подумала и высказала такое: я, мол, брат милый, от всей души люблю тебя, ты мне не только брат, ты мне ещё и вместо отца-матери, и я счастлива под твоим крылом. И я желаю тебе и всей семье твоей долгой счастливой жизни, в которой хотела бы быть рядом с вами, никогда с вами не разлучаться и потому не идти замуж.
   Вот такое выдала.
   Среди гостей пронеслось слабое недоумение:
       - Ты уж чересчур, Лаку….
       - Ну-ну,- успокаивающе улыбнулся брат,- о замужестве нам говорить ещё рано. А там – как сложится. У тебя ещё вся жизнь впереди.
    Я глянул Лаке в глаза – в них блестели слёзы. «Вот, значит, как,- горестно подумал,- поди, по ночам в подушку ревёт». И от этой мысли пришла ко мне решимость: «Брось сомневаться, Аликеле,- сказал я сам себе,- не можешь ты допустить, что б эта девушка плакала. А значит, сделаешь всё, что б счастлива была. Вот и делай!».
    Оно, конечно, легко сказать – трудно выполнить. Сделай, Аликеле, счастливой девушку, с которой ты и поговорить-то не можешь….
    Как поговорить с ней? Она не выходит со двора, не подходит к ограде! И всё ж, поломав голову, я укараулил её. Ровно через неделю.
    Прошёл месяц со дня нашей встречи, и, вспоминая этот ландышевый день, мне вдруг пришло в голову: а, собственно, когда успела Лака, по воскресеньям всегда бывающая в церкви, потом ещё и походить по лесу, по Старой Гари, которая совсем не близко, насобирать ворох ландышей и неторопливо-спокойно разбирать их дома, в то время как наша семья успела только пообедать. Вероятно, Лака просто не была в тот день в храме. В чём причина? Причина только в одном: когда женщине запретно в храм входить? Раз в месяц. И этот день вот-вот повторится. Я стал предельно внимателен и выследил.
    В субботу вечером семья Северики вышла из ворот под первые удары колокола и двинулась в сторону церкви: он сам с женой и двумя сыновьями постарше. Как я понял, Лака с младенцем и с трёхлеткой осталась дома. Этого я и ждал. Понаблюдав ещё и убедившись, что нет никаких препон, я отодвинул заветную доску между дворами и перешагнул рубеж.
    Я пересёк двор и решительно, и осторожно. Быстро вошёл в дом, прошёл сени и распахнул дверь в горницу. Навстречу мне с лавки поднялась потрясённая Лака с расширенными глазами. Этой дерзости она от меня не ожидала. Внезапно задохнувшись, она, наконец, с трудом выдохнула:
        - Ты пришёл?!
    Я облизнул пересохшие губы, хрипло прошептал:
        - А ты думала, я могу не прийти?
        - Нет, но…,- смешалась она.
    Я обречённо развёл руками, вздохнул с печальной иронией:
        - Вот – весь твой. Получай в подарок….
        - Подарок? - изумилась она.
    Я сказал спокойно и по-деловому:
        - Да, в подарок. Вместо бус. А хочешь – вместо серег. Мне всё равно – хоть башмачком назначь, ножку твою обнимать. Потому что я не могу без тебя жить….
        - Не можешь? – задумчиво повторила она, опустив глаза. После долгого молчания подняла их и довольно твёрдо произнесла:
        - Прости, но это слишком дорогой подарок, я не могу принять.
    Я ожидал нечто подобное и всё же не мог скрыть досады. Сказал неожиданно холодно:
        - Напрасно отказываешься. Хорошая вещь….
    В глазах её на миг сверкнули весёлые искры, но она тут же одумалась и приосанилась, взглянула с достоинством. Я встретил благочестивый взгляд с долей язвительности:
        - Не по ножке башмачок? Жмёт слегка? Ну, так поддень – да за порог! Скажи, пошёл вон, Аликеле, что б ты сдох! Уйду покорно. Будет, как ты пожелаешь. Одно твоё слово – из крепости уеду. Укажи только пальчиком….
    Внутри ёкнуло: а ну, как не дрогнет – пальчик-то….
    Пальчик, и верно – не дрогнул: не шевельнулся.
    И я, весь подавшись к ней, тут же зашептал – нежно, просяще, жалобно в глаза заглядывая:
        - Я ведь и правда сдохну, Лаку! Как пёс бездомный, сдохну! Это я в чистом поле орёл. При тебе я слёток бескрылый. А без тебя и вовсе – скорлупа пустая. В твоей воле – зябликом весёлым в небо меня пустить либо обломком треснувшим в землю вдавить…. Знаешь, эдак, походя, каблучком….
    Она скорбно закусила губку, но, тем не менее, осадила меня строгим голосом:
        - Я очень ценю тебя, Аликеле, но….
        - Ах, ты ценишь меня! – перебил я её, - а я вот – люблю тебя! Что ты будешь с этим делать?
    Этим я обезоружил гордячку. Она жалобно глянула и руки уронила. Помолчав, робко пролепетала:
        - Но ведь ты не свободен….
    Я пожал плечами:
        - Я вдов.
    Она опять едва слышно проговорила:
        - На тебе лежит обязательство перед твоей женой….
    Я взял её за руку:
        - Послушай, Лаку, - заговорил мягко и проникновенно, - через пять лет это закончится. Что такое пять лет? Жизнь человеческая быстротечна. Ты молода. Мы и не заметим эти годы. Они пронесутся стремительным потоком. Мы не заметим  после них и десять, и двадцать лет. Только удивляться будем, что когда-то пять лет ожиданья казались нам вечностью. Нет причины нам разлучаться. Ты меня не бойся, доверься мне. Друг твоего брата зла тебе не причинит. Я обещаю тебе, сирень моя душистая, - ты будешь со мной счастлива. Никогда не допущу я, чтоб слёзы туманили твой ясный взор.
    Я говорил очень ласково, целуя её тонкие пальцы. Девушка  потянулась ко мне, приподняв счастливое лицо, как цветок к солнцу. Я уже хотел привлечь её к груди, как вдруг она, вспыхнув, отшатнулась и потупилась. Я заглянул ей в глаза – она смотрела на меня тем же взглядом, как там, на кладбище, когда подошёл я к могиле жены.
   Я настойчиво глядел ей в глаза. Слегка притянув её за руку, твёрдо повторил:
        - Я люблю тебя, Лаку! Верь мне!
   Мгновенно глянув на меня расширенными глазами, она тут же опустила голову. Я спросил спокойно:
        - Почему ты мне не веришь?
   После некоторого молчания она пролепетала:
        - Ну, почему, не верю? Верю…. Я тоже – мало ль кого люблю…. Я вон и кошку нашу люблю….
   В голосе почувствовалась влага.
        - Но я люблю тебя! – воскликнул я убеждённо. Она молчала. Я повторил ещё настойчивей:
        - Я люблю тебя!
   Можно было повторить ещё. Я бессильно вздохнул:
        - Ох, беломраморная….
   Помолчал, с упрёком глядя на неё. Потом перешёл на мягкий рокот:
        - Послушай, Лаку,… что ты хочешь? Я такой, как я есть…. Я прожил жизнь. Ну, да… был женат… - мне ж не пятнадцать лет. Но ведь это всё в прошлом! Вот срубили дерево – а пень дал новые побеги. И пойдут расти! И будет дерево! А пень - потом сам рассыплется. Просто пока он ещё не рассыпался – обет вот на мне…. Что ж теперь – ростки порезать?
   Лака неожиданно подняла голову, заговорила спокойно и рассудительно:
        - Тут, Алику, подходит другое сравнение. Вот срубили дерево, или само рухнуло, как бывает…, а пень не выкорчевали…. Или даже выкорчевали…, смотря, что за дерево. Есть же стойкие деревья. Так вот, рядом с этим пнём посадили дерево молодое, ну, вместо старого. Ему расти бы и расти. Думали, пень рассыплется, да просчитались. Потому что из пня пошли побеги, и не дают они росту молодому дереву, глушат его. У старого пня ведь корни крепче, сильнее….
        - Лаку! – с упрёком воскликнул я.- Как можно одно с другим сравнивать?! Ну, есть же привычка, есть память человеческая! Память много чего хранит, но много и теряет. Это всё прошло, поверь мне! Это давно было! Если привязанность, долг и остались, то это чувства другого рода…. Это как мать, как сестра….
   Лака задумалась. В глазах мелькнуло удивление, затем любопытство.
        - Молода ты ещё, - вздохнул я с улыбкой, - проживёшь с моё – поймёшь. А пока – просто поверь мне,- я протянул ей руки. Призывно-нежно заглянул в глаза:
        - Ну, что – принимаешь? Со мной ничего не бойся, Лаку. Я – дерево крепкое, надёжное.
   Я почти плотью ощутил последнее колебание в ней, которое медленно, но верно растаяло, подобно перистому облачку в ясный день.
        - Да я и так, Алику…,- почти прошептала она, светлея взглядом и смущаясь,- я только тебя ждала….
   После этих слов ей уже невозможно было удержаться на краю пропасти. Из-под ноги выскользнул камень. Она вдруг пустилась в откровения:
        - Я тебя тогда в окно увидела, - и голос понизился, совсем другим стал, таким, каким самое сокровенное повествуют,- до этого часто видела. Но не понимала – маленькая была. Девять лет мне было. Однажды набегалась, наигралась…, и бусы, помню, рябиновые на мне были, красные…. Подошла нечаянно к зеркалу – и отпрянула. На меня из зеркала такое взглянуло – как будто в сердце меня ударило. Смотрю в зеркало и глаз не могу отвести. Я тогда подумала, что эту девочку я ужасно люблю, и такая тоска прожгла, что я не могу с ней дружить, что её нет. Не существует – понимаешь? Потому что она – только там, в зеркале. А здесь – её нет: зеркало – это же не окно. В окно Божий мир видишь, а зеркало – оно обманывает. В нём всё наоборот! И тогда я в окно взглянула – оно у нас справа от зеркала. Зеркало – вон - в простенке между окон висит, как висело. А за окном ты – проходишь себе не спеша….  Походка лёгкая, уверенная, лицо спокойное, смелое, глаза такие… ну… одновременно и весёлые, и печальные… вроде как знающие чего-то такое, что никто не знает. А у меня - тоска. И как же мне тогда захотелось, мечта пронзила: ах, если бы ты на ту девочку взглянул! Неужели бы ты этого не увидел?! Как можно этого не увидеть?! Но не взглянул. Так ты и не узнал ничего. Так во мне тоска и осталась. На много лет. Я так ждала тебя все эти годы…,- докончила она совершенно шёпотом.
    Я был тронут:
        - Надо же,- пробормотал, так же перейдя на шёпот,- и что стоило мне тогда голову поднять…. А если б поднял – кто знает, что случилось бы…. Ведь тогда могла бы и не ждать. Не полюбила бы.
        - Полюбила бы,- убеждённо сказала Лака и, вздрогнув, утонула в моих объятьях. Я привлёк её насколько мог нежно и ласково. В этих объятьях женщины почему-то сразу таяли и теряли волю. Обняв, из них можно было, как из глины, лепить, что хочешь. Конечно, с юной девушкой – по-другому, сразу всё не слепишь. Но и Лака исключением не оказалась. Я почувствовал, что теперь она совершенно моя.
   Более мы не обсуждали наших отношений – только сладостные слова журчали. Много было таких слов. Тут и думать было не надо – знай себе, катились. Потёк мёд янтарный из перевёрнутых срезанных сот. В том меду увязли мы, как две пчелы. И речи-то пошли у нас медовые. Всё только мёд да мёд!
        - Медовая сласть моя,- шептал я ей, проваливаясь в любовное безумие, - знаешь, мёд – стоялый, душистый – то пронизанный солнцем, золотой, прозрачный, с луга цветущего, то гречишный – такого цвета, как глаза твои, как чёрный янтарь, как страсть неутолённая. Ты же любишь мёд…. Все красавицы любят мёд. И пахнут мёдом, и уста их сладки…. На свете, Лаку, три сладости…. И первая – знаешь, от чего?
        - От мёда?
        - От мёда. Мёд язык услаждает. Вспомни вкус мёда на языке – язык, как ложечка, его черпает - втягивает…. А мёд слегка щиплет, зернится, покусывает…. Интересное чувство, не правда ли?
    Лака согласилась:
        - Да… пожалуй…. А вторая?
        - А вторая сладость – от слов. А ещё от взглядов. Оно, конечно, иной взгляд сердце леденит, искрой морозной пробирает, да я не о таких. Я о других. От которых таешь, в небо улетаешь…. От которых в неге немереной тонешь-стонешь. Взгляды слаще мёда бывают. И слова… слова – с языка стекают. Переверни мёда жбан. А мёд в нём густой. Ведь он, Лаку, из жбана того вытекает точно как язык – так же твёрд и упруг. Чем упруже и твёрже язык, тем слаще слова, что он произносит. Есть же такие слова, что голова идёт кругом…? Ведь ты знаешь такие слова?
    Лака облизнула губы. Кивнула:
         - Да, знаю,- и, не удержавшись, поторопила меня, сластёна,- а третья?!
         - Третья? – я вздохнул,- ты же не раз видала: пчёлы, что мёд собирают, весь Божий день то и дело ныряют в чашечки цветов – едва лишь распустятся…. Сейчас вот шиповник расцвёл. Только-только приоткрылся. Ярко-розовый шиповник с дрожащими упругими лепестками…. Так прихотливо очерченными…. Глаз не отвести, как изогнутыми…. Точь-в-точь уста твои. Вот пчёлы и не мешкают – чуть бутон раскроется, ну, так что можно в него пролезть, тут же забираются внутрь, в самую глубину. За одной только каплей первой сладости. Самая сладость – там, в цветке. И это непреложно! Уж пчёлам-то поверь! Уж пчёлы-то знают, поди! Вот!- сама попробуй,- я быстро наклонился ртом к её губам и, слегка коснувшись края лепестка, жадно припал к устам и проник внутрь. Девочка дёрнулась и затихла. Затуманясь, медленно закрылись глаза. Очнувшись, нерешительно возразила:
        - Не надо так, Алику….
    Я тихо возразил:
        - Почему не надо? Разве не так собирают пчёлы мёд? Не поспоришь с пчёлами, Лаку. Не изменишь земные законы.
    Остаток дня мы провели в медовых речах и поцелуях. И дети нам совершенно не мешали. Мы даже забыли о них, хотя они находились тут же, рядом. Трёхлетка на полу возился, годовушка в люльке спала.
    Вот родители деток – это да…. Это была для нас грозная опасность. Голоса их и шаги оборвали наш самый сладостный поцелуй. Он растаял в воздухе, горестно стеная о завершении. Пришлось исчезать, проявляя чудеса ловкости.
    Я нежно простился с девочкой – и в бега, что твой заяц от гончих. Как-то успел выскользнуть в сени, переждать за углом, схорониться за кустом – и ничего, обошлось.  Убрался на свой двор, досадуя на прерванное свидание: «Ладно, - думаю, - завтра доцелуемся».
    Назавтра целовались прямо с порога. Лишь только раскрыл я дверь – счастливая Лака бросилась мне на шею – ну, и…. Все те часы, что шла в церкви служба, мы самым легкомысленным образом отдавали любви. Любовь, любовь! Нежные ласки, жаркие поцелуи, обрывки безумных речей. Душа звенела и захлёбывалась счастьем. И всё же мне многого не доставало в такой любви. Я был счастлив, насколько мог быть счастлив взрослый человек в моём положении. Я любил невинную девушку, на которой ещё долго не мог жениться. Очень незавидная участь. Выбора у меня не было, что-либо изменить я не мог. Но у меня были лазейки, конечно, сомнительные и греховные. Девушка очень возбуждала меня. Что ж? Либо испортить, либо бросить? Первое я не допускал, второе жутко было и помыслить. Оставались обходные пути. И я их использовал. Между прочим, пару раз к Даре съездил. А это два дня отлучки. И в будни, когда с меня работу ждут. Дара приняла радостно. Ожерелье моё надела. С ней-то всё было налажено. В темноту её всё затаскивал да огонь гасил – Лаку пытался воспроизвести, а какая темнота в конце июня?! Всё не то!
    С каждым днём всё чаще смотрел я на девушку, как волк чащобный на заблудившегося ягнёнка. Сны, помню, мне всё снились…. Будто сама она ко мне приходит. Вся прямо дрожит, пылает да стонет! Я от счастья взлетаю…. Ну, волной меня подхватывает и к ней швыряет! Хватаю её, прижимаю к себе и одно лишь мгновение ощущаю в руках гибкое её тело…. А дальше - либо рыбкой она выскальзывает, или птичкой выпархивает, и в руках моих остаётся розовое её платье…. Вот тебе, Аликеле, заместо невесты!
    Встречались мы теперь не только в доме Северики. Чуть возможность какая – в лес да в рощу бегали. Там, среди листьев да трав – ещё слаще…. И ещё ужасней. Совсем я измучился. На речке раз подсмотрел за ней. Лето же. Купанье пошло. У девиц своё место для купанья. Туда никто не ходит. Запретно. Девки стерегут и блюдут. Не сунешься. У них там птица не пролетит, серый волк не пробежит! Да и кто в здравом уме к ним полезет? Разве что озорник какой отчаянный…. Таких колотили. И сами девки, и всё общество. Когда-то, помню, и я по юной дури  поинтересовался - всегда меня девушки волновали…. И что вышло? Как ни хоронился, а глазастые девки углядели - с дубьём накинулись всем скопом! Еле удрал от них, благо быстро бегал! Потом старики уши надрали, отец выпорол. Сраму - на всю округу. Отбили охоту. Больше не совался. А тут, на четвёртом десятке, сунулся. Кралю свою посмотреть захотелось. Кака така…. И особо я не рисковал. Девиц в ту пору на речке не было. Одна Лака. За козой пошла - между дел к реке свернула. Думала быстро окунуться, а быстро не вышло. Я увидал её, смотрю - на лице написано: «Вот бы искупаться!». Ну, и как я мог упустить такой случай?
    С годами я стал осторожнее, и на этот раз никто мне ушей не надрал. Полюбопытствовал из кустов…. Что? Красивая девушка. Я, собственно, и не сомневался. Гладкая да плавная. Формы, линии - всё при ней. Абрикос-миндаль! Опал дымчатый! Мрамор паросский! Статуя греческая, только талия очень тонкая. У них там, в Греции, покрепче статуи. Полюбовался я на эту статую. Ну, а в самом деле: для чего же Господь и создал красивых девушек, как ни для того, что б на них любоваться?!
    И тут озорство меня дёрнуло. Опасно, конечно, было, но обошлось. Поскидывал я в кустах портки да рубаху, прокрался за камнями и - бултых в речку. Подплыл к ней сзади - не сразу она меня увидела. А как увидела, само собой, испугалась, но я быстро успокоил. «Поплавай со мной, Форель моя переливчатая! - говорю,- когда ещё случай будет! Не бойся меня. Я ж не чужой. Со мной – можно».
    И стали мы с ней по речке плавать. Погнался за ней - она от меня. Так и пошло. То она за мной гонится, то я её ловлю, а то вместе плывём. То нырнём, то вынырнем. Плещемся, как две рыбы. Это хорошие, весёлые игры с девушкой, и ничего здесь худого нет. Смех да хохот. А со стороны если - не разберёшь, кто в воде. Одни брызги! Ну, были моменты - обнимал её в воде. И тут большие искушения мне были. Очень трудные минуты. Испугать боялся. Хотелось мне, конечно, на берегу с ней полежать, но не согласилась. Не стала из воды выходить. Одно дело - как рыба в воде играть. Другое - на берегу лежать. Что ж? Я понимаю. Так что, как замёрзли и устали - разошлись мы каждый к своей одежде. И тут уж начала она от меня прятаться. И я не был навязчив. Зато за козой потом вместе пошли, и это было у нас ещё одно свидание.
   А потом ещё на Троицу мы с ней потанцевали – честь по чести, при народе. Это можно. Почему не потанцевать. Я хоть и не парень молодой, а всё ж холост, могу себе позволить поплясать с девушкой, сестрой своего друга. Для других – вроде в шутку, а друг для друга – всерьёз…. После праздничной службы всё не расходился весёлый народ. На площади перед храмом сам собой хоровод возник. Начал хоровод девичник: девкам же – им бы только поплясать. А тут даже старухи благословили, мол, ступайте, девки, зачните пляс. Те и рады…. Поплясать, алы ленты показать, себя преподать….  Есть у нас в крепости дудари искусные, балалаечники озорные, гармонисты душевные. Уж в честь такого праздника-то они, небось, постараются! И так постарались – в раж вошли – не остановишь! Когда увлечённый умелый человек за дело милое примется – это ж стихий разгул: ветра шквал, многосаженная волна в борт корабля! А наши игральщики – народ неистовый! Один другого горячей! Может, какому и некстати придётся, без веселья, без искры зачнёт – тут же жаркие-живые в сторону сметут, за спину затрут, мол, поди прочь, слаб, не горит у тебя, не гарцуется с тобой, не выстукивается! Другим уступи – вот таким, что яркие стуки-звуки высекают! И высекли такие стуки-звуки – любо-дорого! Девки–ребята в хороводе пляшут-захлёбываются! Расплясался честной народ – сапоги стоптал, пятки отбил! Заразительно веселье! Захватывает! И нас всех захватило – чуть не подпрыгиваем на месте…. «Эх!»,- не выдержал первым отец семейства Северьян, прошёлся дробным перехлопом по плечам, по бокам, по коленкам и, Велу свою, дёрнув, в пляс с ней пустился. Сыновья в восторге устремились следом, колесом, с ног на руки. Куклу-годовушку посадили мы под куст сирени – посиди, глупая! С Лакой друг на друга взглянули – давай, мол, сам Бог нам велел, - и вместе в хоровод вбежали. И вот – друг перед другом – оба ладные-складные. Она мне навстречу – лебедью плескучей, я на неё – быстрым соколом. Она вкруг меня – метелью-позёмкой вьётся, я поперёк - смерчем сметающим! Она от меня – и увернулась, я за ней – и настиг-закрутил…. Друг с другом шутканём, перемигнёмся, взглядом зацепимся, улыбкой-смешком перемолвимся. До чего ж плавной-царственной в танце она была. Ступит – купит, рукой поведёт – в руку сердце кладёт! А башмачками звонкими этакое кружево плетёт, скань узорную выделывает. Поплясали мы друг против друга – и вместе сошлись, руками сплелись. Тут уж я совсем разошёлся. Ухватил её, в танце себе подчиняю – на то и танец. Влеку за собой – она подстраивается.  Бросаю её – влево, вправо, взял-закружил – раскомандовался - да и не удержался…. При всём честном народе к себе прижал, сквозь стиснутые зубы процедил яростно и сладострастно: «Лаку… лакомая! До дна бы всю вылакать! Насквозь проплясать!», – ну, и… прижавшись… грешным-то делом….  Не безобидны они, пляски…. Как плясать!  Никто, к счастью, не заметил – обошлось. А вот Лака – поняла всё. Растерялась девушка, задумалась. Из хоровода мы вышли. Я встревожился, что напугал её, что отшатнётся, остерегаться станет. Она, точно, взглядывала со страхом. Но больше с жалостью. Что ж, - думаю, - пусть жалеет. В конце концов, я – страдающая сторона.
    Мы присели в стороне на травку, на расстоянии, по обе стороны от спокойной и покладистой куклы-Катерины. Я – так вообще прилёг, травинку пожёвывал, наблюдал – одним глазом за хороводом, другим за Лакой. Хоровод вился-кружился всё веселей да бойчей.  Вихрь проносился перед глазами. Не поймёшь, где кто пляшет – марево пёстрое. Время от времени из этого пляшущего буйства вываливались вконец изнемогшие танцоры. А те, что вокруг хоровода стояли, наоборот, зажигались хлопом-топом – и в круг. День был яркий, солнечный – и ярче всего бросались в глаза жёлтые пятна. Те, кто в ярко жёлтых рубахах, заметней прочих смотрелись. Им и внимание от людей. И вот тут прошёлся колесом перед народом и пошёл выкаблучиваться никто иной, как Кесрика в жёлтой, как лютик, рубахе. Последний день красовался он перед девушками и перед Лакой. Назавтра с восходом назначен был отъезд. Вот он напоследок дробью и исходил – что б, значит, запомниться. Лака глядела более чем равнодушно – никак. И всё ж я вздумал попытать её:
        - Что, ловок, а? – бросил поощрительно, направив взор на Кесрику, а косым взглядом, понятно, за Лакой следил, - ну, до чего молодец! Как откалывает! Красив, чертёнок!
    Лака быстро повернулась ко мне, сказала тихо и серьёзно, нахмурившись:
        - Ничего в нём нет! Ты – самый красивый, самый интересный мужчина, кого я только когда-нибудь видела!
    Я с усмешкой приподнял бровь, глянул на Лаку сочувственно: «Бедная девочка, - подумал, чуть улыбнувшись,- это надо ж так влюбиться…». Но, несомненно, было приятно, что любимая такого мнения о тебе. В общем-то, какая разница, красив ты – не красив, - лишь бы любили тебя. Я не гордец и такой комплимент не мог оставить без внимания. С ласковой улыбкой я повернулся к девушке:
        - Я, Лаку, обыкновенный, поверь. Самый обыкновенный, как все прочие. Просто ты смотришь на меня из глубины любящей души.
    В это время Кесрика доплясал до нас и отвесил Лаке принятый в таких случаях поклон:
        - Выйди, красавица, потанцуй со мной на прощанье!
    Лака запнулась. Кесарий чуть подождал, потом нахмурился, повторил жёстко и холодно:
        - Выйди – я ж в танец зову, не замуж. В танце мне отказать ты не можешь.
    Красавица, наконец, нашлась, что ответить:
        - Прости, Кесрика, я только что плясала – умаялась, не могу.
        - Да уж прошло довольно времени,- парень глянул презрительно,- отдохнула, поди? Девка молодая, пляшешь легко….
        - Не обессудь, Кесрика, - ещё раз очень вежливо возразила Лака,- но плясать я сейчас не могу.
    Голос Кесрики стал злым:
        - Чего ж не можешь-то? Хворая, что ль? Что ж ты за девка, куда годишься, если плясать не можешь?
    Обижать, стало быть, начал…. Пришлось вмешаться.
    Я произнёс благодушно и даже лениво:
        - Ты бы, Кесарий, не приставал к сестре моего друга…. Вон, девок много – ещё к кому подпляши….
    Девичий хоровод и впрямь был куда как ярок и цветист – ну, луговой венок в преддверье сенокоса! Парень скосился в ту сторону и поморщился. Я насмешливо покачал головой:
        - Ну, ты и привереда….
    Кесрика, точно спохватившись, сделался вдруг простым и добрым, просительно заглянул мне в глаза, жалобно взмолился:
        - Вели ей сплясать со мной, если ты за брата.
    В такой просьбе грех было отказать. При другом случае - и не отказал бы, но, поминая, как сам только что согрешил, от просьбы Кесрики отбоярился самым решительным образом. Приподнявшись, свирепо погрозил ему кулаком:
       - Ну-ка, танцуй отсюда! А то вон щас брата кликну, ребят позову! Не порти праздника, не превращай славный хоровод в дурацкую драку.
    Кесрика пронзил меня ненавидящим взглядом, помедлив, подчинился. Но я знал, что нажил себе врага. Никакие мои подарки в виде выгодных дел не окупят минуту его унижения перед красавицей.
    Всё же, надеясь на человеческое великодушие, я сделал попытку на следующий день примириться с ним. Я пошёл провожать его вместе с Осикой, проявил заботу о его благополучии и даже сделал очень широкий жест – переглянувшись с Осикой и махнув на всё рукой, посоветовал заехать переночевать к Даре. Пусть! Заодно и успокоится….
    Сперва моё появление Кесрика встретил тяжёлым мрачным взглядом, но постепенно следы страстей на его сердитом лице разгладились, и под конец он уже смотрел на меня чуть ли не виновато. Что ж? Будем надеяться….  А что ещё мне оставалось? Не мог же я выпустить Лаку плясать с ним, зная, что по ночам он вместо неё подушку мнёт….
    Кесрику проводили мы до лесу, по-дружески с ним простились, и дальше, помахав нам на прощание, он поскакал один.
        - Эй! Удачи! – уже вслед крикнул Осика, - А за девку не бойся! Пригляжу! Всех разгоню!
    Кесрика, не оборачиваясь, высоко поднял руку и потряс кулаком. Разумеется, такое единомыслие было мне малоприятно.
        - Чего болтаешь, - проворчал я брату, - без тебя не разберутся с девкой….
        - Так я же только тем и уломал его, - заволновался Осика,- я ж ему в этом слово дал – иначе и не вытолкал бы!
        - И что, - полюбопытствовал я, - так всех и отгонять будешь?
        - А куда деваться, - уныло вздохнул брат, - что делать, когда он такой дурак?!
    Действительно, делать было нечего. Жизнь покатилась дальше.
    От Кесрики я избавился и вздохнул спокойно. Но и без него хлопот хватало.
    Мне, например, следовало просветить родного брата, дабы он, в отличие от Кесрики рвущийся в бой, в бою этом башку не свернул.
    Поскольку я решил остаться дома – из-за Лаки, конечно, хоть и ругнули мы Кесрику дураком, - приходилось на кого-то хотя бы временно перекладывать дела. Лучше родного брата кого найдёшь? Так надо вразумить.
    И вразумлял я его с утра до вечера, надоедая проверками и придирками, так что он уж бегать стал от меня. Но у меня не было выхода – я должен был увериться, что не провалит мной начатое.
    Осика завещал мне соблюдение девушки и стал собираться в путь. В начале Петрова поста я и братца спровадил – в другую сторону и по другим делам. А сам остался. Что поделаешь? Дурак!
    И мне, дураку, повалило счастье в руки! Одно свиданье слаще другого! Влюблённая девушка быстро сдавала позиции. И я с жадностью на них закреплялся. Голова у нас обоих шла кругом! По крохам крали эти свидания, но крохи, соединяясь, образовывали пышный и сдобный каравай. И я уж раскрыл, было, рот вцепиться зубами в румяный его бок, да забыл поговорку – на чужой каравай рот не разевай…. Не было у меня права на этот каравай. Не моей покуда была девочка. И если я вконец и голову, и совесть потерял, то её юная природа была такова, что даже при потерянной голове совесть в ней всё-таки оставалась. Она же – девушка Гназдов….
    Однажды, как всегда, уловив момент, когда могли мы встретиться, кинулись мы друг к другу, сплели объятья. Ведь днями-ночами только и ждёшь этого, только и ловишь – ей поласкаться, мне подержаться…. Ну, и поймали….
    В храм совсем ходить мы перестали – всё свиданий искали, пока близкие на службе. Все - в церковь, а я – шасть к ней в светёлку. Так и в тот раз. В это время уж много чего промеж нас было…. Да почитай, всё, кроме самого сокровенного. А к этому - к самому-самому-то - всё и шло - я уже понял это. И уже перестал трепыхаться. И принял как неотвратимое. И весь горел охотничьим азартом. Как птицелов, птичку на манок подзывающий. Как рыбак, подстерегающий вёрткую блескучую рыбку.
   Рыбку совсем я, было, уже подстерёг. Ещё минута – и заострожил бы. И вот этой-то минуты мне и не хватило.
   Судьба-индейка, сладким куском подразнив, тут же его в карман припрятала. И по сей день я не знаю, что понудило моего друга, благостную службу оставив и ко кресту не подходив, покинуть храм и опрометью кинуться домой. Что он там забыл? Какой пряник под подушкой спрятал?
   Он взбежал по гулкой лестнице в родную башню, как горный козёл, преследуемый волками, вспрыгивает на высокий уступ. Когда слышишь такой топот, какой высекал он своими крепкими и бойкими ногами,- сразу понимаешь, что за чувства испытывает человек, кладя голову на плаху.
   Но плаха плахой, а спасать положение надо – речь ведь не только обо мне…. Что мне было делать с растрёпанной, полуодетой и задыхающейся девочкой, у которой мгновенно закатились лихорадочно горящие глаза, и стремительно побелели пылающие щёки. Я быстро шепнул ей – достаточно бодро – пару слов: «Лежи! Заболела!», - закинул подвернувшимся под руку покрывалом, и, как положено приличному любовнику, молниеносно заполз под кровать.
Северика вбежал в светёлку, едва лишь я убрался. Сразу очень резко заговорил с сестрой: «Ты почему не на…»,- и тут же осёкся. «Ты чего, девочка…?»- тут же послышался совсем другой его голос, столь сочувственный, что любого мало-мальски совестливого человека вогнал бы в краску, - «Ты чего? Давно это с тобой?». Сестра простонала, и брат вконец потерял голову. Я мог наблюдать только растерянный и суетливый переступ его только что бойких ног, топотящих вокруг сестрицыной постели. После ещё двух-трёх его взволнованных вопросов и стольких же невразумительных лакиных ответов - задыхающимся голосом, сопровождаемых стонами и всхлипами - брат совершенно перепугался и, на ходу крикнув девочке: «Погоди, не умирай! Щас бабку Нату приведу!»,- бросился вниз по лестнице, громыхая, как барабан. Я тут же выкатился из-под кровати и кинулся к девушке со словами утешения. Лака залилась слезами.
        - Не плачь, роса утренняя, успокойся! - взволнованно заговорил я, - Ну, поболей сегодня чуток - а завтра встретимся! Пойдёшь же за козой….
        - Ах, уходи скорей! - в томлении воскликнула она,- не медли!
    Она была совершенно права, и с большими предосторожностями я покинул дом Северики. Случай был более чем неприятный. И он имел последствия. Но всё же я не думал, что они будут такими….
    То есть всё сразу кончилось. Все победы завершились поражением. Сначала я этого не понял. Первые три дня, когда девушка перестала попадаться и откликаться, я приписывал это временным трудностям, связанным с преодолением "болезни" и вообще вызванным осторожностью. А потом испугался. Лапушка не подходила к ограде, не мелькала по двору, а за козой ходила с подружкой. Когда я приходил к другу в гости, против себя за столом я видел мраморную греческую статую, какая сидела там после рокового похода на кладбище. Разумеется, у этой статуи совершенно отсутствовали ноги, как у настоящей, древней, претерпевшей разрушения временем и человеческим варварством.
Между нами вдруг выросла непреодолимая стена. Можно было сколько угодно бродить вокруг неё и тереться боками о шершавую её поверхность, но нельзя было проникнуть внутрь. Я уже не знал путей. Девушка стала недосягаемой.
   Я бы мог смириться. В конце концов, я сам пытался не допускать близости. Я сам не хотел, и меня, можно сказать, Бог уберёг. Порадуйся, Аликеле, разрешившейся проблеме!
   Чуть не заплакал я, подумав так. Я ж её уже пригубил – пылкую, трепещущую. Заронил в неё колючку ядовитую. Не даст она ей покоя. Саднить да ранить будет. Девственница. Капля мёда в янтарной чаше. Ну, как я мог с этим расстаться! Перешагнул рубеж – обратно не вернёшься. После таких ласк невинности не соблюдёшь! Так и ходил я вокруг да около, всё искал окольных троп. Ловить пытался – убегала, говорить – не слушала. Опустит глаза и молчком мимо пройдёт. Не могу ж я прилюдно насилие чинить. А наедине она не попадалась. А во мне отчаянье растёт. И гнев. Подгадил мне дружок!
   Раз столкнулся с Северикой. Тот – радушно, конечно. Я же пару слов буркнул и дальше пошёл, а в спину ему исподтишка кулаком погрозил: «Ну, вражина!». И чего ко кресту не подошёл? Я сам тут спохватился, про это дело вспомнил, в храм заходить стал. Ведь не просто ж так Северика вдруг обычай свой изменил, домой прибежал. Есть в этом промышление…. Вот исповеди я дождался, в грехе покаялся: девицу, мол, чуть в постель не уложил…. Мне батюшка вот про это самое промышление объяснил. Не могу я больше, признался ему. Жениться хочу. Грешу без этого. Он на поклоны поставил, в монастыре пожить посоветовал.
   Ну, кладу я поклоны, а в памяти в волнах жемчужная плотичка моя плещется, меж рук моих бьётся сердцу в такт, сердца плечом розовым касается, точёным коленом меня задевает. Кладу поклоны, а плоть благим матом орёт. Ревёт, как бык племенной, запертый в загоне. Как олень лесной в брачную пору. К Даре, что ль, съездить? Да поди ты прочь, Дару, со всеми своими пышными прелестями и со всеми своими сапогами! И башкой об пол – раз! Поклон земной. И ещё раз! Другой! Третий! Заставь дурака Богу молиться….
   Однажды за поклонами Северика меня застал. Пришёл ко мне – я мрачно его встретил. На поклоны он не удивился: все мы грешны. А спросил другое. Душевно спросил, сердечно: «Что с тобой, друг?». Я голову свесил, молчу. Что сказать-то? «Что ты маешься? – продолжал он, - что ты сам не свой? Ведь недавно – заводной-весёлый был, аж искры от тебя летели! Я радовался, думал, тоска прошла. И пора бы уж. Сколько лет-то…. А ты – опять…. Или случилось что?».
  Не смог я не поддаться дружеским чувствам, не мог на участливый голос не откликнуться. Но и произнести ничего не мог. Только по плечу его, не глядя, потрепал. Что я тебе отвечу, друг? Мол, оттого я тоской исхожу, что в семье твоей порядок и мир, и сестричка твоя остаётся славной, послушной девочкой, почитающей тебя и не поддающейся соблазнам…? Оттого мне невмоготу, что не удаётся мне на честь твою посягнуть, нож тебе в спину вонзить? Что в дом я твой теперь хожу не гостем – татем коварным? Тебе бы, дружок, меня следовало из своих дверей взашей вытолкать и наточену лопату вслед метнуть. А ещё б лучше – в тайном погребе меня закопать, что б никто никогда не нашёл. Вот тот топор, что дрова рубишь, в дурную башку мне всадить! Северика глядел по-доброму, с сочувствием спрашивал: «Ты от меня-то не таись! Кто тебе ещё поможет-подскажет? Раньше – отец был. Теперь вот – я остался. Всегда мы друг друга понимали». Я сквозь стиснутые зубы прохрипел со стоном: «Не спрашивай, друг…».
Мало было моему другу меня, змея пригретого. Вскоре я – сам и своей рукой – привёл ему в дом дракона. За грехи меня Господь наказал…. Как случилось это? Обыкновенно. Ни сном, ни духом, как говорится….
...................................................................
 
 
 
 
Отзывы на это произведение:
Михаил Акимов
 
10-04-2008
17:25
 
Всё, сказанное ниже, является моей личной точкой зрения, которая, безусловно, не бесспорна.
Очень солидно изложено. В том смысле – «кто ясно мыслит – ясно излагает». Здесь сказалась Ваша общая грамотность: предложения, даже длинные, верно построены синтаксически, правильная пунктуация – всё это помогает хорошо и точно понимать смысл высказывания. Но это же сослужило и недобрую службу: столь грамотное изложение материала в целом привело и к усреднённости стиля, сделав повествование довольно серым. А это достаточно серьёзный промах, учитывая, что ведёте Вы его от первого лица. По этой причине довольно долгое время главный герой представлялся мне бестелесным и безликим. Вообще, этот аспект – повествование от первого лица - потянул за собой сразу несколько моментов, которые я расценил как слабость. Во-первых, сюжет проигрывает в динамике, очень не хватает живости изложения, так как повествование ведётся в прошедшем времени, и из-за этого даже, вроде бы, динамичный момент с нырянием под кровать на самом деле выглядит довольно вяло. Во-вторых, не может главный герой, которому Вы доверили вести рассказ, делать это, как выпускник филологического факультета! Здесь вообще конфликтуют два момента: его прямые высказывания в самом деле соответствуют его образу; тем более нелогичной кажется его правильная авторская речь. Именно поэтому для меня прямо-таки жутким диссонансом прозвучало слово «аглецкий» (вообще-то, принято «аглицкий»), которое является единственной и поэтому совершенно непонятной грамматической ошибкой, хотя и сознательной. В третьих. «С чувством глубокого удовлетворения» и даже некоторого самодовольства я воспринял тот факт, что оказался прав в одном из мест «Открытого письма Марине Масловой»: видно, что пишет женщина. Многие высказывания героя никак не увязываются с мужской харизмой. Так, в одном месте Ваш герой употребляет слово «мальчики», чего не сделал бы ни один мужчина: он бы сказал «парни». И таких моментов немало, слишком уж мягок тон его речи, не хватает естественной мужской грубоватости – не грубости, а именно грубоватости. Здесь есть нюанс. Когда он говорит или шепчет своей любимой ласковые, нежные до глупости слова, тут всё правильно и естественно. Но сказать такое мужчина может только в состоянии эмоциональной приподнятости, но никак не в нейтральном высказывании.
Ещё отдельно хотелось бы сказать о начале повести. На мой взгляд, вы очень хорошо владеете образностью; Ваши описания действительно живые, а вот само начало – всего-то несколько предложений – очень банально и безлико, Вы употребляете слова, за которыми ничего нет и которые ничего не рисуют. Вот эти предложения: « В то светлое раннее утро весь мир был весел и добр…. Необыкновенно звонко щебетали птицы, необыкновенно ярко пронизывало солнце молодую листву над головой. А голова моя кружилась от счастья. Я был полон радужных надежд…. Призывно манила туманная даль….». А дальше – всё просто чудесно, именно по-Вашему; указанный же отрывок мог написать любой, возникает ощущение, что всё это тыщу раз читал уже у кого-то и прочитаешь ещё не раз.
Теперь о стиле повествования. Очень он несовременный. Впечатление, что читаешь роман 19-го века. Не мне бы это говорить, потому что сам пишу в подобном ключе, но тем не менее. Очень это диссонирует с веком; звучит примерно так, как, скажем, в 60-е годы прошлого века воспринимались уже романы Сервантеса: «Юноша, каждую минуту ожидавший, что в него смертоносная вонзится стрела…». Анахронизм, в общем, и в какой-то мере даже гротеск.
Ну вот, гадости, по-моему, все сказал, теперь о хорошем.
Повесть Ваша – действительно литературное произведение. Она написана очень основательно, умело и художественно. Интересна интрига, которая развивается последовательно и по нарастающей. Герои – натуральные люди, а не манекены или заводные куклы, которые начинают двигаться только тогда, когда автор о них в очередной раз вспомнит. Они – живые люди, и каждый индивидуален и чётко определяется. Удачи!
Татьяна Ст
 
11-04-2008
13:16
 
Спасибо Вам, Михаил, за такой подробный и серьёзный отзыв. Вы заставили меня по-другому взглянуть на многие вещи. И всё же мне хотелось бы ещё поговорить об этом. Мне не удобно уж слишком наседать и отнимать Ваше время. Но, может быть, Вы не откажете мне ещё кое-что ответить и уточнить. Видите ли... насчёт стиля... вероятно, я была наивна и полагала, что такой спокойный и невозмутимый рассказ - это как раз очень по-мужски: говорит человек, как о чём-то обычном, сдержано, буднично, но эмоции где-то в глубине тлеют и время от времени наружу выплёскиваются (в этих его ласковых глупостях, при мыслях о предмете). Неужели любящие мужчины так не мыслят? Как же они тогда стихи пишут? Но, пожалуй, я преборщила. Вы несомненно правы - герой мягкий. А вот насчёт "мальчиков" - что? вообще не говорят слово "мальчики"? И по отношению к детям? Или только о себе? Тот момент, когда герой о себе как о ребёнке, в шутку это сказал - это тоже не допускается? Но ведь это - именно дразнясь, подтрунивая над отношением к нему родителей. Или на "мальчиков" твёрдое табу? Вот опять о стиле... Я вообще-то сознательно "косила" под 19 век (поскольку события к нему относятся). Герой простых привычек, но чувствовать и мыслить может тонко. Поэтому я разделила прямую речь и речь повествования, полагая, что читатель уловит условность второй. Ну, как бы - герой не говорит, а думает. Это всё же не совсем его речь. В конце концов, где и кому он мог бы всё это говорить? Кто это станет слушать так долго? В то же время, от первого лица - постоянно чувствуешь его отношение к происходящему, чего - в третьем лице - было бы ограничено. Это я Вам объясняю свою позицию. Что Вы о ней скажете?... То есть, я попыталась вводить такие "занозы", как "аглецкий" и "Явропа" для ощущения "уровня" героя, напоминания о его "университетах", для колорита. Как если мы встречаем в повествовании, ну, скажем, о тюркском быте такие фолькорные слова, как "дастархан, курпача, дувал". Вы считаете, не получилось? Но я не заступаюсь за свою повесть - я хочу, что б Вы меня поняли. Ещё раз спасибо за внимание, и простите, что несколько докучаю... Всего доброго.
 
Михаил Акимов
 
12-04-2008
13:19
 
Ну, я попробую немного точнее пояснить некоторые свои мысли.
О стиле. В нём не хватает энергетики; нет, практически, эмоций героя. Возможно, Вам следовало поиграть композицией: от первого лица вести не всё повествование, а лишь некоторые главы. Тогда в тех главах, которые идут от автора, добавилось бы динамики. Сравните: «Я услышал на лестнице чьи-то тяжёлые шаги» (от 1-го лица) и «На лестнице раздались чьи-то тяжёлые шаги» (от автора). В первом случае – это рассказ, т.е., герой это уже пережил, и случилось это когда-то. Сейчас с ним ничего плохого не будет – он же нам об этом рассказывает, значит, жив-здоров. Во втором случае непонятно: то ли ему бегут вернуть долг, то ли хотят зарезать. Следовательно, второй вариант позволяет полнее завладеть вниманием читателя, и будет логичным динамичные сцены писать так.
От лица героя лучше писать психологические сцены, где не обойтись без его переживаний, воспоминаний и пр.
«Поэтому я разделила прямую речь и речь повествования, полагая, что читатель уловит условность второй…» - думаю, здесь Вы абсолютно правы. Есть даже такой термин: «Честный обман читателя». Имеются в виду случаи, когда читатель охотно принимает условность: к примеру, если герой абсолютно безграмотен, то не будем же мы весь текст от его лица лепить с грамматическими ошибками – кто же такое выдержит и будет читать? Я имел в виду несколько иное: его мироощущение. Вот и получается, что в повествователе просматриваются два человека: он и Вы. Убеждён, что посмотрев на свой текст, Вы легко отсортируете его от себя. (К сожалению, сейчас у меня уже нет вашего текста, поэтому не могу привести примеры). В общих чертах так: он всё видит вокруг себя, а Вы – до горизонта и далее. Такая двойственность Вашему герою мешает! Он же трезвый рассудительный человек, не очень-то образованный, и всякая лирика для него чужеродна.
«…полагала, что такой спокойный и невозмутимый рассказ - это как раз очень по-мужски: говорит человек, как о чём-то обычном, сдержанно, буднично, но эмоции где-то в глубине тлеют и время от времени наружу выплёскиваются (в этих его ласковых глупостях, при мыслях о предмете). Неужели любящие мужчины так не мыслят? Как же они тогда стихи пишут?» - да всё это так, конечно! Но только это – не всё, а только часть! Здесь-то как раз и зарыта основная собака: он у Вас не настоящий, а такой, каким Вы его видите – идеализированный несколько, потому что, в принципе, Вы на одной только логике представили, как он должен себя вести, что чувствовать, как и что говорить.  Он ведь у Вас и не выругался-то ни разу; я не имею в виду – грубо, я имею в виду – эмоционально; да и не мог, потому что Вы и сами не знаете, какие слова он бы употребил. Хорошей парой ему могла бы стать женщина, от лица которой вздумал бы писать я.
О мальчиках. Конечно, мужчины это слово употребляют. Так мог бы сказать, например, глава мафиозного клана, обращаясь к своим громилам-подручным: «Мальчики, есть тут для вас работёнка». У нас же – парни, пацаны, мужики (слово «мужик», кстати, возрастного ценза не имеет: так называем друг друга лет с 15-ти и до глубокой старости). В единственном числе в обращении к другу – «старик»: «Старик, ты не помнишь, я у тебя вчера был»?
Теперь о главном. Ведь всё это – не так уж и важно. Ваш герой, каким Вы его сделали – вполне реальная личность, и, принимая правила игры, читатель не будет им раздражён и воспримет нормально и без всех этих придирок, которые Вы выслушали от меня. Но это только исходя из того, что он примет правила этой игры; той самой условности, про которую Вы говорили. Вот потому я и счёл нужным указать Вам на всё это, так как, разумеется, каждый писатель стремится к тому, чтобы таких условностей в его текстах было как можно меньше.
Да, и ещё: «…Я вообще-то сознательно "косила" под 19 век (поскольку события к нему относятся)…». Ну, Ляляля, вот это-то уж совсем неправильно! А если будете описывать 12-й, станете «косить» под него: «Ой, вы гой еси, добры молодцы! Не лепо ли ны бяшет, братие, песню новую послушати»?

 
Татьяна Ст
 
13-04-2008
18:12
 
" А если будете описывать 12-й, станете «косить» под него: «Ой, вы гой еси, добры молодцы! Не лепо ли ны бяшет, братие, песню новую послушати»?
   Нет... Под 12 век не буду - не поймут. Я буду опять же под наш классический 19 как эталон, но с лёгким тонированием, т.е. добавлением (конечно, поделикатнее, где это будет возможно) оборотов и выражений 12-го века. Почему 19 век... Да потому что устоявшаяся классика, которую ещё ничто не сокрушило. Мы все воспитаны на Пушкине и уж его-то примем с любой подсветкой: хоть в сторону 12-го, хоть 21-го.
   Я вот ещё чего хочу сказать.... Может, не от каждого произведения следует требовать этой самой динамики. У каждого своё назначение. И захватывающие порывы не всегда нужны. Между прочим, наш самый известный детектив про Шерлока Холмса написан от первого лица. И он (возможно, именно поэтому)весь такой типично английский, сдержанный, хладнокровный, раскрытия преступлений там равноправно чередуются с завтраками и просто-таки равнодушнейшем философствованием. И это всё нравится! вот ведь как...
   Потом ещё... Почему трезвому и рассудительному герою не свойственна лирика? А как же идеал 60-х? Образ первопроходца-геолога с книжкой стихов у сердца? Ну, это, конечно, много претерпевший и битый жизнью, но всё же несломленный человек. Т.е. это сильный человек. Суровость его - воспитание, а лирика - природная суть. Это редко, идеально, и всё ж совершенно отрицать нельзя. Или может, я не понимаю чего? Может, наша шагнувшая в 21 век литература уже доказала абсурдность такого образа и его абсолютную недостоверность?
    И ещё... Вы советуете иначе компоновать, перемежать куски от первого лица с другими, от третьего... Но это ничего не даст. Мы всё равно знаем, что герой жив. Но ведь не всегда эмоции взвиваются от вопроса "жив-мёртв". А может - "любит-не любит". Или так: будет герой унижен, сломлен и растоптан - или наоборот - утвердится во мнении ближних как честнейший и достойнейший. И это тоже предмет волнений. Ну, может, не таких ужасных, как казни и пытки, но всё же....
   В общем, извините. Хотела чуть-чуть, но, кажется, опять допекаю Вас. Но Вы поймите и простите меня - мне хочтся понять и разобраться...
    Ну... всего хорошего и успехов!
 
Шангин Сергей
 
15-03-2009
11:52
 
С интересом перечитал вашу переписку с Мишей Акимовым. Действительно интересно узнать, как воспринимается повествование от первого лица. Я уже слышал такую точку зрения, что повествование от первого лица проигрышное, чрезвычайно сложно удержать внимание читателя рассуждениями и мыслями лишь одного героя. В повествовании от третьего лица читатель волен ассоциировать себя с любым из героев, в том числе и с бандитом, если уж его душа к нему лежит. От первого же лица он вынужден видеть мир через призму единственного героя.

Соглашусь с Михаилом и в том, что мужской образ у вас, Ляля, выходит уж очень мягким - эдакий менестрель с задумчивым лицом. Хотя мы видим по вашему описанию, что герой кряжист и силен, но мысли и слова его показывают нам другое. Тут, наверное, уместно упомянуть о той особенности мужского восприятия мира, которая состоит в раздвоенности сознания. БОльшая часть этого сознания связана с делами, проблемами, битвами, сражениями, спорами. МЕньшая часть с любовью и страстью.

Именно поэтому мужчины более склонны "загораться от малейшей искры" в любовных делах, в то время, как женщина присматривается, приценивается, к сердцу прислушивается. Мир женщины - любовь, чувства, переживания, отношения между людьми. Именно эти черты вы рисуете у своего главного героя, именно поэтому он выглядит несколько несоответствующим образу мужественному и кряжистому.

Есть несколько словечек, которые вырываются из контекста, одним таким словечком было "вычислять, вычисляет". Ваш герой не математик и умеет разве что СЧИТАТЬ деньги, слово "вычислять" для него не характерно, выламывается из образа.

Но при всем при этом повествование несомненно очарует женскую часть читателей. Ведь именно такими хотят видеть женщины своих избранников: романтичными, влюбленными, всеми мыслями и думами с любимой, каждую минуточку мечтающих провести с любимой. Но мужчина в первую голову охотник, добытчик, отсюда и манеры его и стиль жизни.
Татьяна Ст
 
16-03-2009
22:02
 
Спасибо, Сергей. Ваши советы и оценки я очень ценю.
И соответственно – грущу о несбыточном. Мечты, мечты… Ах, не бывает идеалов. Не бывает мужчин, ставящих на первое место любовь. И ничего с этим не поделаешь. Но – помечтать-то – можно? О сильном мужчине с – тем не менее – нежной душой… Столь трогательное сочетание… и, вероятно, из области фантазий… Увы, так не бывает. Надо принять мир – как он есть. Без по гроб влюблённых мужчин.
Но не я одна такая мечтательная… Не далее как в 12 веке небезызвестная царица Тамара поощрила столь же небезызвестного Шота из Рустави на поэму, которая по сей день увлекает умы и сердца… и поэма эта – о всепоглощающей любви. Любовью охвачены мужчины – главные герои, ради любви преодолеваются препятствия, совершаются подвиги, рушатся царства тьмы…. Слава и очарование этой поэмы бесспорно. Я, естественно, рядом на доску себя не ставлю... я о том, что - как же мыслили люди той эпохи, и, несомненно, не менее жестокой - что могли принять, понять и прославить такие чувства?! Этих от любви умирающих мужчин?
 
Шангин Сергей
 
17-03-2009
05:29
 
Знаете, Ляля, мне все ж таки по душе именно такие фантазии о счастье, чем многочисленные описания ужасов жизни и мировых катастроф. Человеку свойственно мечтать и надеяться. Именно светлые, чистые образы рождают в душе читателя желание быть выше, стремиться к счастью, замечать чувства близких. Нам все чаще твердят - мир жесток, держи оборону, все враги, ты одинок в этом жестоком мире, любовь придумали слабые люди не способные купить женщину или взять ее силой.

И эти образы навязчиво рисуются нам со всех сторон, по всем каналам. И человек все чаще вырастает эгоистом, даже не подозревающем, что и последним куском хлеба можно поделиться с ближним своим. Именно ваши образы способны пробудить в душах людей самое чистое, самое светлое.

Как я уже говорил, мужчины бОльшей частью своих помыслов устремлены на подвиг, мЕньшей на чувства. Но, как ни странно, оба этих направления в них живут с одинаковой силой. Помните закон сохранения энергии - сила пропорциональна количеству энергии в единицу времени. Если женщина постоянно живет чувством, купается в нем, то мужчина взрывается этим чувством - отсюда и пылкие признания в любви, стихи и лирическая проза. Отсюда и сомнения Михаила в том, что мужчина-герой способен непрерывно думать о любви :)

У вас все замечательно получается, Ляля, я с удовольствием и нетерпением буду ждать продолжения вашей книги.
 
 

Страница сгенерирована за   0,021  секунд