Псевдоним:

Пароль:

 
на главную страницу
 
 
 
 
 




No news is good news :)
 
 
Словари русского языка

www.gramota.ru
 
 
Наши друзья
 
грамота.ру
POSIX.ru -
За свободный POSIX'ивизм
 
Сайт КАТОГИ :)
 
литературный блог
 
 
 
 
 
 
сервис по мониторингу, проверке, анализу работоспособности и доступности сайта
 
 
 
 
 
Телепортация
к началу страницы
 
 

Татьяна Ст

 
 
 
/В то светлое раннее утро... /продолжение/ (4) "Птичка-певунья... "
 
 
 
 
                     /продолжение/
....................................................................
Птичку-певунью я всё свою по кустам выискивал. Караулил да крошки сыпал. Вот забрёл как-то за ней, при трёх подругах, довольно далеко. Девочки разыскали своих коз, повели их пастись в другое место, где травы побольше…. Я приблизиться не могу, вдалеке хоронюсь. Хоронился-хоронился, потом оглянулся. Вдали средь деревьев замаячил тёмный силуэт всадника. Человек ехал через редкий лес и очень не торопился. Едет, приглядывается, кругом озирается. А дорогу, чувствуется, знает.
Я заинтересовался – кто ж такой. Видно, что чужой. Но и не случайный путник. И ребятки как-то пропустили – стало быть, причина была. Я осторожно пошёл навстречу. Сразлёту на шею таким людям не кидаются – сначала любопытствуют. Наблюдаю я за ним, сам всё ближе подхожу. А подошёл – узнал. Ещё бы не узнать. Интересный для меня человек. И гость редкий. Немногие из славных родов посмели бы воткрытую его гостем принимать. Это Гназды могут себе позволить – не боятся никого. Здесь, на земле Гназдов, этот зверь когтей не выпустит. И я поприветствовал его самым дружеским образом. Он так же радушно отозвался, спешился и шапку снял. Передо мной стоял никто иной, как Раклика Ружен, собственной персоной. Что ж? Большая честь.
Мы заговорили – какими судьбами, что занесло, что за дела…. Сами ж внимательно друг на друга поглядывали. Ишь, думаю…. Раклика. Знал я его с пятнадцати лет. Из-за отца и дядьки Габрики. Тогда он молодец-молодцом был. Сейчас вот сдал слегка. Вроде ещё не пень, но уж и не тополь. Постарел, что говорить…. Хоть и крепкий мужик. Стать ещё осталась, а лицо обвисло тяжёлыми складками. Грубое обветренное, солнцем выжженное лицо виды видавшего человека. Шестой десяток наисходе. Роста среднего – пониже меня. Но мощный, кряжистый. Поступь медвежья: чуть прихрамывает. И взгляд…. Внимательный и скрытный взгляд на всё способного человека, одновременно и настороженный, и спокойный. Глаза – жёлтые – как у ястреба.
Под глазами – кожа набрякла. Нос неопределённой формы, крупный, нескладный, точно камень неотёсанный, слегка скошен набок и приплюснут. Нависшие над глазами брови, взмётанные на концах, как крылья орлиные. Седой, понятно. И брови седые, и прилежно подстриженная борода. Нижняя челюсть тяжёлая, выдвинута вперёд. Рот прямой, широкий – простой рот, без малейшего изгиба. От носа к губам – две складки. А сами губы – как у порочного сластолюбца. Впрочем, какими им и быть при том образе жизни, который вёл этот человек. И вот это последнее обстоятельство, эти губы, и навели меня на определённые мысли. Чего это, думаю, он тут разъездился - через лес, не по дороге…. Девочки тут наши ходят…. С какой стати Раклика-то рядом оказался? Подхватил я его взгляд и определил направление…. Ну, точно! Взгляд упирался туда, где за кустами мелькали три хорошенькие головки, увитые цветами: девочки, понятно, венков наплели. Приятное зрелище, но ни тогда, когда на это пялятся жёлтые глаза такого когтистого ястреба, как Раклика. Нечего пялиться, думаю, старый греховодник! Хоть и нужный ты нам в барышных делах товарищ, а на девочек наших не смей лупиться бесстыжими своими глазами! Не про тебя! Другие у Гназдов девочки, не такие, что при тебе состоят, кого ты либо пряником сладким купил, либо кнутом застращал.
Не то, что б остерегался я Раклику – нет, с Гназдами он вежливый, его куклы – это дочери несчастных, погубленных и разорённых незначительных людей…. А всё ж не нравилось мне такое внимание. В конце концов, одна из этих девочек – Лака, а вторая – Токла, моя племянница. А посему, взялся я Раклику сопровождать, одного не оставил, добрался с ним до крепости. По дороге и о делах поговорили – не в гости ж он к нам вздумал приехать - интерес корыстный имел. Слово за слово, обсудили то дело, о котором недавно мы с другом беседовали. Кое-что понадобилось уточнить, что-то выяснить, да и дружка удобнее было известить из первых уст…. Короче говоря, собираясь поначалу Раклику к себе в холостяцкое жилище пригласить, изменил я планы, подумал, чем угощать буду гостя…. К родителям тащить – тревожить их - незачем, Осики нет, Никелика другим занят, ни к чему ему…. Северика – тот заинтересован, и каша у него всегда в печи. Вот к нему способней всего повести такого гостя. Уж Вела-то выручит, примет-накормит. Вот и привёл.
И точно – всё было, как положено: и угощение на столе, и сведения полезные, и рассуждения интересные. Засиделись до вечера, хоть июль – месяц светлый. За стол с нами Вела не присела и детей не вывела – не тот случай, не тот гость…. Да и речи – не те. Да и табак – крепок. Дымите сами, а нас увольте…. Отворила окна настежь – и к детям ушла. Ну, мы и дымили. И додымились до очень неприятных новостей. Раклика, как бы невзначай, хмурясь, сообщил: вы, мол, как хотите, мужики, а Лукерское дело, похоже, придётся оставить…. Так лучше будет…. Не выгорит это дело. Мы допускали, что Раклика знает об этом больше нас, и спорить не торопились. Но настойчиво потребовали объяснений - что за причины таких жертв…. Раклика помолчал с неудовольствием, потом, прищурившись и затягиваясь трубкой, произнёс только одно слово: «Скелы…».
Это слово было нам знакомо. Мы уже имели и счастье, и несчастье встречать его на своих путях. В большой силе были Гназды, и Ружены твёрдо на ногах стояли. Не плыли над головами их тяжёлые грозовые тучи, и молнии не сверкали. Но в последний десяток лет появилась на ясном доселе небосклоне одна хвостатая звезда…. И звезда эта приближалась к земле стремительно и неумолимо. Неожиданно поднял голову когда-то вконец захудалый и разорившийся род. Согнанные со своих земель, лишённые всей родовой верхушки, они неожиданно не только не распались и не развеялись по миру, но почему-то ещё сильней сплотились. Подросло новое поколение, и каким-то чудом, без отцов выпестованные голодными матерями, выросли все ловкими, сильными, отчаянными храбрецами – все молодец к молодцу, и числом неисчислимы. А уж злости и обиды было им не занимать!
Забеспокоились владетельные роды – как же, мол, упустили мы обстоятельство! Как не учли, не доглядели – полагали, уж нет на свете Скелов…. А те вдруг вывернулись из небытия, грозной тучей встали. Оборотистые, смекалистые, удачливые – сразу силу набрали, теснить пошли. Раклика озабоченно покачивал головой: «Привёл же Бог такое - затаились, отсиделись, выжили? Кабы знать – на корню бы срубить. Не учли баб да молодь! А лучше бы – завалил отца – детей вокруг положи. Всё христианство наше…»,- проворчал, вздыхая. Я едва сдержал улыбку: «Уж твоё-то,- думаю,- христианство…».
Я по-деловому подошёл к вопросу. Объявился новый сильный род…. Ну, так поладить с ним надо…. Каждый ищет себе выгод – и они тоже…. Значит, можно договориться. Раклика усмехнулся: «Они не только выгод ищут – они местью горят. Нет, давить надо было змеёнышей!».
Я сказал уверенно: «Ничего…. Взлетели на гребень – скоро уймутся. Выгода всё ж важнее. Надо навстречу пойти, союза искать». Раклика взглянул на меня взглядом старого мудрого змея: «Вот тут-то, - проговорил задумчиво,- у Гназдов с Руженами расходятся пути. Вы, Гназды, можете попытать удачи, а Руженам следует крепко оплот держать. Союза у Руженов со Скелами не выйдет. Злопамятны больно. У молодых память хорошая…». Что ж? Он мог бы такого не говорить, а сказал. Я воспринял это как добрый совет. В Раклике говорил сейчас старый товарищ, и я оценил это. Прорывается иногда в человеке то, что бесы в нём недоглядели, а Господь узрел…. Раклика никогда союзников не подводил. Самым главным это считал. Главнее любых барышей. Но уж если враг ты – твой жребий страшен…. Какое там христианство!
Пока мы судили-рядили, за дверью раздались шаги, и дверь отворилась. Не подозревающая о гостях Лака растерянно вошла в горницу и замерла на пороге. Она только что вернулась домой и каким-то образом миновала Велу – та не успела предупредить её. Она нагулялась по рощам-лугам, набралась лесных ароматов, была свежа и румяна, как яблонев цвет – и в цветах вся. А что за зрелище она собой всегда представляла – об этом уж было сказано…. Разумеется, мы все трое обернулись на её появление. Каждый взглянул по-своему. Я залюбовался и загрустил. Северика с досадой нахмурился, знак подал, ступай, мол. А вот наш старый дракон при виде её приподнял свою зубастую голову, и тут внутри у меня всё задрожало. Я поймал его взгляд, столь плотоядный, что мне стало жутко. Душа моя в панике заметалась. Я в тревоге взглянул на Северику – тот смотрел на меня с ужасом.
Лака пару секунд простояла в горнице, смущённо извинилась и быстро исчезла. Скорее всего, гостя она не разглядела: вошла в темноту со свету. Да и что ей был наш гость…. Мало ль стариков на свете…. Но мы были испуганы. Наш гость был Раклика Ружен. И он мог бы вести себя скромнее в доме Северики Гназда. А вот не сдержался. Очень нам это не понравилось. Пора было пресекать его здесь пребывание. Для начала следовало уточнить его ночлег. И если сперва мы легкомысленно полагали уложить его, где придётся – может, в сенях, может, в саду, благо тепло,- то теперь ясно стало, что придётся уводить его из дома моего друга – и весьма настойчиво. Сам он, похоже, не собирался трогаться с места.
Мы ещё довольно поговорили за столом – совсем уж дотемна, и пришло время спать. Раклика томно потянулся и со скрипом пробормотал: «Ох, ребятки…. Пора на покой. Вы уж не тревожьтесь для меня. Я найду место, прикорну где-нибудь…». Я зубами заскрежетал, злобно прошипел про себя: «Прикорнёшь, корешок! Лови тебя!». Вслух же угодливо расплескался в приглашениях, ухватив его за руку: «Что ты, дружище! Что за неуместная скромность! Ты в гостях, и уж мы позаботимся о тебе – устроим наилучшим образом! Пожалуй ко мне – мой дом для тебя всегда открыт, ты же знаешь!». Я поволок его к себе, ещё не очень понимая, куда я его положу и что постелю. Раклика попытался вежливо стряхнуть меня; напряжённо крякнув, ответил мне в такой же любезной манере: «Не беспокойся, Аликеле. Летняя ночь коротка – не стоит хлопот».
С другой стороны тогда подключился Северика. Приобнял его и ласково подтолкнул в сторону моего двора: «Полно, Раклику! Мой отец никогда не простил бы мне, что не устроил я тебя подобающе! Ты уж не спорь!». Раклика, наконец, сообразил, что, пожалуй, сейчас и в самом деле не стоит спорить, и примирился со своим ночлегом. Мы притащили его ко мне в дом. Я очень долго рассыпался в любезностях, тем временем Северика сбегал за тюфяком и одеялом. У меня в доме была ни одна лавка, их и обустроили для Раклики. Наконец Северика облегчённо распрощался с нами, с подъёмом пожелал спокойного сна и покинул нас, ускользнув к себе через щель в заборе, прикрыв её доской и прижав со своей стороны гулко громыхающим при каждом движении ведром, надетым на черенок лопаты. Мы стали укладываться. Уже лёжа в постели, но ещё не гася свечи, слегка разговорились. Не о делах, а так, попросту. О житье-бытье. Он оглядел моё жильё, спросил, как живу, всё один да один - а кто хозяйство ведёт? Про жену мою он знал – это все знали. Посокрушался, что всё нескладно вышло. А дом хороший, и хозяйка нужна. Я спросил про его хозяйство – там в хозяйках нехватки не было…. Вспомнил одну прекрасную плясунью, что жила у него когда-то, ещё в мою юность. Помню, впечатление на меня произвела – красотой, танцем искусным, очарованьем женским…. Вот про неё и спросил – какова её судьба. «До чего ж, - говорю, - покорила меня тогда…. Видишь – до сих пор не забыл…. Минодора, кажется…. Ну, да. Минда». Он отозвался спокойно и полусонно: «Ну, что? Ничего – Минда. Жива-здорова Минда. Конечно, того, что было, уже нет. Сколько лет-то прошло. Но пляшет иногда, а больше музыкой-игрой тешит, - усмехнулся самодовольно, - помоложе там есть». И, подумав, добавил со вздохом: «А всё ж так плясать никто не может. Вот и учит она их – а её ещё никто не переплясал. Да какой переплясал! Не доплясал до неё ещё никто».- «Да…,- протянул я мечтательно,- клад ты себе приобрёл…». Раклика горделиво ухмыльнулся: «Так она и стоила…. Знаешь, сколько я за неё отвалил…. Давно дело было…. Кабы красавицы не старились…»,- он опять вздохнул. И вот тут, раз пошёл разговор о женщинах, я и вбил первый крепёжный гвоздь в частокол, что должен был огородить мою Лаку от всяких на неё посягательств. Я как бы невзначай спросил: «А что – у Северики сестричка – как она тебе?». Он попытался изобразить бесстрастие, но выдал себя оторопелым взглядом. Ответил более-менее равнодушно, но – я заметил – сделал это с усилием: «Что ж? Вроде, хорошенькая…». - «Хорошенькая-хорошенькая,- запел я с насмешливым подобострастием и добавил лукавым шёпотом, - а, главное, молоденькая…. Невинна, как овечка…». Он с некоторой тревогой чуть глянул на меня и потом, простирая спокойный взор прямо перед собой, пожал плечами: «Так что ж?». – «А то, старый друже Раклику, - объявил я с тяжёлым вздохом, - что тебе не следует на неё зариться, ты уж прости за прямоту, мы столько лет знаем друг друга…. Есть люди, что за эту девочку перегрызут тебе горло…. Я не себя имею в виду – нет…. Это я так – просто добра тебе желаю…». Раклика высунулся из-под одеяла и приподнялся на локте: «Помилосердствуй, Аликеле…,- пробормотал почти растерянно, - я никогда не продавал старых товарищей…». – «Я не упрекаю тебя, - пояснил я весьма значительно, - я только напоминаю тебе…». Он произнёс почти торжественно: «Будь спокоен, Аликеле. Я никогда не посягну ни на одну девушку Гназдов. Тем более, - добавил он с дружеской улыбкой,- девушки Гназдов стойки так же, как их башни…». Где-то, он иронизировал. Я торопливо кивнул в ответ: «Да-да, конечно…. И всё же, - тут же замедлил речь, - невинность наших девушек – не в башнях…. В силе и мощи Гназдов-мужчин. Ты гляди – не забудь об этом»,- пожалуй, с излишней угрозой завершил я этот разговор.
Я счёл вопрос решённым. Никогда, даже ради очень понравившейся девушки, сластолюбивый внук столь живучего и плодовитого разбойника не пойдёт на разрыв с Гназдами. Это совершенно исключено. И я очень по-доброму предложил ему: «Ну, а теперь – давай-ка спать, гость. Завтра день впереди…». Назавтра Северика побеспокоился, что б его прелестная сестричка не попадалась на глаза старому волку, и для того услал её подальше – в поле на прополку, где работали и другие девочки. Раклика задержался у нас ещё на день. Походил по крепости, поговорил с ребятами, старикам выказал уважение. И за крепостными стенами погулял, и подальше побродил. Я везде сопровождал его. Он вообще получался моим гостем: приехал он ко мне, я его встретил, я – привёл. На следующий день, передохнув у нас, он собирался в путь. И на рассвете я проводил его - до первого разъезда. Дальше ребятки присмотрят….
Потратив с Ракликой весь день, и упустив довольно много времени, я постарался наверстать упущенное и с рвением ухватился за работу. Летом – работы полевые, дни дорогие…. Все девушки тоже были в поле – всякое рукоделие отложено до зимы. И моя вожделенная Лака не составляла исключения. Временами она мелькала вдали, среди других девочек. Подходить к ней не имело смысла. Сама она избегала меня. Так что я мог только издалека на неё облизываться. Я облизывался немало дней, как вдруг случай упал мне в руки - а уж я-то поймал его, не беспокойтесь!
Случай, конечно, был невесёлый - ну, да что дают…. Я возвращался с работ, держа в поле зрения стайку девушек – скромно шёл по краю дороги, неся мотыгу на плече. Те тоже шли с мотыгами – хоть усталые, но всё равно щебечущие. Разумеется, Лака шла среди них – иначе чего мне за ними тащиться…. Девушки на меня не смотрели, перекликались и болтали. Над дорогой стояло их весёлое чириканье. У них так: одна болтнёт чего – и все хохочут. Ну, и дохохотались. В какой-то момент я оказался свидетелем тяжёлой сцены. Моя племянница Токла, идущая впереди девочек и беспечно смеющаяся, вдруг резко прервала свой радостный смех и оказалась лежащей на дороге и бьющейся на ней в пыли. Она мучительно стонала сквозь стиснутые зубы. Девчонки замерли, потом все подбежали к ней. Вокруг поднялся гвалт соболезнований. После выяснилось: на дороге попалась колдобина, Токла, не глядя, наступила, ну, и….
Токлу попытались поднять. Ни встать, ни идти она не могла. Я подошёл, раздвинул девчонок, осмотрел-пощупал ногу. Чего? Растянула…. «Заживёт, - говорю, - лезь на спину!». Токла, всхлипывая, ухватилась мне за шею, вползла на закорки. Я подсадил её поудобнее и, прихватив обе мотыги, понёс на себе, как скаковой конь – так до самого дома. Всю дорогу Токла канючила, что попала в переделку в самую страдную пору, что вся работа осталась, что теперь лежать ей дома, а дела стоят…. «Да сделаем без тебя, - успокоил я её, - лежи себе – ногу чини!». - «Не хочу я лежать, - чуть не заплакала она,- одна весь день…». Я прислушался к её словам и даже на миг приостановился. В самом деле – скучно ей дома, подружки бы не помешали…. Вот пусть и придёт одна…. «Не плачь», - ободрил я племянницу. И задумчиво пробормотал: «Поди, навестят тебя девочки…». Я имел в виду, конечно, только одну девочку. С этим я и пришёл назавтра к Северике. У девчонок – я знал – работы полно, когда ещё навестить соберутся. В спину не толкнёшь – всё будет недосуг. Вот, мол, пришёл толкнуть. Дружка смиренно попросил: «Пошли сестрёнку к моей племяннице…». Тот подумал, ответил просто: «Ну, конечно. Пусть зайдёт. Час-другой – не помеха…». И, отложив все труды, весь следующий день я стерёг её, не отходя от дверей.
В полдень, в самую жару, когда работа валится из рук, она прошла от угла забора мимо моего дома, что к углу этому был ближе всего, на что я и рассчитывал. Но мне помешали – рядом оказалась жена Никелики, мать Токлы, которая очень обрадовалась Лаке и повела её к дочке. Токла с перевязанной ногой едва передвигалась по дому. Лака провела с ней довольно долго – больше часа: солнце порядком передвинулось на небе. За это время я переделал всю работу, какую можно делать, не отходя от двери или окна и не сводя глаз с того участка двора, какой открывался взору из моего дома. В самый томительный миг ожидания из-за угла дома мелькнул подол тёмно-синего в мелкий цветок платья – будничного, попроще и покороче, которое тоже нравилось мне. Я оценил обстановку – поблизости никого не было. Когда она проходила у самого моего дома – а другого пути ей не было,- я быстро вышел из двери навстречу и крепко схватил её за запястья. Она дёрнулась, глаза округлились. Я прошептал ей, подтягивая к себе: «Не бойся ты меня. Поговорим…». Она молча пыталась вырваться, стискивая зубы. Я схватил её поперёк гибкого стана и втащил в дом.
Дверь я тут же запер. «Это - что б нам не помешали, - объяснил я ей, - я хочу поговорить с тобой». Я выпустил её из рук. И она сразу отбежала от меня. Я не преследовал её. «Присаживайся»,- указал на лавку. Сам, подставив табурет, сел напротив и взял её за руки. Сказал очень ласково: «Вот мы и вдвоём. Разве мы не искали такого случая? Ты ведь у меня не была. Будь сегодня моей гостьей. Посмотри на моё жильё». Тогда она успокоилась. Даже повеселела: «Ну, хорошо, - сказала, чуть поколебавшись, - я буду твоей гостьей, но только не долго – дома меня ждут». Я усмехнулся: «Откуда знают, сколько ты пробыла у Токлы? У тебя сегодня день такой – благотворительностью занимаешься, больных навещаешь. Токлу с подвёрнутой ногой. Меня с разорванной душой». Лака опустила голову. Я продолжал полушёпотом, держа её за руки, и, к ней наклонившись, часто и нежно целовал ей кончики пальцев: «Что ж ты делаешь со мной, иволга моя беспечная? После всего, что было – бросила, бегаешь от меня, видеть не хочешь…. Вспомни – о любви говорили…. Быстро ж ты разлюбила меня…» - я перешёл на упрёки. Она взволнованно запротестовала: «Нет-нет…. Я не разлюбила тебя…. Дело не в этом…». – «Правильно, не в этом, – горько согласился я, - ты просто не веришь мне. Ты боишься, что Гназд Аликела, друг твоего брата, соблазнит тебя и бросит». Она быстро возразила: «Я не говорю, что бросит…. Я знаю – ты честный человек…». Я напористо сказал ей: «Да. Правильно, Лаку. Я честный человек. И меня не надо бояться».- «Я не тебя боюсь, - дрогнувшим голосом проговорила она тихо, - я греха боюсь. Мне перед братом совестно». Так. Греха боится, перед братом совестно. Что ж – и я греха боюсь, и мне перед братом совестно, а вот – иду ж на это - потому как не выходит иначе. Я молчал, повесив голову. Наконец, решившись, глухо проговорил: «Не смогу я по-другому, Лаку. Смирись с этим. Уступи мне: Бог милостив, покаемся, искупим…. Ты же хочешь, что б я только твоим был…. Я ж мужчина. Ну, невмочь мне пять лет пальчики целовать!».
Ах, детство, детство…. Ведь вот вроде и понимает всё, и не глупая…. Она взглянула на меня удивлёнными глазами и робко пролепетала: «Но ведь ты как-то жил до этого…. Ты уже семь лет без жены». Я вздохнул, обессилено уронил голову, прижавшись лбом к её пальцам. Заметил с улыбкой: «Считаешь годы-то?».- «Ну, конечно! Ты ведь говорил мне, что они пролетят незаметно – так пусть и летят…. Дождись меня…». Я с сомнением покачал головой: «Возле тебя – и не при тебе? Нет, фиал мой бесценный. Не смогу». Она подумала и подала мне мысль, которая и без неё давно сидела в моей голове: «А сократить время нельзя? Всё же ты уже много лет выдержал…». Что ж, мысль приходила давно – но давно пришло и решение. Нечего топорщиться: кроме беды, ничего не добьюсь. В любом случае, время – лучшее средство. Вот пусть время и поработает, а уж мы подождём. Не вечность.
Я медленно покачал головой: «Не выйдет, Лаку».– «Если не выйдет - нам следует смириться…»,- промолвила благоразумная дева. Но мне благоразумие отказало, её слова я понял по-своему и, притом, что держал её за пальцы, перехватил покрепче и плавно подтянул её к себе – посадил на колени. Вспомнив о похожих обстоятельствах, она дёрнулась от меня – я удержал, обнял. Полагал, что сейчас растает. Но, к моему удивлению, не растаяла. Не ледяная была – беломраморная. Да что там беломраморная! Гранитная! Базальтовая! Она с большим рвением попыталась освободиться от меня и, когда почувствовала, что ей это не удаётся, и я всё более ею овладеваю, а её стойкость скудеет – собрала остатки сил и применила против меня совсем уж невиданное. И я не нашёлся, как мне с этим быть.
Она принялась быстро и коротко вскрикивать – не громко – но очень доходчиво: «Алику, оглянись! Здесь твоя жена – смотри, глядит на тебя - из каждого угла! Всё здесь устроено её рукой! Здесь витает её дух. Она не потерпит беззакония в своём доме! Вон – я вижу – остались её вещи. Вот зеркало – в него смотрелась она – вспомни её прекрасное лицо. На подушке – аромат её волос… - вскричала так потому, что в это время под руку ей попалась подушка: я успел подхватить её и бросить на постель, прямо в пуховую перину. Бросить – бросил, а вот сверху упасть – не вышло. Остановила она меня. Последовал вскрик про эту перину, на которую она упала. Выложила она козырь, против которого у меня и карты не нашлось: «А перина-то эта – её приданое, Алику. Она девушкой ни один год пух собирала, что б для тебя перину сшить. Для тебя, мужа любимого».
В голосе её послышалась месть. Я знал, что она ревновала. Но своего она добилась. Мелания отделилась от стены, подошла ко мне сзади и положила мне на плечи нежные и воздушные свои руки. Все чувства смешались во мне. Вниз, в чёрную зияющую яму, поплыл белый, как снег, гроб. Я отшатнулся от Лаки, отошёл, растерянный и прибитый. В недоумении попытался возражать: «Что ты городишь, девушка – я семь лет, как вдов. Я только сейчас в себя пришёл. В твоих руках средство – я мог бы забыть её. А ты – что ты делаешь?! Ты куда меня толкаешь?!».
Она молча выбралась из перины. Подошла, села на лавку против меня. Я опустился опять на табурет перед нею и обиженно молчал. Она заговорила ласково: «Как же трудно вам, мужчинам, на свете жить! Жалко вас. Чуть влюбитесь – сразу девиц в перины кидаете…. Потерпи, пройдёт всё, Алику. Это время – как зима в году. Станут дни длиннее, снег растает, вскроются реки. А там – и травка первая, и первый цвет, и птичий щебет. А там и лето. Там и венец. После свадьбы, Алику, я исполню любое твоё желание».
Я разозлился. Насмешливо сказал: «Сейчас мне надо, Лаку, царевна ты моя ненаглядная. Сейчас. А тогда – кто его знает, как сложится. Может, сто раз раздумаешь. Для кого-то вот бережёшь! На всякий случай! А ну как Аликела не потрафит?! Ты, я вижу, дева благоразумная, честь тебе и хвала. А меня уволь. У меня на белом свете дел хватает. Я не оттого у твоих ног сижу, что мне податься некуда. У меня по сторонам-весям дела стоят – ради тебя забросил. Я пять лет их ладил – и ещё на пять лет работы хватит». Лака с опаской взглянула на меня: «Ты что – уехать хочешь?». Я пожал плечами: «Что за вопрос? Только пальчиком своим прелестным укажи – тут же меня не будет». Лицо её сделалось жалобным. Она умоляюще сложила руки и дрожащим голосом попросила: «Не надо…. Не уезжай, Алику…». Я жестоко глянул на неё, злорадно произнёс: «Не печалься. Целее будешь. Береги своё сокровище! А то я тут всё руки тяну невпопад…. Правильно. По рукам мне! Что б не приставал. Вот и отстану…». – «Алику…»,- глаза её наполнились слезами. Я продолжал всё так же ядовито: «Не плачь, лотос ты мой томный! Чего тебе Аликела? Получше кого найдёшь. Что я тебе, в самом деле, за жених? Не молод. Вдовец. Не веду под венец. Всё! Свободна, птичка! Лети! А я уж своё – сам переживу!».
Речи мои, конечно, были ужасны. Сам не знал, откуда такая злоба полезла. И главное – я ни на минуту не сомневался, что не оставлю её. Так же как не сомневался и в её чувствах. Но злоба моя на неё подействовала, она поверила и залилась слезами. И я не успокаивал. Сидел, поникнув, против неё, и слушал, как она плачет. Наслаждался. Она то рыдала, то всхлипывала: «Не надо, Алику! Не уезжай, Алику!». Я молчал, стиснув зубы. Наконец, она устала плакать и сидела против меня, нахохлившись, уронив голову на руки. Лица я не видел. И не глядя ей в лицо, я холодно объявил ей: «Вот что, хрусталь мой хрупкий…. Мне – две недели на сборы. Тебе – две недели на раздумья. Как решишь. Выгонишь – прощай! Своей рукой, как говорится…. А коль другое…,- тут я не удержался, голос мой смягчился, стал нерешительным – я дрогнул, - … коли пожалеешь, коль поймёшь…, - и добавил страстно,- только мигни!». И тут же встал и подошёл к двери.
Ну, и дурак ты оказался, Аликеле! Сам же с таким трудом всё устроил, еле-еле заманил её - и сам ей двери распахнул: «Что ж, порхай себе, бабочка пестрокрылая! Вольной – воля!». Ну, и упорхнула. Что ей, пестрокрылой? Впрочем, не упорхнула, конечно – поникнув, ушла в слезах. А всё равно ведь ушла. Не захотела в чужую перину. Своей думает дождаться. Дерёт, поди, перо - ладит приданое. Всё по чести, по закону. Ничего тут не скажешь. Как же это ты, Аликеле, разберёшь теперь всё это? Что ты делать-то будешь? Ушла от тебя девушка – а ведь ты уверен был – девушкой не уйдёт. Даже не сомневался. Заласкать надеялся. Верил, что сумеешь. Не сумел. Как же это случилось-то? Ведь вот только что была здесь. В руках держал. Что ж ты сделал-сказал-то не так? Эх, ты! Любовник пылкий!
Подумал я так – и в ярости головой в перину упал. В растрёпанную свою, несчастную перину. Мысли пошли – одна гаже другой. Как мне теперь? И в самом деле, что ль, уехать - как поначалу замышлял. Ведь не думал оставаться здесь надолго. Я представил себе, как живёт она без меня в своей башне. В окно на дорогу глядит, жемчуг нижет, слёзы точит…. Дни идут – в годы складываются. И сватаются к ней, красавице, поочерёдно, все молодцы нашей крепости. Одному отказала, другому…. А годы идут, приданное слажено, подруги все замужем, родные торопят…. И где Аликела? И что с ним…? Потускнели в памяти голос его да ласки…. Сомненья пошли коварные: помнит ли да любит ли…. И вот тут подойдёт какой-нибудь десятый-двадцатый-тридцатый – да и приласкает. Да не хуже Аликелы. Что? Не приласкает? Много ласковых!
Подумал я так – и невзвидел белого света! Никуда я от неё не уйду, понял. И что я не взял её, когда мог? Что меня от неё отбросило? Призрак туманный? Память померкшая? Неужели так вечно и будет заглядывать мне смерть в глаза? Тут слова мне свои же вспомнились. Кажется, так обещал ей, мол, никогда не допущу, что б слёзы туманили ясный твой взор…. Да она уже у тебя плачет, Аликеле! Ещё не твоя – а уж вся в слезах…. А взял бы, не спросившись…. Что ж это ты так, Аликеле? Что за мысли у тебя пошли поганые? Как дошёл ты до жизни такой, что невинную девицу заневолить мнил? Никогда девицы от тебя не плакали….
Из девиц я знал только Меланию. Когда нас поженили, мы оба были девственниками. Целый год до женитьбы я ходил влюблённый под её окнами, пока, наконец, занавеска окна не приподнялась для меня. Мелания дала согласие, и родители наши быстро договорились. Я помню минуты под венцом и свадебный пир, шумевший вокруг. Яркие пятна, всплески, голоса…. Я ничего не видел и не слышал – я смотрел только на невесту и боялся поверить, что это сокровище отныне моё…. Нас торжественно повели в опочивальню. Этого дома тогда не было – нам постелили в каморке в доме моих родителей. Чинно-благопристойно ввели нас в ту каморку, все раскланялись, честь по чести, и медленно, по порядку, удалились. Лишь только за последним закрылась дверь, и звякнул засов, мы взглянули друг на друга и тут же, как подрубленные, упали друг другу в объятья.
Что вам сказать? Я женился, ни разу до того не осквернившись блудной связью. Но в брачной постели у меня не возникло вопроса, откуда у девушек ноги растут…. В пылких порывах мы тут же поладили и разобрались. Собственно, что разбираться? За нас любовь разобралась. А наш удел был – искры до ослепления да счастья взахлёб, да напоследок – сладость забвения. На следующее утро кумушки, конечно, поинтересовались, простынки перебрали, да нам до того дела не было. Мы – друг на друга смотрели и ничего другого не замечали. Ничего не существовало тогда для меня, кроме сияющих глаз моей жены. Два года я не в силах был оторваться от этих глаз. На третий год стал замечать некоторое недоумение своих родных. Сперва не понял. Но вот однажды зазвал меня к себе отец. Поговорили о том – о сём, расспросил он меня о житье-бытье, и так, к слову, осторожно поинтересовался, чем мы занимаемся по ночам, и почему от наших трудов нет никаких результатов.
Вот это впервые поколебало наше счастье. Появилось чувство вины перед родными. С этим и жили. Ну, а потом…. Когда Меланьи не стало, родные, конечно, скорбели о ней, но больше – меня пытались утешить. И - кроме того – я почувствовал надежду, поселившуюся в их сердцах. Они надеялись, что теперь я удачнее женюсь. А я – взял обет. Это был для родителей, как гром среди ясного неба. Я очень жалел мать, но уже ничего нельзя было сделать. Так я и остался виноват перед ними. Потому и пыжился изо всех сил – достаток в дом приносил. Но мне хотелось когда-нибудь принести и потомство. Эта мысль осталась навязчивой. Успею, поди. Ещё не стар.
Мысли мои перенеслись на Лаку. Подрасти ещё, девушка. Окрепни, дабы выносить моё дитя. Я возлагаю на тебя надежды. Понеси с первой законной ночи. Всей душой я этого хочу. Я обещаю, я клянусь надеть на тебя брачный венец. Но сейчас, пока он ещё в будущем – ты всё же не избегай меня…. Ни одна женщина как возлюбленная не входила в мой дом после Мелы – ты первая. Да, ты права. Здесь присутствует Мелания. Здесь всё ещё супружеское ложе. Сегодня я попытался это изменить, и мне не удалось. Потому что сюда надо вводить жену, а не любовницу. Будешь женой. Любовницы – это там…. В лесах-лугах, на дальних стоянках…. Будет, будет тебе брачный венец. Но сейчас - венец лета…. Пётр и Павел. Томит жар полуденный. После праздника – косьба пойдёт. От работы этой не уедешь. А вот как откосимся, тут я коня зауздаю – да и сгину…. Нет, не надолго – на девичью горькую тоску. Пусть ещё чуток поплачет, раз уж начала. В слезах – сговорчивее будет. Да ещё задумал я на дальних лесных покосах стожок-другой сметать втихую – тайно…. Прикинул, где…. Место нехоженое-неезженное…. Трава славная…. Как задумал – так и сделал. Дня через два – праздник минул – с братьями-другами намедни уговорившись, чуть рассвело, пошли мы по лугу – друг друга подкашивать – росу догонять…. День, другой…. Простору довольно! Косить – не выкосить! Напрочь баб забыли! Такая уж это работа. С ней – не забалуешь…. Сумерки упадут на землю – а ты – на траву…. Глаза смежишь, кажется, и ночь ещё не наступала, а уж рядом косами звенят – подбодряют…. Становись в цепь. Не зевай – не слабей, а то не выкосишь! Домой в эти дни не ходили – некогда…. Там же и спали, и ели. Еду нам бабы носили. Девиц не посылали, потому я Лаку и не ждал. Да и не пошла бы она – уж больно меня боялась. А зря. Как раз тут-то я был для неё совершенно не опасен. Да и не до шуток мне было – работа в голове. Это потом уж – как откосились, стал я по сторонам поглядывать, глазами её выискивать…. Думал, может хоть сено поворошить придёт. Да, нет – без неё обошлось. Ладно, думаю, подождём. Никуда не денешься….
Тогда-то я – косу на плечо – шасть лесами – уже один, втихаря…. Знал, куда шёл. Заранее место это присмотрел. По полянам покосил, два дня поработал – наработал порядком! А сушь стоит – и ворошить нужды нет! На глазах сохнет! И к исходу седмицы сметал я там четыре стожка. И не вразброс, а не поленился рядом их всех поставить, друг против друга. Хорошее место. Ни души кругом. Одни птицы звенят. А цветов – цветов нет: все покошены. Никому я, понятно, про те стожки не сказал. Никелика-брат приставал было – где да где сметал? – да я отговорился, мол, как я тебе объясню? Потом, при случае, покажу…. Он и унялся….
Меж тем подошли к концу назначенные мною две недели. Я ни разу не видел царевну свою за это время, и потому день в день – срок в срок отправился я в гости к своему другу – давно не был. Да что – я…. Он и сам-то дома давно не был. Страда, понимаешь…. У друга за обедом, улучшив минуту, поднял я на притихшую лапушку тяжёлый взгляд. Сквозь зубы, коротко и глухо, с иронией спросил: «Что надумала, кремнёвая?». Она задрожала да заёрзала – рта раскрыть не смогла. Тёмный ореол вокруг глаз выдавал бессонные ночи в слезах. Я понял это, в первый момент смягчился, но тут же одёрнул себя. Нельзя! Только дай слабину – по новому кругу пойдёт голову морочить…. Сказал ей не глядя, твёрдо и холодно: «Завтра за ответом приду…». Пришёл. Но девушку не нашёл. Опять спряталась от меня. Надеялась, что как-нибудь без объяснений, всё обойдётся, и я буду и дальше жить одной надеждой. Но я уже знал, что делал.
Я пришёл, что бы объявить Северике об изменившихся планах, о грядущем отъезде. Он очень удивился. Знал, что дела свои я разбросал и пристроил наилучшим образом. Можно бы и не спешить. Но я выкопал различные неучтённые прорехи и сослался на необходимость срочно их исправить. Он пожал плечами: «Больно ты пуглив. Сложится как-нибудь…». Впрочем, не уговаривал: поезжай, мол, раз тебе так спокойнее. Он вообще последнее время часто стал мне удивляться.
Я не лгал своему другу. У меня действительно были кое-какие недоделки, которые я думал разобрать, воспользовавшись отъездом. И я действительно сделал кое-что ощутимое. Но всерьёз за дела не брался – не затем уехал. Я – чуть справился – домой заспешил-заторопился. Как на крыльях обратно летел. И к Даре не заехал – не до неё мне было. Домой рвался, как остервенелый. Четыре смётанных стожка пред глазами так и стояли. Дни медово-золотые грезились. И не зря грезились. Пришли-замелькали, наконец, сладостные эти дни…. Как же я ждал их и сколько добивался! Я ж ведь добился своего – не удалось голубушке отвертеться! Я ж так поступил: мол, не хочешь – не надо, оседлал коня, со всеми простился - к Северике лишь поклониться на дорожку зашёл. И с ним, и с семьёй распрощался. Спрашиваю, а сестрёнка-то – где? – ну, «до свиданья»-то сказать…. Узнаю – исчезла сестрёнка. С утра пораньше подхватила корзину постиранного белья – и со двора. Ну, куда с бельём? На речку, конечно. Бельё полоскать. А знала, что уеду. Все знали. «Что ж, - думаю, - рано ушла – видно, не спалось». Выехал из крепости, всё, как положено. А у того места, где у дороги – тропинка к речке, к притоку малому – спешился, коня в поводу повёл – поглядываю, жду…. Ну, не может, думаю, она не проститься со мной. Иссохнет же. Не выдержит.
Берег весь ольхой зарос – не продерёшься. Только тропинка одна и есть. Постоял я, коня привязал – и по этой тропинке…. Десяток шагов прошёл, чуть свернул – и увидел её. Стоит и на меня смотрит. Растерянная, настороженная…. И назад шатнулась – вроде, бежать…. Как же я обрадовался! Навстречу ей руки протянул – ну, и речь потекла – слаще не было. Так что она сразу же улыбнулась – не удержалась – и руку мне подала. Я тут же притянул к себе, обнял её, благо ни души вокруг. «Расстаёмся же, - говорю, - птичка ты моя – лазоревка! Отпускаешь ты меня в дальние края – не хочешь удержать…. Обещаешь дождаться? А лучше б ты меня не отпускала…».- «Не отпускаю я тебя, Алику. Сам ты уходишь – меня покидаешь, лучшей доли ищешь. А никто не полюбит сильней меня!». Тут пошли слёзы да упрёки: «Есть девицы краше, а любить сильней не будут!».- «Нет девиц краше…,- искренне возразил я ей, - и нет до девиц мне дела! Не к ним бегу – от тебя бегу! Тоска меня заела – без тебя быть».
От чистого сердца говорил, а нож из ножен всё ж вынул - такую речь дальше повёл: «Берусь я за тяжкое дело без роздыху, что б уста твои сладкие, да очи влекущие, да всю прелесть твою вешнюю – из головы выбросить. Попрощайся со мной, песня соловьиная…. Проводи меня…. Кто знает, когда ещё увидимся!».
Ну, тут уж – какое сердце не дрогнет! Конечно, девушка заплакала: «Не уезжай, Алику!». – «Да вернусь я, - спохватился вовремя: вижу, что совсем запугал,- это я на всякий случай говорю…. А так – я вернусь к тебе. Жди меня. Никуда я от тебя не денусь». – «Ты скорее вернись…». – «Ну, конечно, поспешу! Из любой дали – вернусь – не промахнусь! Как всё отлажу – тут уж не промажу! Я ж – пристрелявшись…. Держи меня только крепче, не отпускай…. Смотри, Лаку…».- «Во мне не сомневайся, - она прошептала, - со мной ты будешь счастлив…. Я очень тебя люблю…».
Когда она так сказала, я потянул её за собой – туда, где конь был привязан: «Проводи меня…». Она пошла со мной рядом, то и дело прикладываясь головой к моему плечу. Прошли немного, коня я отвязал, веду в поводу. Одной рукой – коня веду, другой – её обнимаю. Вышли на дорогу, ещё прошли с десяток сажен. Она остановилась: «Довольно, Алику…. Увидят…». – «Не увидят, - успокоил я её, ещё проводи…». Ещё прошли – рядышком, обнявшись, с нежностями…. Кругом – никого. Только она напряжённая вся – неспокойно ей. И со мной расстаться не может – и рядом идти тревожно. Всё ж, вздохнув, отстранилась: «Ну, до встречи, Алику…. Скорей возвращайся. Не забывай меня!».
А мне обидно! Неужели, думаю, так и отпустит? Удержать не попытается? Неужели прямо так и расстанемся? Отвернулся от неё. С досадой шагнул к коню, сунул ногу в стремя, хотел уж в седло взметнуться – она как вскрикнет: «Алику!». Я тут же на землю спрыгнул: «Что? – с усмешкой надвинулся на неё, - может, не уезжать?». Она колыхнулась, умоляюще взглянула. Тогда я, быстро оглянувшись, подхватил её, рывком усадил в седло и сам следом вскочил. И шпоры! Силой удержал, как вниз рванулась: «Алику!» (с отчаяньем так вскричала…). – «Не бойся, звезда моя…, - зашептал торопливо, прижав её к себе, - сейчас отпущу…. Ты проводи меня подальше…». И всё удерживая её – крепко, но ласково,- добавил севшим от напряжения голосом: «Ещё немного, Лаку…. Ну, ещё…. Ещё совсем чуть-чуть…». И – коня в галоп пустил.
Полетел я ветром – вихрем – молодым орлом…. В один скок с дороги на лесную тропу сошёл – по сторонам ветки захлестали…. «Куда ты?!» - ахнула Лака. – «Да я тут напрямик…, - пробормотал я сквозь зубы, - что б не попался кто на дороге…. Не бойся…». Я ей всё время это твердил: «Не бойся, - да, - не бойся…». Она, ко мне прижавшись, то затихнет, то дёрнется. Я ей тогда прошептал: «Погоди, лань моя лесная…. Показать тебе тут кое-что хочу – раз ненароком поблизости оказались…». – «А что?». – «Увидишь…». Она примолкла. Я пронёсся с ней лесом до того места, где втихаря косил…. Где стожки сметал…. Вот оно. Вот эти стожки…. Из леса я выехал на поляну. Возле ближней сосенки спешился, привязал коня, с седла девушку снял.
Она не поймёт, оглядывается. Я рукой пред ней повёл – указываю вокруг: «Вот, смотри, - с печалью говорю, - здесь Аликела для любви косил, о тебе мечтал, в счастье верил…. Здесь, Лаку, каждая травка – каждый стебель дышит любовью к тебе…». Стою, голову опустил. Гляжу грустно – не на девушку, а на стога. Кроткий, покорный. А утро кругом – светлое, яркое…. Уж не раннее – печь начинает. День будет жарким. Солнце поляну заливает, птицы по веткам распевают. Не соловьи, конечно. Да и роз нет. И вообще нет цветов. Все в стогах лежат. Все их покосил. Для красавицы. Она у меня – единственный цветок на всей поляне – вместо всех прочих.
Вот и говорю я ей: «Давай присядем на прощанье. Хоть так мои труды почтим, мечты – утешим». Посередине, меж стогов, сено я не убрал. Нагрёб его туда, а на стог закидывать не стал. Подождать решил…. Были у меня ещё надежды…. Вот там, в середине между стогов, мы и устроились. Под одним из них, прислонившись к нему спиной. Сидим. Вместе, в обнимку да прижимку. А что такое свежевыкошенное сено в жаркий день? Голова же идёт кругом от аромата его…. Ну, и пошла. И у меня. И у неё. Горячая волна захлестнула нас, подняла и с размаху грянула на камни. «Не бойся», - в который раз успел повторить я ей, уже взлетая на той волне. «Ты только побудь со мной – я ничего тебе не сделаю…»,- прошептал, как поначалу она спохватилась. А потом белый свет поплыл у неё пред глазами. И она уже ничего не могла против меня. И в жаркий полдень, в лучах яркого солнца, в пахучих травах и пылких моих объятьях пробил её час. Трепещущий и влажный, бутон развернулся навстречу мне, и я ударил в тугую его сердцевину.
Когда мы выплыли из небытия, солнце уже далеко перешло к западу. В понятие «счастье» не укладывается то, что я испытывал в эти минуты. Это было какое-то сверхсчастье, тысячесчастье, неисчислимо-счастье…. Я с жадным трепетом прижимал к сердцу возлюбленную, и можно было подумать – от малейшего нашего разъятья рухнет мир. Твоё! Твоё, Аликеле! Твой ветроград потаённый! Твой сад плодоносный за крепкой оградой, куда не задувает ветер, не доносятся степные ураганы. Пусть шелестит он тихо густой и свежей листвой. Пусть наливаются-зреют сладостные плоды его. Отныне с низким поклоном и на золотом узорном блюде станут подавать тебе, Аликеле, сахарную мякоть их, щедрую их сочность. Для тебя разломаны соты ульев сада твоего, и кому, как ни тебе, их взломавшему, черпать от них янтарный мёд без края…. Лишь крепче запирай садовую калитку и тщательней ограду поправляй, отвращая бури.
Истерзанная царевна подняла на меня молящие глаза: «Ну, а теперь, Алику, - спросила робко, - теперь… ты не уедешь?». Я погладил её по растрёпанным волосам, долго разглядывал, из-под полуприкрытых век. Наконец, произнёс – серьёзно и просто: «Твой теперь Аликела. Всё. По гроб…». Хотя я знал, что сегодня же меня здесь не будет. Но это дела не меняло. Надо было разрешить этот вопрос. На время я оставил завоёванное царство. Мысли мои устремились на поле деятельности.
Я встал, оглянулся на девочку. Моя паросская статуя лежала не шевелясь, как я её оставил, и было похоже, с ней придётся повозиться. Я отошёл к коню, перевёл его на другое место, на новую траву. Лака искоса наблюдала за мной своими огромными глазами. Я подмигнул ей, причмокнул, кивая на её лебяжьи изгибы. Издалека помахал рукой. Взглянув на солнце, прикинул свой путь. Если я верну лапушку обратно к речке и выеду через час, куда я сегодня поспею? В какую сторону мне лучше податься, и с каких дел начать? Сообразив всё это, вернулся я к Лаке, опустился рядом на сено. Она повернулась ко мне вопрошающе. Я взглянул на неё спокойно и прямо: «Выслушай меня, роза моя благоуханная! Отныне мы принадлежим друг другу. Всегда, везде, каждый день и каждую ночь мы будем вместе. Мы будем жить друг для друга, и счастье у нас будет одно на двоих. Через неделю… ну, может, дней через девять-десять мы опять встретимся и будем вместе. За это время ты, - я слегка улыбнулся, - оправишься от ран. И соскучишься по мне. Мы встретимся, и больше никуда я от тебя не уеду». – «А сейчас, - Лака прикусила губу, - ты уедешь?». Я пожал плечами: «Ну, сначала верну тебя назад…».
Я поднялся, привёл в порядок и себя, и поле битвы, сходил за конём, привёл его к девочке, наклонившись, поднял её. Она слегка подалась мне навстречу, я усадил её в седло: «Ну, что? Поедем, царевна моя?».- Она вздохнула: «Поедем, Алику…». Больше ничего не добавила, хоть и могла. Я вскочил в седло позади своей куколки, и, направляя лошадь к дому, ещё раз обернулся на наши стожки. «Придём сюда, как я вернусь? – спросил у Лаки, - будешь любить это место?». Она, вспыхнув, кивнула и сжала мне руку.
При повороте на большак, неподалёку от реки, где обычно полоскались девчонки, мы расстались. Почти спокойно. Я снял-поставил её на землю: «Ну, что ж, - сказал, хмурясь, - прости, лапушка…. Жаль расставаться, да делать нечего…. Придётся на сей раз…. Поеду я!». Она не спорила – покорно проводила. Обниматься здесь мы поостереглись. Один раз только, с оглядкой, воровато – и разлетелись тут же. Я вспрыгнул на коня, махнул рукой: «Прощай! Жди!». – И, понизив голос, напомнил – смутил её: «Смотри – жадным вернусь…». С тем и отбыл.
Полетел я, сам не свой от счастья. На сердце победные трубы играли. В мышцах – лёгкость-радость звенела. Скакал – посвистывал, усы покручивал, кнутом пощёлкивал – пред глазами плыла красавица во всех своих прелестях. А в голове уже работала мысль, как бы мне получше договориться – условиться, да, всё раскидав, поскорей от дел избавиться – и назад. Заждётся, сладкая! Стал думать – не влипнуть бы в новые заботы, не наделать бы глупостей. Это раньше я своей головы не жалел. Теперь мне голова моя очень даже нужна! Необходима просто! У меня ж царевна во дворце! Жемчуг в ларце!
Оно конечно – делу время – потехе час…. Нельзя ради женщины дело между рук пускать…. Так ведь у меня – случай особый! Много на карту поставлено. Никакой барыш того не стоит! Ни одна женщина более не занимает меня. Да что женщина – мне для царевны своей и жизни не жаль. Кроме неё мне вообще ничего не нужно! За всю свою поездку я не наведался ни к одной подружке. В первую очередь, конечно, ради Лаки – что б ей одной себя принести. Но – и самому не хотелось. После такой девушки все уродами казались. Один только случай был. Ну, там – разговор особый. Та женщина была более чем немолода, и более чем дурна. Ведьма ведьмой. Зато сильная, властная - после покойного мужа сама вела его дела, приходилось с ней считаться. А без постельной валюты нечего было к ней соваться. Из-за того, что поначалу я попробовал обойти пикантный вопрос, чёртова перечница три дня морочила мне голову и до того разозлила, что я от одной только злости-то – злость в таком деле не хуже любви служит - свалил её в постель. Она все свои сделки заключала в спальне – это у неё обычай был такой. Как только отстрочил её со всей свирепостью - на ж! тебе, думаю, расшибу, ворона всклокоченная! – тут же, не вставая, всё и сладили. Через полчаса меня уж след простыл. После этой гарпии я побывал ещё в трёх городах, семи местах. Ну, с мужиком поладить не в пример легче, чем с бабой! Там всё у меня в момент устроилось. Час, другой – и по рукам ударили. Короче, из-за старой ведьмы домой я возвращался только через две недели. Не вышло, как обещал. Спешил, понятно, торопился. Думаю, небось, грустит кошечка у окошечка – глазки проглядела. Вот и нёсся, как угорелый, ночевал, где попало.
Домой вернулся замученный, невыспавшийся и до того усталый, что только и хватило сил – коня, как следует, поставить. Устроил коня и уже в глубокой темноте едва добрёл до своей обители. Дотащился до постели и как был – в сапогах и дорожной одежде – завалился на неё. Мгновенно провалился в сон. Не знаю, сколько длился этот сон, но среди ночи осторожно открылась незапертая дверь. Я услышал этот шорох – только сквозь сон не понял, думал, снится. Но затем с усилием отогнал дремоту: почувствовал тихие шаги. Кто-то подошёл к моей постели, присел на край её, слегка опёрся на меня руками и положил мне на грудь голову. Пушистые волосы рассыпались по старому кафтану. Это напоминало красивый сказочный сон. Но явно было не сном. Я окончательно проснулся, и, решившись, быстро и цепко схватил лежащую на моей груди фею. Сгрёб, ощупал – и понял. «А, дева райская? – спросил, - прилетела проведать меня, грешного?». – «Нет, это я,- запротестовала дочь человеческая, - а ты райскую деву предпочитаешь?». Ревнивая. Ни жены не терпит, ни райской девы.
Я засмеялся и обрадовался: «Ты пришла ко мне, радость моя искромётная!? Посмела? Решилась?». Но тут же виновато оговорился: «Я только с дороги, услада моя…. На мне пыль дорожная…». – «Да ты спи. Я сейчас уйду. Мне бы только увидеть тебя. До утра мочи нет терпеть – увериться, что вернулся…». – «Как ты узнала о моём возвращении?». – «Пришла и увидела…».- «Ты что же – уже приходила?». – «Сегодня четвёртый раз, как я вхожу к тебе. А тебя всё нет и нет. Каждый раз, в пустом доме, сердце моё кровью исходит, а глаза застят слёзы. Потому что я не могу ни дня, ни часа без тебя…». Сон слетел с меня совершенно. Я вскочил и притянул к себе красавицу. Тут же любовь вступила в свои права - нас уже ни о чём не спрашивала. «Как же я рвался к тебе, лёгкое моё облачко…». – «Как же я измучилась в ожидании, ветер мой вольный…». – «Примешь меня теперь, черешня моя плодоносная?». – «Для тебя одного все цветы осыпные, и все плоды наливные, а хочешь – в щепки ствол раскалывай…. Мне ничего не жаль…». Пылкая была ночь. Жерло клокочущего вулкана. На заре мы потеряли сознание. Когда я очнулся, она исчезла. То ли сон был, то ли явь….
А на следующую ночь она явилась вновь, едва лишь мир затих и в сон погрузился. И тут уж я был не пыльный-потасканный, а чистый-блестящий, в баньке попаренный, маслом душистым натёртый – что б способней гладкое тело к себе прижимать….
Ночи пошли чёрные, бархатные, все в алмазных россыпях. Звёзды с неба сыпались, как сумасшедшие. Роскошный благодатный август стоял. Нет слаще месяца в году. Нет – томлённей-медовей. Нет – щедрей. Месяц яблок душистых, груш сочных, слив тугих. Месяц красоты женской. Месяц счастливых любовников. И были мы безмерно счастливы. Летел август, удила закусив. Не замечали мы его полёта. Ни сентября – ни октября не заметили, ни снега первого, ни первых морозов. Неслось счастье с посвистом-гиканьем, аукало-перекликалось, звенело-дразнилось – ну же! Лови, коль не слабо! Не споткнись! Отведай-испей, утоли жажду – да не захлебнись, смотри! Счастье – оно такое! Оно – взахлёб!
Катилось счастье перекати-полем, по лесам, полям, хлебам сжатым. Катилось снежным клубочком по первой пороше, по сугробам пушистым, по насту скрипящему…. По пути зимнему, по полозу санному мчалось счастье, на лихих конях, без удержу! Знай, гонится-стремится – куда вынесет?!
Вынесло нас, в колею свалило, полозом переехало, в чистом поле бросило - через полтора года, к следующей зиме.
.................................................................... .
 
 
 
 

Страница сгенерирована за   0,023  секунд