Псевдоним:

Пароль:

 
на главную страницу
 
 
 
 
 




No news is good news :)
 
 
Словари русского языка

www.gramota.ru
 
 
Наши друзья
 
грамота.ру
POSIX.ru -
За свободный POSIX'ивизм
 
Сайт КАТОГИ :)
 
литературный блог
 
 
 
 
 
 
сервис по мониторингу, проверке, анализу работоспособности и доступности сайта
 
 
 
 
 
Телепортация
к началу страницы
 
 

Татьяна Ст

 
 
 
Змея и лягушка
 
 
 
 
        - Шариков бы энтих… откушали бы, батюшка…, - Евпатьевна болезно, с жалостью смотрела на барина. Ротмистр Пыреев всё пытался приподнять хоть одно веко, но оба глаза беспомощно блуждали где-то там, в глубине организма, и выглянуть наружу стыдились…. Как более нахальный и действенный, связь с миром осуществлял язык. Ему также приходилось нелегко, едва хватало сил подавать признаки жизни, но он работяга был привычный, и не в таких переделках бывал. Крепок мышцей и ловок в деле ратном, по природе безудержный, потому как без костей, язык постарался как можно ретивей исполнить хозяйский посыл и выдал следующее словоплетение:
        - Какихх… шшарикофф?
        - Чёреньких, батюшка…,- всхлипнула старуха.
        - Ммаслины… дура…, - завершил язык свой тяжкий труд и замертво пал в отведённый природой провал нижней челюсти. Голова трещала. Евпатьевна сострадательно запричитала:
        - Ты, батюшка, не отказывайся, сокол ты наш…. Они тебе… шарики энти… очень даже пригожи бы пришлись… Ты, ить, как их откушаешь… того… стоишь, не качаешься….
    Старушечий голос мучительно отдавался внутри черепа:
        - И чего на вас, господ, напасть такая?! Карты, вино… карты, вино…?!
        - Дура…, - через силу выгибаясь, выработал язык Пыреева, - эттошш… службба… госсударственная… ччто ты ппонимаешшь…?

       Ротмистр попробовал приподняться и тут же уронил голову обратно на замызганный диван. Расплющенные и намятые об изрытую подушку губы его приобрели некую странную, несвойственную человеческому существу форму, которой очень подивилась бы давно покойная маменька, оставившая нежному сыну в наследство личико этакого купидона. Личико сие весьма поистёрлось при исполнении офицерских обязанностей и ныне напоминало скорее о сатире из свиты Бахуса, чем о кудрявом боге любви. В волосах торчали пух и перья. С третьей попытки встрёпанная голова оторвалась от подушки.
        - Ддавай…, - просипел Пыреев няньке – этих….
        - Вот и хорошо… вот и ладненько…, - запела старушка и бережно подала барину фарфоровый сотейник с заморской закуской, - вот давно бы, голубь…, - приговаривала она, серебряной ложечкой поштучно закладывая диковинные плоды голубю в раззявленный рот….
         - Охх… expirer*…, - простонал голубь, в конце концов, на четвереньках, приподнявшись над многострадальным диваном….
  Час спустя, уже в относительно вертикальном положении, Пыреев с тоской разглядывал унылую зелёную рожу в зеркале. Евпатьевна печально докладывала о происшедших событиях:
         - Вот пока ты, батюшка-то, маялся, как висельник, да лежал, как упокойник, тут господа пришедши, было…. Так еле-еле уломала ихь с одра-то смертного тебя не подымать…. Еле-еле спровадила…. Опосля, говорю… неможется голубчику нашему….
        - Ну…,- угрюмо поторопил Пыреев примолкшую, было, старушку.
    Та откликнулась:
        - Ну! Вот и я им – ну! С крыльца не спихну! Дом у нас хороший, гостей не обидим…. Только и Вы, господа, говорю, не больно шумите… ступайте себе, откудова пришли, а барин проспится – тогда милости просим….
        - Ну! - уже требовательнее протянул ротмистр.
        - Ну-ну! С неба луну! Чего захотели, говорю… Нетути вам нашего барина – и вся молвь!
        - И… и что?
        - Что? Убрались, сердешные! Что им оставалось?
    Пыреев ошарашено взъерошил свалявшиеся волосы. С недоумением издал: «Гм…». Немного подумал, озадачено поглядел на Евпатьевну. Повременив, с опаской спросил:
        - А… зачем же приходили-то?
    Евпатьевна развела руками:
        - Так это ж дело господское… нам-от не скажуть…. Известно! Служба государственна!
    Пыреев ощутил внутри слабое беспокойство. Слегка поёрзав на стуле, опять обратился к няньке:
        - И… что? Ничего не говорили…?
        - А это – было… промеж собой лопотали… по-своему, по-бусюрмански… это.. по-хрюнцуски… а, может, по-нюмецки….
        - Ну, и так-таки ничего не проронили…?
        - Как не проронили? Проронили… один… длинный такой… тосчий… грит… честь, грит, дворянска! Честь, грит, не попирают! Честь, грит, вещь… брульянтова!
        - Чего? - взревел Пыреев и мгновенно из зелёного стал белым. Разом презрев недуг, в приливе возбуждения, нервно заходил по комнате.
        - А чего... чего ещё-то? - побегав туда-сюда, принялся тормошить он старушку.
        - Да усё, батюшка…, - растерянно лепетала та.
        - Может, ещё чего просочилось? Слово какое случайное?
        - Так ежели бы просочилось, я бы подтёрла… усё как есть бы и доложила… а только ничаво не просачивалось! Чисто было! Как в праздник!
        - Я те дам – праздник! - обозлившись, рявкнул ротмистр. После чего, рухнув в кресло и крепко обхватив голову руками, замер. По прошествии десяти минут, голову приподнял, драматично взглянул на пригорюнившуюся Евпатьевну и обречённо уронил:
        - Нет!... Tout est fini**…. Чисто, как в праздник! Ничего не помню!
        - Ох, барин! - всхлипнула нянька, - ох, довела тебя служба усердная! Сгорел, родименькиий…, - застонала она надрывно, - на службе государевоой, за отечество жисть положиив…!

                      За окнами послышался цокот копыт и шум подъехавшего экипажа. Пыреев испуганно замер и вжался в кресло, но, спохватившись, встряхнулся и рванулся к окну. Спрятавшись за портьеру, осторожно глянул во двор.
     Из коляски вышел сосед, помещик Нуров…. Ну-ну…. Это ещё было ясное небушко в лёгких облачках….
     Нуров, Ефрем Петрович…. Кто ж его не знает? Человек свой, не злой, не вредный. Видом неказист, но приятный, улыбчивый, речами любезный. Немного помедлив, Пыреев постарался придать себе спокойный и уверенный вид и, запнувшись у двери, всё же вышел в гостиную.
         - Ты что ж это, голубчик…?! - горестно всплеснул руками Нуров, едва лишь они встретились. Ротмистр изумлённо выкатил глаза, а сосед продолжал:
         - Как же это ты так, а? Какой конфуз! И я-то - в каком положении! Даже не знаю, что и делать!... Что молчишь?! – неожиданно вскинулся он на Пыреева и тут же погрозил ему пальцем, - а вижу… вижу! Взгляд-то виноватый! Знаешь, что натворил!
     Пыреев осторожно откашлялся и бесстрастно-вежливо предложил гостю:
         - Ты, Ефрем Петрович, может, пояснишь чего…? Я, видишь ли, несколько нездоров и… не понимаю твоих упрёков!
         - Несколько нездоров…, - передразнил его Нуров, - на зелёного змия здоровья хватает!
     И следом истошно возвысил зазвеневший вдруг голос:
         - А вот честь! Честь! - он даже всхлипнул и утёр слезу умиления. - Чеесть дворянская… а? Как же ты, милый, честь-то…?
     Стремительно побледневший Пыреев с усилием постарался погасить всколыхнувшийся ужас. Произнёс, насколько хватило выдержки, чопорно и достойно:
         - Ты, Ефрем, объясни-ка по порядку, что за вину ты мне приписываешь.
         - Да ты что!? – вскричал Нуров.
         - Я – ничего, - парировал Пыреев, - это ты – что! Шумишь и гремишь – а всё бестолку! Говори, что случилось!
         - Как что случилось?! - завопил Нуров с новой силой,- ты сегодня в шесть утра должен был… удовлетворение получить! А где, спрашивается… удовлетворение это?!
      Начиная догадываться о серьёзности ситуации, Пыреев решил всё же не пугаться, а прояснить её суть.
         - Так…, - холодно потребовал он у собеседника, - рассказывай всё подробно! Кто меня вызвал?
         - Да не тебя, а ты вызвал! - слегка снижая напористость, но всё ещё заполошно заговорил Нуров, - так и объявил во всеуслышанье… «вызываю Вас!»… да… и перчатку этак картинно ещё - в лицо прямо швырнул… жаль, дамы не видали….
         - Кому…, - замер Пыреев, - в лицо…?
         - А этому… немцу-то… Гофру! - охотно сообщил Нуров и удивился, - ты что? Действительно, ничего не помнишь?
         - Хоть убей…, - мрачно и обречённо уронил Пыреев и сжал ладонями голову.
         - Ну… как же…, - несколько растерялся Нуров, - вспомни! На балу у предводителя! Ты ещё с супругой его, с этой… блондиночкой-то… хохотушкой румяной… этакой плюшкой сдобной, - Нуров, излишне увлекаясь, смачно причмокнул и хихикнул, - котильон танцевал… что? Не помнишь?
     Пыреев мучительно потряс головой.
         - Ну, как же ты не помнишь-то?! Раз танцевал – значит, на ногах держался! Да и не только держался..., - Нуров опять хихикнул и подмигнул, - вон… Лудов… сам, говорит, видел, как ты госпожу Гофр затанцевал куда-то за портьеры, в угол зажал и любви требовал! Что? и это не помнишь?!
         - Чего!? – чуть не упал Пыреев.
    «Господи помилуй!» – пронеслось в голове вместе с ослепительно вспыхнувшими звёздами, с мерзким свистом пронзившими темень сознания несчастного ротмистра. Он со стоном ухватился за ближайшее декоративное украшение гостиной в виде греческой капители:
         - О, juste ciel ***!? – прохрипел, - что ты городишь?!
         - Ну, и далее, - хладнокровно продолжал Нуров, - кто вас там разберёт… я всего не видел… помню, гости уж разъезжались, а Гофр этот за тобой с каминными щипцами в пустой зале гонялся… Хорошо ещё – без свидетелей. Только Лудов видел… и я вот, грешный… потому и в секунданты попал….
         - Да ты что?! – немного опомнившись, перебил его Пыреев, - да чтоб я когда этот котильон танцевал?! Да я ни одной фигуры не знаю!
         - Да? – удивился Нуров и замялся, - хм… право… но - тем не менее – вызов был! Тут ничего не попишешь…. Ты вызвал – он принял…. Вы дерётесь! Что утром ты этак проштрафился – я улажу… Они, думаю, пойдут на компромисс… Короче, буду договариваться, чтоб завтра утром… смотри, не подведи! На карту офицерское достоинство поставлено!
         - Постой! – возопил Пыреев, - что за чушь?! Да никогда бы в жизни я не вызвал никого на дуэль! Да ещё из-за бааа… барыни Гофр! В гробу я видал её красоту!
         - Ну, это ты не говори…, - насмешливо заметил Нуров, масляно прищурившись в сторону, - барынька очччень даже недурна…, - и, спохватившись, визгливо повысил голос, - но позволять себе такое!.. человек порядочный… должен оправдаться! Изволь … получить сатисфакцию!
     Пыреев крепко обнял капитель и долго так стоял, прижимаясь к ней, чтоб не сползти на пол.
     Постепенно отчаяние безысходности вытеснило из сердца трепетную надежду. Он, наконец, понял, что обречён.
     После долгого молчания Пыреев поднял на Нурова совершенно белое лицо, произнёс сухо:
         - На чём дерёмся?
     Нуров пожал плечами, пробормотал, пряча глаза:
         - На шпагах….
     Пыреев потусторонне, навзрыд, засмеялся.
         - А…, - тихо всхлипнул он, и опять засмеялся, - вот, значит, как? На шпагах…. Ну-ну….
     Шпагу он не держал в руках ни разу в жизни. Нуров, вздохнув, пояснил с запинкой:
         - Ты вызвал… Ему – право выбора оружия…. Я понимаю… несколько ретроспективно.… Но… ничего не попишешь….
     Смущённо переминаясь, потихоньку и незаметно стал отступать к выходу. И уже из дверей суетливо крикнул:
         - Ну, так… я заезжаю за тобой… пораньше … где-нибудь в шесть… ты уж будь готов! - и, всё убыстряя шаги, выдворился из гостиной. По лестнице бойко и торопливо застучали его сапоги. Пыреев по-прежнему неподвижно стоял посреди гостиной, вцепившись в капитель.
          Взгляд его устремлён был в окно. «Как странно, - думал он, - вот и день такой золотой и чудесный, и облачка по небу…. И почему я раньше никогда не замечал этого…. Чванился, куражился, играл, неудачи вином заливал… удачи – тоже… зачем? Когда вот и день светлый… и облачка… и…». Горло сдавил спазм.
          За дверью послышалось робкое шуршанье. Осторожно заглянула Евпатьевна. Увидев барина в странном положении, не сразу решилась подать голос.
          - Ох, батюшка… так стоять-то тяжко…. Ты б, голубь,  на диванчик седши….
     И, поскольку Пыреев не отвечал, продолжала:
         - Аль тя, сердешный ты наш, Нуров-барин огорчил? Болтун этакой… всегда чего пустое скажет….
     Старушечье лепетанье напоминало шорох колыхаемой ветром занавески у открытого окна: тихое, мирное, размеренное…. Пыреев вдруг понял, что если ему чего и жалко покидать в этом мире – так, прежде всего, вот это шуршанье… этот покой… эту любовь…. Евпатьевну свою старую…. Не отпуская капители, он глухо зарыдал.

          Барон Гофр смотрел на мир стальным и острым, как и его шпага, взглядом.
     Мир ему, в общем, нравился: при всех своих недостатках он пока что подавался напору его энергии и расступался пред выпадом клинка. Этому искусству он учился увлечённо, пунктуально и усердно с самого нежного возраста и теперь владел виртуозно. Быстрый, ловкий, сухопарый – он не знал промахов, не знал поражений и стремительно шагал куда-то вверх по ступеням человеческой пирамиды, оставляя за собой кроплёный чем-то алым и дурно пахнувший след, во все времена характерный для таких людей. Что наверху - там, куда он шагал – представлялось ему смутно. Да он и немного думал об этом. Он просто не умел жить иначе.
           Бревенчатый сарай, оборудованный под зал для тренировок, был самым посещаемым и любимым его местом. Он как раз произвёл изящнейший батман, когда, постучавшись, вошёл Лудов.
     Шпага всё ещё играла и содрогалась в руках Гофра подобно усмиряемой змее. Лудов почувствовал холодок внутри. Стараясь справиться с невольной дрожью, прошёл в зал и обратился к Гофру самым деловым и будничным тоном:
         - Ну, барон, всё устроилось…. Договорились…. Завтра, полседьмого…. Нуров заранее пригласил врача….
     Гофр тонко улыбнулся. Помолчав, пожал плечами. Недовольно заметил:
         - Зачем эти издержки? Следовало пригласить гробовщика.
      Лудов не сумел с собой справиться, на его довольно-таки неумной и неотёсанной физиономии невольно отпечатался ужас. Он задержал опасливый взгляд на костлявом лице этого Мефистофеля.
     Ответный, обдающий морозом взор, на мгновение выразил брезгливое презрение.
          - Послушайте, Лудов, - спокойно и жёстко проговорил Гофр, - Вы, надеюсь, понимаете ситуацию?
          - Да… конечно, - неуверенно пробормотал Лудов, - как же…. Такая неприятность… Госпожа Гофр….
     Барон скосил холодный глаз на собеседника почти с состраданием, которое странно было видеть на лице его, и скривил тонкие губы:
         - Помилуйте, о чём Вы? Ротмистр не столь везуч в любви, что бы всерьёз говорить об этом…. Он везуч в картах! Надо же… какой пассаж… никогда бы про него не подумал….
     Он на минуту умолк. Лудов быстро поднял голову и с недоумением поглядел на него. Потом довольно робко спросил:
         - И… что же?
         - А то же! - ответствовал собеседник, - я не люблю быть в долгу. Это, знаете ли, несколько отягощает. А я, Вы знаете, всегда аккуратно плачу долги… то есть – не плачу. Впрочем, - усмехнулся Гофр, - принцип один….

          Эту циничную и самоуверенную фразу барон проронил за пятнадцать часов до своей смерти. Твёрдый, как дамасский закал, и расчетливый, как хронометр, бретёр не учёл одного нюанса….
     Кабы знал – ох, как был бы осторожен и внимателен! Как бы тщательно выверял каждый штрих! Караулил бы любое движение противника! Да ещё, глядишь бы – спохватился да побеспокоился… ибо понял бы – всяко бывает! И на доктора бы раскошелился. Да и завещание оставил. А может, и до того бы дошло, что кинулся бы немец Гофр в кирху свою немецкую, пал бы на колени пред крестом господним… а там бы и задумался ненароком… о чём?
    А о том, как жил. На то и смерть человеку, чтоб о жизни подумать! Кто задумается… а кто и додумается. Спохватится! Голову руками сожмёт! Ой, батюшки-светы! Как же жил-то я?! Нагрешил-то я! Каюсь, Господи! Прости меня, окаянного!
   Бывает так. Бывает-то – бывает. Да не каждому дано. А иному и дастся – да он не берёт. Отталкивает! Незачем ему! Потому как – жить и жить ещё! И сила в руках играет! И шпага звенит! Да и… есть ли там ещё Бог-то? А здесь, на земле – всё под стопою! Вот оно, твоё – и сердце ненасытно! И на что она, вечность? Здесь, на земле – живи, пока жив!
     Холоден был немец и чёрств душою, и никого не жалел, и никого не боялся. А всё ж – человеком был, и жить хотел…. Хотел жить!
       Потому, когда встал перед ним убогий испуганный противник, нелепо сжимающий шпагу и с жалкой дрожью ею чуть шевелящий – Гофр ни секунды не сомневался: знал, что сейчас убьёт его.
     Раз сам он хотел жить! Иначе ведь – нельзя!
     Потому спокойно и уверенно повёл атаку, по всем правилам сего изысканного искусства.
     Ротмистр – другого выхода ему не оставалось – кое-как марку держал. Всё-таки, знаете – дворянская честь обязывает. Такое уж воспитание. Хоть и знаешь ты наверняка, что чрез секунду получишь стальной стержень в живот – а всё чего-то трепыхаешься: лицо сохранить, жизнь подороже продать…. Дворянство своё отстаиваешь!
     Со стороны смешно. Глядеть гадко, стыдно. Гофр и испытывал к ротмистру именно такие чувства. Ну, и радость, конечно – что вот он, момент, которого добивался. И сейчас он, Гофр,  положит конец всей этой надоевшей и хлопотной истории. Так, право, наскучило!

       Был Гофр непревзойдённым фехтовальщиком. И не было ему равных ни в уезде, ни в волости, да и ни в губернии…. А кто знает? – может, во всей России.
     И то, к слову – кто у них тут, в России этой, шпагу когда умел держать?
      Вот и ротмистр….
      Это ж надо родиться таким убожеством! Неловок, бестолков! Табуретка, а не дворянин! Лягушка растопыренная! Глаза от страха белые, на лице – паника, рот перекошен, вид дурацкий! Шпага в руке – как лопата!
     И этой амфибии Гофр должен пять тысяч?! Простите – Гофр ещё не рехнулся такие деньги платить!
     Сейчас-сейчас… простейшим приёмом… перевод-батман! Ну, пусть ещё немножко попрыгает, чтоб это не выглядело со стороны уж слишком откровенно… ну, ещё секунд пять – и довольно… экая тупая мишень вместо человека!
     И верно – ротмистр был куда как плох…. И страшно было – аж сердце леденело! И видел и понимал – сколь он нелеп и беззащитен. Ужасное остриё мелькало и чиркало то слева, то справа, и почему он до сих пор жив, Пыреев решительно не понимал! Что стоило этой отточенной игле впиться в него ещё минуту назад? И уж скорей бы… Что ж немец играет-то с ним – как кошка с мышкой… Лучше б уж сразу….
      А что – сразу…? Нееет!!! Только ни это! Нет! Каждая секунда, какую ещё живёшь и дышишь… Боже! Как же она драгоценна! Ещё один вздох…. Да всем золотом мира не окупится этот вздох!

         В глазах мелькало и прыгало. Шпага противника… их были сотни! тысячи! Свист их – как змеиное шипение, блеск… о Боже! этот блеск… этот блеск ротмистр помнил до конца своей жизни. А прожил он, надо сказать, жизнь долгую, и даже и… счастливую… это он потом понял и осознал. Счастлив, оказывается, был – не замечал только! Потому как Бог – если наградит – то уж наградит! Все под ним ходим…. Потому, как не ведает человек ни дня, ни часа, ни минуты своей…. Слаб и грешен человек, и тужится всё в этой жизни понять да устроить… всё чего-то рассчитывает да прикидывает…. Ан, давно всё решено! Вот и первый лучший фехтовальщик… Мог не бояться он второго, недурного, фехтовальщика, это уж точно. Бояться следовало совсем другого… того, что случилось. Случилось же…. Да глупо и нелепо - всё случилось! Невероятно - случилось!

      Как случилось – Гофр не понял. Да – по правде сказать – и ротмистр не понял. Так весь свой век и ломал потом голову – как же это вышло-то?! Как! умелый, вёрткий, размеренный немец вдруг уронил злую сверкающую шпагу и оказался лежащим на земле в луже маково-алой крови…?! А он, Пыреев, почему-то остался жив…?! И даже толком не ранен…. Более того! Ведь поскользнулся он! На кочке какой-то глупейшей! И нога по глине проехалась! И грохнулся со всего размаху, по-лягушечьи растянувшись! И шпага эта нескладная его куда-то отлетела! Что стоило немцу приколоть его, как бабочку на иглу?! Что стоило?!! А вышло по-другому….
     Вышло так, что сама собой и каким-то чудом – вонзилась шпага ротмистра немцу в бедро…. Со внутренней стороны…. И доктора-то рядом не было….
    Был бы доктор – он бы объяснил потрясённым секундантам, что, де, пробит сосуд корона-мортис (потом уж Пыреев дознался, как это меж учёных людей зовётся). Доктор бы – раненому помощь оказал, попытался бы кровь унять, страдания облегчить…. Только вряд ли бы жизнь спас. Потому как – кто в лекарском деле сведущ, тот знает, сколь безнадёжно дело сие….
    Любой эскулап мало-мальский, уездный ли, волостной ли, а то и губернского значения – скажет сразу, не моргнув, не поперхнувшись: гиблое это дело, господа – когда пробит сосуд корона-мортис .
     Да, прав был накануне немец, когда распоряжался звать гробовщика. Поскольку сам же -  немного ещё подёргался. Помаялся. Поскрипел зубами. Похрипел, судорожно царапая землю скрюченными пальцами…. Да и помер.
     Вот тогда Пыреев в Бога-то и уверовал!


……………………………………………..
*Expirer(фр.) – умираю
** Tout est fini(фр.) – кончено
*** О, juste ciel(фр.) – Боже правый!
 
 
 
 
Отзывы на это произведение:
КАРАМЕЛЬ
 
25-06-2008
14:57
 
Великолепно! Полное удовлетворение по всем статьям: от немца до веры.
Именно такой финал и должен быть у данной истории.
Татьяна Ст
 
25-06-2008
18:27
 
Спасибо за похвалы. Приятно, что Вам нравится. А то у меня всё внутрях броженье... Кого убивать, сомневаюсь....
 
Автор удалил свой аккаунт
25-06-2008
16:43
 
Вот спасибо!
От радость то что ротмистр выжил!
Жаль немца теперь .... Эх что делать...
Теперь ротмистр будет тащить его (Гофра) на том свете на копках-баранках до самого порога
Татьяна Ст
 
25-06-2008
18:17
 
Ну, господа, вам не угодишь!
 
Автор удалил свой аккаунт
25-06-2008
18:32
 
Дак мы ж С ЛЮБОВЬЮ !
И рады искренне!
А то что тащить придётся, так это ж БЛАГО!
Кстати о литературных достоинствах произведения я так все разы промолчал, а написано то ведь МАСТЕРСКИ!
С уважением
Тарас
Редактировалось 2 раз(а), редакция 25-06-2008 18:37 ()
 
Татьяна Ст
 
26-06-2008
10:34
 
Спасибо.
 
Единственная
 
25-06-2008
17:51
 
ММмм... Я бы оставила обоих жить.
Татьяна Ст
 
25-06-2008
18:23
 
Вы милосердны? Или Гофр понравился? :) Ну, я думаю, поскольку событие это благостно сказалось на ротмистре, всёже следовало его спасти. Спасти обоих, при такой личности, как Гофр... Я, во всяком случае, не знаю, как.
 
Единственная
 
25-06-2008
18:43
 
Видите ли... Смерть - не самое большое и не самое страшное наказание даже за серьёзные преступления.Это называется - легко отделался.
Давайте посмотрим серьёзно на проблему.
К примеру - убийца, садист. Тут же стадартный вывод - УБИТЬ.
А если так - посадить пожизненно в одиночку, безо всяких контактов. Пусть живёт и пережёвывает содеянное. А вдруг просветлеет.
И душа будет спасена...
 
Татьяна Ст
 
26-06-2008
10:26
 
Вдруг.... Такие люди ловчее нас с Вами и, пока живы, представляют постоянную угрозу. Да, конечно, теоретически - надо дать душе шанс... В других условиях этот человек иначе проявил бы себя. Тому в истории довольно примеров. Кстати, насчёт "легко отделался" - не будем забывать про общество, которое тоже легко отделалось. При тех порядках, какие тогда существовали - что можно было предложить Гофру? Тюрьму, ссылку, увечье? Он везде будет действовать так, как он привык.
 
Михаил Просперо
 
25-06-2008
20:33
 
от деди макбет мценского уезда
цветы барону
ротмистру винца

свидетели же дружно все покажут
што в зад себя сей гофр ударил сам
усердно слишком тренируясь

и в финале
урядник должен взятку получить
и все напьются радостно и дружно

а могут быть иные продолженья
допустим наказанье
просветленье

короче - автора НА БИС!
Татьяна Ст
 
26-06-2008
10:32
 
Что за БИС такой? На что Вы намекаете? На НАКАЗАНЬЕ ПРОСВЕТЛЕНЬЕ? НЕ знаю, не знаю... Я себе это что-то очень плохо представляю....
 
Михаил Просперо
 
26-06-2008
21:30
 
ну типа "на столе у Раскольникова лежало Евангелие..."
ведь герои очень живые получились
 
 

Страница сгенерирована за   0,113  секунд