Псевдоним:

Пароль:

 
на главную страницу
 
 
 
 
 




No news is good news :)
 
 
Словари русского языка

www.gramota.ru
 
 
Наши друзья
 
грамота.ру
POSIX.ru -
За свободный POSIX'ивизм
 
Сайт КАТОГИ :)
 
литературный блог
 
 
 
 
 
 
сервис по мониторингу, проверке, анализу работоспособности и доступности сайта
 
 
 
 
 
Телепортация
к началу страницы
 
 

Татьяна Ст

 
 
 
ЗВЕЗДА. 5 часть. "Псалмы".
 
 
 
        5. Псалмы

        Рядом сурово снежок скрипнул. Саночный полоз прохрустел. Обернулись Стёпка с Сосёнкой – в двух шагах стоит, насупившись, Герашка, исподлобья бычком упрямым смотрит. В рукавице сжимает да зло покручивает - вервие. От санок. Сосёнку катать….
   Сердит Герашка – а Стёпка и сердиться-то на него не может. Потому как – невозможно согнать с лица счастливую улыбку. Растянулась, вишь, во весь рот – и нет с ней никакого сладу. Цветёт себе, что  розан алый – и не сжимаются кулаки, не напрягаются плечи, не заводится душа гневом праведным: мол, опять ты на нашей улице?!
  Так, с улыбкой, молчком - подтолкнул Стёпка Сосёнку себе в салазки и, враз оттолкнувшись, вспрыгнул следом… уже сквозь свистящий снежный поток Герашке рукавицей махнул.
  Герашка не отстаёт. Тут же вслед – обрушил с откоса лихие санки. Слёту, вёртким изгибом – объехал Сосёнку, из снегового вихря крикнул во всю глотку: «Со мной катайся! Гляди – как!». И пошёл выделываться-выкручиваться среди ледовых уступов. Чиркают санки полозьями, проносятся по воздуху, а обратно, в снег, опускаются плавно да мягко, по-кошачьи. Ловок, что говорить!
   Ловок-то, ловок – да я тебя не плоше! Щас! – покажу те блеск алмазный! Внизу, на льду речном, далеко Герашка пронёсся, удалью хвалясь. А Стёпка, уже наизлёте, санками круто в сторону вильнул, сугроб боднул, Сосёнку перевернул. Ну, во-первых, чтоб самому с Сосёнкой перевернуться. Во-вторых, торопливо девку подхватив, скорей наверх её потащил – чтоб Герашка встрять не успел. «Гляди! – жарко пообещал девке, - вот уж проедемся! Только не бойся!».
   И проехались…. Прыгали санки по мёрзлым буграм, что соболь за белкой. Ухались с намёрзших гребней, как рысь на косулю. В мути снеговой петли вывёртывали, точно в цель приземляясь. Не кренясь, стрелой проносясь, махом ледяные вершины пересчитывали. Снеговой вихрь ударял в лицо и вышибал слёзы. А уши пронзал свист ветра да истошный Сосёнкин визг.
  Уже внизу, аж у другого берега, надолго задержались: насмерть перепуганная, обмякшая Сосёнка расслабленно всхлипывала у него на плече. Виновато и участливо бормотал Стёпка успокоительные слова, отряхивал с алой шубки снег, утешал-оглаживал, сбросив рукавицы и, волнуясь, всё смотрел, как дрожат и слабо роняют жалобные вздохи приоткрытые маковые губы. Как вглотнул эти губы в свои – и сам не понял.
  Уста в уста впились жадно – точно жаждали-алкали да вдруг к струе припали…. Пошла горячая струя разноситься от жарких уст в грудь, к сердцу пылающему, к рукам цепким, к ногам бойким… да что – к ногам..? к ногам – ладно бы…. Хорошо – тулуп неприступ, да и шуба груба…. А главное - снег бел-чист, и река широка, взору раздолье. Ахнула Сосёнка, от Стёпки дёрнувшись. Поднял Стёпка глаза: стоит на далёком, на высоком, на крутом берегу хмур-гневлив Сосёнкин батюшка и кнутом грозится.
   Дальше – что ж? Потекли вдвоём, не особо торопливо, грустно переглядываясь, по следу своему санному, по полю катаному – назад, через ширь речную. Медленно, обойдя с покатой стороны, забрались на откос. Предстали пред очи родительские. Глянул отец мрачной неясытью, кнут в руке так и заходил ходуном, сквозь зубы процедилось шипенье досадливое. Однако ж – от расправы над Стёпкой Михайлов брат воздержался: тут же, рядом с Михайлой, стоял Стёпкин родный батюшка и брови супил, и – стало быть – сына бить - ему, а не соседу. «Ох…,- с тоской подумал Стёпка,- а ну! как Сосёнке достанется?! Ишь… так и дрожит кнутовище в сердитых пальцах!». Только – не спорят с отцами. Потому – как зыркнул на дочку Михайлов брат – дочка робкой цыпочкой к нему подсеменила. Глазки опустимши – пред ним стала. Отцовы глаза трескучим морозом по девке щёлкнули. Ох, страшен, видать, в гневе! Только и сумел Стёпка – что проблеять жалобно: «Не тронь, дядько! Всё – я виноват…». Дядька и не взглянул. Хвать дочку за рукав – и к дому потащил. И – понятно – оттуда больше не выпустит….
  Проводил Стёпка зазнобу убитым взглядом – и простился. - Прости-прощай, краля ненаглядная,- сказал себе. - Не будет мне больше ни Святок ярких, ни дней весёлых, ни какой-никакой на свете радости…. Отцова крепкого кнута как не заметил, на двор поплёлся, понурясь. Туда-сюда во дворе потыкался - отец взашей в избу загнал, в руки Псалтирь вручил, урок дал: «От сих до сих прочтёшь…», а сам из избы вон. Напоследок только пригрозил: «Смотри у меня!».
Почитал Степка…
не так – чтобы совсем нет…
чтец он так себе, но буквы складывает…
кое-как одну Славу одолел….
 А как одолел – вдруг осенило его: наказал отец Псалтирь читать! – а в избе-то сидеть – не наказывал! Чего ему в избе читать? Можно и во дворе!
  Сказано – сделано! Закутался Стёпка подобрей, раз не бегать ему, а на месте толочься – и с книгой раскрытой во двор вышел. Принялся читать – начал ногами притоптывать. Потопал-потопал – шагами пошагал. Сперва налево. Потом направо. Потом прямо. Потом до ворот. Дошёл до ворот – а там и за ворота…. Ну, а как вышел за ворота – чего ещё пяток шагов не сделать? Улицу-то пересечь…. До Михайлова двора…. Там – два окошка на улицу глядят….
  Ходит Стёпка под Михайловыми окнами и Псалтирь вслух читает-старается. Надо складней читать! – а ну! как Сосёнка услышит?! Знал бы, что так придётся – загодя старательней бы учился! Соломки бы подстелил! А то – приходится теперь: веди, аз, добро, есть…. А как бы мог! – кабы трудился сноровистей…. Послушаешь, как попович читает… особо, шестопсалмие… уж так прискорбно… уж так небесно-туманно… грустной речкой речь льётся… печалью сердце наполняет… сразу - так жаль утраченного Рая! – что слёзы просятся из очей! Вот бы так читать! Да разве по слогам слезу выжмешь…?
  Думает – а сам всё твердит: «…да радуется земля, да веселятся острови мнози…», всё топчется, с ноги на ногу переступает… всё поскрипывает подшитыми валенками, похлопывает то одной рукавицей, то другой – по бокам, по плечам, чтоб потеплей было да порадостней… потому как – радость – она не умирает! Отойти может, с очей сокрыться, совсем человека покинуть – а вот умереть – никогда! Только с тобой вместе! Потому – всегда ждёт её человек! Даже – когда вроде бы – и ждать нечего….
  Ждал-ждал Стёпка – и дождался. Слабо шевельнулась занавеска, тускло блёстнула лампадка, едва слышно, сквозь мёрзлое оконце донеслось до Стёпки приблизившееся чтение: «Господь воцарися, в лепоту облечеся …».
 «Вот как, - мелькнуло в голове, - и ей, значит, урок дали…». Стал Стёпка под самое окно. Воровато оглянувшись (нет ли бдительных), вспрыгнул на завалинку, быстро Псалтырь пролистал, отыскивая нужное место. Почти прижавшись ртом к стеклу леденелому, громко-складно, как попович, прочитал: «Воздвигоша реки, Господи, воздвигоша реки гласы своя…». И в ответ девичий голос к нему подстроился: «Возмут реки сотрения своя, от гласов вод многих…». А Стёпка точней приладился: «Дивны высоты морския, дивен в высоких Господь…». И вдруг оборвался голос. Враз поднял парень взор от строк – сквозь оконную наледь туманится личико Сосёнкино, и глядит-вперяется-светится взгляд, словно дивная волна морская….
  Чуть приоткрылась заиндевевшая створка на самом верху окна, вырвалось оттуда на мороз горячее девичье дыхание, вслед на ним горестные слова вылетели, голосом дрогнувшим оброненные: «Не пустит меня батюшка…. Не увидимся больше…».
  «Так мы ж – видимся! – задорно моргнул Стёпка, подтянувшись к самой створке, и утешил ласково, - не печалься! Может, ещё простит да выпустит…?». Покачала Сосёнка повязанной платочком головой, грустно выдохнула: «Увезёт меня завтра батюшка. Довольно, говорит, погостили. Дядька Михайла отговаривал сперва, а теперь кивает. Хозяйство на работника осталось без пригляду. Да со мной тут ещё заботы…».
  Стёпка помрачнел, уронил голову. А потом головой тряхнул – и опять улыбнулся: «Не кручинься! А ну! – раздумает ехать?! А ну! – метель взыграется?! А ну! уговорить сумеешь?! Поди, поможет Господь?! Просись завтра на литургию остаться! Скажи, напоследок…! помолимся… а там и ещё что придумаем! – и, снизив голос, добавил осторожно, - мне ведь – даже на службе поглядеть на тебя – и то радость…».
   Сосёнка порывисто схватилась руками за створку. Из маковых губ вырвалось: «Не хочу уезжать я! Стёпка! Как здорово мы с тобой на санках катались! Как весело с тобой было! Неужто никогда больше не повторится?!». У Стёпки от слов таких внутри захолонуло. Захотелось кинуться куда-нибудь… да хоть куда! Вон - под кнут соседский… авось смилуется… коням под копыта… возьмут вдруг да встанут-упрутся, с места не сдвинутся… слыхал про такое Стёпка… на тех местах потом храмы воздвигали… а Стёпке – всего и надо-то – чтоб девчонку не увозили!
  Вместо кнутов и копыт – кинулся Степка всей грудью к ледяной створке, пылким дыханьем обжёг, жаркой речью опалил: «Слышь…? Сосенка зелёная! текучая смола золотая! живица душистая, солнце-цвет! Не увезёт тебя батюшка – вот те слово моё! Сделаю… сотворю чего… чтоб осталась! Вот увидишь!».
  И ведь сам верил в тот миг, что сотворит… сделает! И сам… и Сосёнка – тоже поверила! Дрогнуло за тусклой наледью печальное лицо, в глазах искры пробежались, уста взволнованно приоткрылись! Выплеснулся вздох: «Сделаешь?!». И не стала спрашивать – как… поскольку, и так ясно: если человек так обещает – то… сделает! А уж – как? – знает….
 
 
 
 

Страница сгенерирована за   0,016  секунд