Псевдоним:

Пароль:

 
на главную страницу
 
 
 
 
 




No news is good news :)
 
 
Словари русского языка

www.gramota.ru
 
 
Наши друзья
 
грамота.ру
POSIX.ru -
За свободный POSIX'ивизм
 
Сайт КАТОГИ :)
 
литературный блог
 
 
 
 
 
 
сервис по мониторингу, проверке, анализу работоспособности и доступности сайта
 
 
 
 
 
Телепортация
к началу страницы
 
 

Татьяна Ст

 
 
 
/В то светлое раннее утро... /продолжение/ (7) "Хлопоты бубновые"
 
 
 
 
....................................................................
    Мотались мы до самой весны. В хлопотах этих - то дальше от дома, то ближе. Дальше – легче. Стараешься не думать – и, вроде, терпеть можно. А вот когда ближе, когда знаешь, что вот-вот добраться мог бы – вот тут самая тоска! Самая мука! А тут ещё Осип бдит – не дремлет, предупреждает, мол, ты смотри, не вздумай….
    Я рукой махнул… Ладно, бдительный! Не спи себе. Но уж к Пасхе-то я от тебя избавлюсь. Обещался же сдобной-румяной….
    Собираясь к Лаке, я вот ещё какое дело устроил. Дело – не дело, а всё ж….
    В хлопотах бубновых случилось мне в Булхерских землях побывать. Самым далёким путешествием моим они пришлись. Почти неведомые мне края безо всяких подспорий и зацепок.
    Ну, а куда деваться? Нужно – и цепляешься. Надо – и находишь. Такой наш промысел….
    Что край чужой – не беда: приютят тебя. Где – за подмогу. Где – за выгоду. Где – за улыбку, за слово сердечное. А уж на сердечные слова-то я…. Везде ж люди. Что в наших просторах, что у них там, в землях Булхерских.
    В Булхерских землях у них и жизнь другая, и порядки другие, и женщины тоже другие.
    Но червонцы везде одинаковые. И жадность человеческая – тоже.
    И потому в городах Булхерских было нам чем заняться.   Завертелись у нас дела, ключом забили. Большие барыши впереди замерцали. Но я не к тому веду….
    Так вот, есть там у них, у булхеров, город такой – Скрыны называется. Улицы в том городе мощёные, дома каменные, рынок изобильный, женщины нарядные.
    Есть там, в Скрынах, ремесло одно такое, которого я больше нигде не видал. И ремеслом этим занимаются артельно – немало человек! Там целая  улица у них, дома все на ней – всё эта артель! И есть у них разные приспособленья для того – здоровые устройства, какими управляют по нескольку ловких мастеров…. И вот этих женщин нарядных, что у них в Скрынах по мощеным улицам ходят, те мастера обихаживают.
    Не всех, конечно – дорогое это удовольствие – а таких, какие пороскошнее…. Наряды у них там – сквозные-золотые – не опишешь! И лёгкие – ветер носит!- и тяжёлые, что парча с бархатом, будто дорогим ювелиром выковано! Сожмёшь в кулаке – не мнётся, потянешь – в пальцах льётся, коснёшься рукой – наощупь, как нежная травка, как шёрстка новорождённого жеребёнка. Поглядишь – не поймёшь. То ли тиснение, то ли шитьё золотое, то ли скань узорочатая. Загляденье! И срабатывают недолго – не на коклюшках, поди, плетут! Тут другое!
    Наряды эти бабьи – все разные. Разный и цвет, и узоречье, и прикид на стать на женскую.
    Блудницы, какие дорогие – те все там в узоречье сквозном – товар лицом! Жёны добропорядочные, чьи мужья в достатке, в чести – те плоти своей, понятно, людям не кажут, на голо тело узоречье не вяжут, а всё ж узоречье сквозное всё равно при них – на рукавах ли, поверху ли несквозного, по подолу – по-всякому. И ремеслом тем мастера изрядно богатеют.


  


    Нагляделся я по улицам на красоток в драгоценных платьях. И вот ведь как…. Вдалеке идёт – ну, царица! Жар-птица! Звезда-денница! Приглядишься поближе – куда тебе, думаешь, до моей крали! Мою б разлапушку так одеть…. Ну, ни как блудницу, конечно, хоть наедине с ней мне б это очень даже понравилось…. Но нет…. Чтоб понравилось ей самой, её надо нарядить, как жену благосостоятельного мужа.
    Чем я ей не муж благосостоятельный? Вот, платье привезу – золотым подолом утру мной исторгнутые слёзы из прекрасных её очей….
    Раздумывал я об этом, но окончательно решился, когда танцовщицу увидал. Плясала там такая – узорными золотыми всплесками взволнованный народ пленяла. Ну, и танцем искусным, конечно. И красотой…. Правда, всё равно до Лаки далеко.
    Тут уж я и денег, и хлопот не пожалел. Расспросил я обо всём об этом знакомого одного, что с мастерами знался. Он мне растолковал, что да как тут делается. Спросил, чего я хочу: думал, я, может, дело какое зачинать собрался….
    Об этом я, если и думал, так промолчал, а сказал ему то, что и было на самом деле: красавицу, мол, нарядить я должен – виноват я перед ней, вину хочу загладить – так вот мне платье нужно, как на танцовщице….
    Отправились мы с ним к старшему мастеру. А плясунью эту они как раз и выпускали – чтоб видели работу их. Ну, я и сказал, что вот – как у неё – чёрное на ней с золотом было, тела под ним не видно, но чувствуется….
    Мастер выслушал, покачал головой, говорит:
        - У плясуньи это платье плотно обтягивает тело, а тело у неё безупречно. Пристанет ли той, другой?
    Я отвечаю:
        - Та ещё складней!
    Он поглядел с сомнением:
        - Ну, приводи….
    Этого я не ожидал:
        - Что? Девушку приводить?
    Я замялся. Н-да…. Не подумал как-то, что не только наряды надобны для девушек, но и девушки для нарядов….
    Почесав затылок, покряхтев с досады, смущённо к старшему обратился:
        - Послушай, мастер! А нельзя ли так сделать, без девушки…. Далековато она, понимаешь….
        - Далеко, говоришь?
        - Очень далеко. Там про ваше мастерство и не слышали….
    Тут я спохватился и решил подмазать тугоходкое колесо:
        - Но теперь, - произнёс вкрадчиво, – как пройдётся крал… красивая девушка по улице – будут знать. Друг другу рассказывать, - я перешёл на сладострастный шёпот,- пойдёт гулять молва….
    Вижу – мастер оживился. Подумав, предложил:
        - Не лучше ль сделать ей свободное, летящее? Зачем тебе, чтоб облегалось по телу?
        - В том красота,- отвечаю.
        - Красота-то, красота,- хмурясь, пробормотал мастер и опять обратился ко мне,- но погляди, разве не красиво, когда у танцовщицы развиваются свободные одежды? Разве обхватывающее стан платье будет так вздыматься и лететь? Наша танцовщица меняет наряды. Взгляни на неё в другом облачении….
   Может, он и дело говорил, но я упёрся:
        - Сделай ты платье ей, - сказал я мастеру, - чтоб читалась стройность прекрасного тела….
        - Ну, чёрное тому способствует,- кивнул мастер,- но как же я сделаю без девушки?
        - Да уж сделай как-нибудь…. Я ж деньги плачу. Вот и покажи, что ты за мастер. И мне, другим. И ближним, и дальним. И людям булхерским, и Гназдам нашим.
  В глазах и мастера, и подмастерьев мелькнуло быстрое движение. Подмастерья примолкли, мастер заколебался, задумался. Помедлив, спросил:
        - А какая из себя девушка?
        - Ну, какая…,- стал вспоминать я, - ну, вот такого роста…,- ладонью сверху  резанул,- ну, если здесь схватишь, - воспроизвёл я это руками, – то такая. А если здесь, - показал, где, – обнимешь, то такая….
  Оба подмастерья прыснули в кулак. Мастер обрадовано остановил меня:
        - Постой-постой! - и схватил кожаный аршин.
        - Эй!- приказал подручному,- записывай!
  Тот послушно приготовился. Я тоже приготовился - вспомнил ощущения, какие вызывало у меня абрикосовое тело возлюбленной, и мысленно представил её в своих руках. И медленно – поочерёдно всю её обнял и обрисовал ладонями. Все её изгибы и округлости. Подробно. Точно. Достоверно.
  Мастер ловко и быстро орудовал своим аршином, в некотором напряжении измерял расстояние между моими руками и коротко называл подмастерью множество чисел. Тот строчил пером, точно, как скрипач смычком высекает из струн стремительную пляску. Второй подмастерье, затаив дыхание и раскрыв рот, в почтительном трепете наблюдал их виртуозность. У меня же эти воспоминанья ни на шутку разожгли кровь.
  Я спустился ладонями с округлых плеч плавным движеньем по рукам, ощутил в пястях полноту их и гибкость, что мастер мгновенно застолбил. Отметил локти – сказал об этом мастеру. Взял её согнутую руку, приподняв, опустил, вернулся к плечам, привычно сжал пятернёй молодую грудь. Тут говорить ничего не стал – только воздуху глотнул. Потом медленно обхватил ладонями её стан – и опять – ладонь на грудь. И чего-то никак не могу с места того стронуться….
        - Продолжай же! - напомнил мастер.
        - Сейчас…,- я почувствовал, как голос у меня сел. Обнимая её за талию, я уже испытывал неимоверные страдания. Когда же добрался до бёдер, мне стало невмоготу. Еле дух перевёл.
        - Да, - тяжко прохрипел, - трудная же у вас работа….
  Довольный мастер деловито свёртывал аршин. Понимающе усмехаясь, проговорил с подъёмом:
        - Нам-то что! Мы – привыкши! Только мерки снимаем!
  Стоявший поодаль товарищ мой, наконец, подал свой голос:
        - Верно…. У девушки и впрямь красивое тело. Смотрю, наизусть знаешь….
        - Память, - пробормотал я смущённо, - хорошая….
        - Но мой тебе совет, - продолжал товарищ,- при таком знании не настаивай на облегающем платье. Возможно, девушке его носить не придётся. Природа имеет свои законы.
  Совет был благоразумен. Я задумался.
  Что ж? Пожалуй, правы стоящие здесь люди. Имеет смысл прислушаться. Кто знает, как жизнь повернёт – а ну как возьмёт да поторопит.
  Представил себе эту торопливость с довольным томлением и без тревоги. «Не беда, - подумал, - приживём загодя…».
       - Ну, - сказал неуверенно мастеру,- ослабь тогда слегка….
  Так или иначе, а сторговались мы, уговорились, и ко времени, когда пришлось покидать мне Скрыны, мастера изготовили для моей царевны царское убранство ей под стать – всё, что было положено: и облаченье, и плат головной, и венец златой. Жаль, золотых башмачков они не делали, чтоб уж совсем царевна была. Ну, да ладно – в чёрных попляшет. А то – к золотым-то башмачкам – и золотой трон понадобится….
  Короче, подарок-искупление для Лаки был у меня готов и только ждал момента, когда обворожённая им красавица томно вскрикнет, застонет, воспылает, растает и плавно стечёт к моим ногам. А пока, туго свёрнутый и крепко спрятанный, ездил подарок со мной в перемётной суме, притороченной к седлу. Никому я его не показывал, а ни в меру любопытных своих хозяек давно отучил я интересоваться сбруей моего коня.
  Подарок и мечты о милой ни в коей мере не отвлекали меня от главного занятия. В конце концов, чтоб иметь возможность нежиться с любимой, надо держать в порядке казённые дела. Ими и занимались. Ну, ещё гнёздышко я искал для лазоревки-малиновки своей, подальше от дома: увезти ж собирался. Три года где-то надо было провести. И червонцы множил для неё. Жаден стал. А что ж? Острая нужда. Чтоб ни в чём крале недостатку не было. Чтоб жить, не тужить, на дверь не оглядываться, над пустым кошелём головы не чесать. Вот и трудился со всяческим рвением. Старался – себя не жалел. Осика не отставал от меня. Друг друга подсаживали да подтягивали. То вместе, то – из разных мест перекликались.
  Для пользы дела мы привлекли Раклику. Что и говорить – полезный человек! Как нужда завертела, сразу к нему поспешили. И он охотно оказал нам содействие.
  И ребяткам своим многое поручил, и сам с нами отправился. Так мы до самой Пасхи с ним седло к седлу и месили раскисшие дороги. У него своя выгода была. Совпадали наши интересы.
  Бродя по белу свету, как-то в Крочу мы попали. То есть попали вдвоём с Осипом, к счастью, без Раклики, а то б я вконец осрамился….
  Кроча эта – она всё крушила-укрощала меня…. Уж такое, видно, гиблое место…. Мало того, что к дому близко. Взгрустнулось по этой причине. Так тут ещё Дара выдала. Ну, из седла вышибла! Вот уж не ждал – не гадал! Это Дара-то! Которая мне то на шею бросится, то на грудь упадёт! Я уж привык. Ждал горячего приёма. Она и ливанула кипятком!
  В самую распутицу к ней попали. Еле добрались. К огоньку подсесть мечтали. Мокрые, замотанные. Тот самый, вполне прижившийся работник, как всегда не проронив ни единого слова, коней у нас принял, а тут и хозяйка на резное крыльцо выплыла.
  При виде меня, долгожданного, глаза прекрасной Дары вспыхнули лазурью торжества. Не приближаясь, она указала мне изящным пальчиком на давно забытый мной сеновал. Злорадно проворковала:
        - Туда, туда, дорогой…. Вспомнил, значит? Прилетел, соколик, когда по затылку стукнуло! Всё не нужна была, а тут вдруг понадобилась? Мне братца твоего хватит, а ты губки сладки подожми да ловчей штаны придерживай, а то больно топорщатся, гляди, порвутся!
  Это ж надо так мужика низвести! Человека раздавить!
  Ах ты, ведьма, думаю. Да подавись ты разом всеми костями, что обглодали в моё отсутствие твои весёлые гости!
  И Осип, умник, тут ещё вступился. Милосердие, понимаешь, проявил.
  Ну, хотел, как лучше, конечно. Упрекнул сдуревшую бабу, мол, холодно братцу, пусти к печке….
  Ух! Пусти…. Как калику перехожего – это в моём-то стародавнем ночлеге!
  Долго я потом от унижения отплеваться не мог. От огонька, тем не менее, не отказался. Не мёрзнуть же из-за бабьей дури….

  Дурила хозяюшка увлечённо! К столу на угол посадила. В еде тоже различие сделала. Осипу – повкусней да с угождением. Мне – чего поплоше да понебрежней.
  Осип подождал-подождал, а и не выдержал - вступился, ложку отложил:
        - Ты чего, Дару,- с угрозой  взглянул на неё, - с братом поссорить хочешь? Смотри, никого не получишь! Меня после такого задела на любовь не потянет!
  А я уж без обиды…. Мне уж даже и занятно понаблюдать, что баба из мести ещё выдумает.
  Но этим она ограничилась. Спасовала чуток. Ладно уж, свой-то работник ей не мужик - а ну как два мужика – да оба не работники!

  Всё же она нас разделила. Я, понятно, не спорил. Пусть Осип потрудится с ней на печке. Я внизу на соломе пересплю. Некапризный мужик. Ещё и позовёшь, думаю, разохотишься! Так я сам не пойду. В ногах поваляйся!
  Однако ж, некоторая горечь осталась. Когда тебя так примнут – не сразу отойдёшь. Да ещё спи себе вхолостую и слушай, как они там печку ломают!
  И, главное, с чего она взяла, что меня по затылку-то стукнуло? Откуда узнала про мои чёрные дни? Осика клялся потом, что ничего не сбалтывал – не только ей – никому! Да и не мог он! Его пути я хорошо знал!
  В общем, в присутствии младшенького униженный и оскорблённый, я дал себе слово избавиться от Дары и найти в Кроче другой ночлег. Плевать на Дарьину красоту. Одну-то ночь кое-когда перемыкаться…. Уж как-нибудь….
  Вот, будет случай, на закате, по возвращении стада, как высыпят бабы за ворота – погляжу, какая поглаже, попрошусь на постой, а там – как выйдет. Можно и бескорыстным гостем побыть. Можно и негладкую.
   Решил я так, и всё ж, прощаясь с Дарой поутру – и, между прочим, очень вежливо –  поговорил с ней. Непринуждённо, без гнева. Да и чего гневаться? Понимаю, поди, чужую гордость задетую. Да к тому же ещё помню все Дарьины дрожанья-трепетанья-таянья. И цвет вешний был. Всё было.
        - Дару, - сказал я женщине спокойно, меж тем коня осёдлывая,- ты понимаешь, надеюсь, что ты идёшь на разрыв? Ты можешь меня больше никогда не увидеть. Хочешь этого? Изволь. Я к тебе по старой дружбе, из прежней привязанности, но коль гонишь, быть по-твоему. Мне-то что? Красотой твоей я сыт.
   Лицо её напряглось, и я понял, что задел её. «Ладно, посмотрим,- решил про себя,- пусть пока помучается».
   Я уже сидел верхом, когда она, неожиданно-порывисто подошла к взыгравшему коню, рискуя быть задетой им, и быстро провела ладонью по мыску моего сапога в стремени. Робко взглянула на меня снизу вверх. Во взгляде я прочёл раскаянье и мольбу. Не выдержала женщина…. Даже жалко её стало.
   Я холодно и выжидательно посмотрел на неё и тронул коня. Но, уже выезжая со двора, всё ж обернулся и наградил нежным взглядом: «На, лови,- думаю,- ещё пригодишься!».
   А в голове сразу пронеслось злорадное: «Не выдержал, мужик. Даже жалко его стало».
   Я засмеялся и коня пришпорил. Ох, женщины! Прямо международная политика!

   После Дарьиного бунта я долго не возвращался в Крочу. Хлопоты унесли меня далеко на запад, на воссоединение с Ракликой и его людьми. Вскоре я отослал измочаленного Осику домой.
   Мы находились в Скенах – это почти неделю пути от дома. По дороге Осике надлежало в нескольких местах уладить пустяшные дела. Я знал, что с этим он справится, и его это особо не обременит. Сам я остался в компании Раклики и двух молодых Руженов – его обычных подручных, Ражики и Ромники.
   Вёрткие мальчики были на редкость расторопны и ушлы. Все Ружены были сноровисты. А всё ж решал всё у них Раклика, без него Ружены рассыпались, как горох по столу, творя противоречия. Уж такой у них порядок сложился – единая власть. Оно и правильно. Надёжно.
   Вторым лицом после Раклики у Руженов был Растика. Я знал, что в эти дни он пребывает весьма далеко от нас, в Полочи, по одному щекотливому делу, требующему немалый талант.
   Талантливые всё были ребята! Не отнимешь этого у них!
   Через прочих Руженов с Растикой поддерживалась частая связь. Мы получали надёжные и по другим источникам подтверждающиеся вести от него. В тайном гнездовье Руженов – укреплённом замке – Бетевском Дворе – попросту, в Бетеве – оставались в отсутствие прочих и поддерживали порядок младшие, необстрелянные Ружены. Крепость свою они никогда без присмотра не оставляли.
   Руженов было немного – двадцать восемь человек, насколько я знал.
   А я знал их. Знал их всех. Приходилось знать, раз дела вместе вершим.
   Может, и ещё где были какие Ружены, мне неизвестные – ручаться я тут не могу. Но те – если и были – уж больно скрытно жили, никогда мне не встречались. Об известных же мне двадцати восьми Руженах я обычно всё знал: где и как найти при необходимости. О занятиях их ведал. О связанных с ними людях.
   Вот за два года слегка от дел отошёл, потерял где-то нить путеводную, но быстро нащупал, разобрался, опять к делу припал. И Ружены были предо мной как на ладони. А если и были у них тайные дела – так только те, что меня не касались. Хватало мне той их стороны, что на меня была обёрнута.
   С Руженами-то ясно было. А вот со Скелами….
   Из Скелов я не знал никого. Результатами довольствовался. Неуловимые были ребята.
   Я видал их холодные непроницаемые лица и безжалостные глаза. Чаще – одни глаза. Лица скрывались под чёрными повязанными платками.
   Чёрные платки – явление нередкое. Сам пользуюсь. Не всегда объявляться стоит. И никого не удивит повязка на лице. Что ж? Не хочет человек показываться, на то причины есть.
   Но, конечно, к другу в гости с таким лицом не пойдёшь, за семейный ужин не сядешь. Всему – место и время. Когда ищешь связь – лицо повяжи. Доверился, в переговоры вступаешь – платок в сторону. Скелы не поддерживали праздных разговоров и уходили от застолий.
   Ружены были более просвещены о них, кое-какие сведения мне перепадали. Я сильно увяз в неразберихе человеческих хитросплетений, а время меня торопило. Обещал же….

   Обещать – обещал, но аж за неделю до Пасхи всё сидел с Ракликой в Засте и ждал решения своих вопросов. Без этого тронуться никуда не мог.
   Ждал, ждал – Вербного Воскресенья дождался. В тот день, оставив Раклику, шёл я по праздничному городу. Дел в тот час не было. Так, слонялся…. Принесли меня ноги к соборной площади. Смотрю – народ отовсюду валит. Колокола вдруг ударили. Пригляделся я – понял: ко храму вышел. Верба пушистая в руках у каждого встречного. Люди радостные, лица весёлые.
  На меня это подействовало: «Что,- думаю,- грешу да грешу? До того догрешил – черти за пятки хватают. Жизнь портят».
  Зашёл с людьми в храм. Службу отстоял, свесив голову.  Разве всю жизнь Бога я искал? Нет, радостей земных, да побольше, да послаще, да ещё кривыми путями…. Напоминает служба о долгах-то, не даёт обойти, взгляд отвести. Богородица-дева мудрым взглядом глянула с иконы – а Меланья вспомнилась. Не Лака – Меланья. Вот ведь как….
  Батюшка там исповедовал, смутно мне было, я подошёл к нему. Как до меня дошло, на колени бухнулся, забубнил едва слышно в полном смущении, мол, так и так, кругом грешен, а пуще всего – блудом. Друга обманул-обидел, юную девицу попортил. Уж под конец упомянул про обет свой. Вот, говорю, покойной жене обещался, Христом-Богом клялся, а сам вон что творю….
  Тут батюшка за голову схватился и смотрит на меня. Потом как выдохнет:
        - Да какой же это обет, когда блудишь?! Обет берут – в чистоте живут! А ты обет свой дня не держал, не то что двенадцать лет! Кайся! Поклоны клади!
        - Клал я поклоны! Клал-клал, а встал с колен – девицу заловил. Ждёт меня теперь, дни считает. Обещался ей….
        - Ну, так женись.
  Я опешил:
        - Да не могу я, батюшка, сейчас! Я ж при честном народе крестом клялся! Все слышали! Как же я слово нарушу? Мне веры не будет!
  Батюшка только вздохнул:
        - Что ж ты людей-то больше Бога боишься? Ты уж выбирай. Может, от людей-то – легче потерпеть? Ведь грех на грехе, живёшь, как язычник, а слава – что обет держишь! Людей обманываешь! Ну, людей ты, может, и обманешь, а Бога не обманешь!
  Вышел я из храма с поникшей головой. Весь день смурой ходил. Всё думал об этом. Заронил мне поп сомненья в сердце, подал надежду.
  С этой надеждой и сомненьями вскоре, по завершении своих дел, выехал я из Засты. И то пора, раз вернуться уговорились.
  К Пасхе ли, чуть позже – это как получится. Чёткость тут соблюсти трудно, понимает, поди, царевна. Ну, на день – на два позже; ну, подождёт подольше, побольше потомится – экая мелочь! Слаще встретимся!
  Расставшись с Ракликой, прямым ходом, зазря не останавливаясь и никуда не заезжая, пустился я почти в недельный путь до дому.
  Какие чаяния меня влекли? Ведь на самые крутые меры Северика пойдёт, если обнаружит меня.
  Не успеет,- мстительно думалось мне. Пока спохватится – нас уж след простыл. Увезу. Я всё устроил и решил. Прикинул, приглядел цветник для нежной розы. В чужих людях скрыться нетрудно. За жену выдам. А то и спрячу. Денег хватит. Не к родному батюшке нынче казна пойдёт – а пойдёт на лихое беспечное дело, сударушке-лапушке под звонкий каблучок. Уж мы попляшем с ней! А Северика – что ж? проглотит. Сообразит, не будь дурак…. Пусть барана к свадьбе откармливает! Вот такие были мысли.
  За недельный путь всё ж не решился я иначе заботу изжить. И сомненья все постепенно ушли из моей головы.
  Да и торопился, да и встречи жаждал – некогда было соображать.
  Летел, как на крыльях. Подгонял коня ретивого. Но всё ж, к Пасхе не успел – в пути отпраздновал. Не беда – днём позже приехал. К Светлому вторнику.
  Весь день конскую резвость пытал, покрыл почти двойной путь, в земли Гназдов вступил в мглистых сумерках, до ворот родных добрался поздней ночью - далеко заполночь.
  Еле убедил я дремавшего Флорику впустить меня в крепость. Старик не сразу узнал меня в темноте и спросонья, долго спорил, отсылая дождаться рассвета.
  До рассвета ждать под стенами крепости мне совсем не улыбалось – не для того я скакал весь день, как остервенелый. Уж разгорелся – вот сейчас встретимся. Либо вызову птичьим посвистом, либо в дом проберусь змеем ползучим. Вскипал я от таких надежд, а приходилось с упрямым стариком торговаться.
  Наконец признал он меня, устроив мне проверку. Кое-как фонарь засветил, поглядел на меня – убедился. Раскряхтелся, разворчался, открыл ворота:
        - Что ж тебе засветло не ездится? Разбирай тут впотьмах…. Я ж за покой людей отвечаю….
        - Ну-ну, не серчай, старина,- я сунул ему небольшую мзду в ладонь, - прими в дар, прости за тревогу, будь поласковей….
        - Ласковей…, - проворчал Флорика, - зачастили, понимаешь…. То странники бродят, то коробейники, то свои, полуночники….
  Я проехал мимо деда, ступил в крепость. Гулко и одиноко отзывался цокот копыт в пустынных улицах. На улицы выходили глухие заборы и запертые ворота. Мне не хотелось будить никого, и, добравшись до своего двора, я с седла коня перелез через забор. Пёс узнал меня, не залаял.
  Я спустился во двор, отодвинул засов, в ворота коня завёл. Стараясь не шуметь, поставил коня в конюшню, разнуздал, напоил. Уж коня-то устроить – первое дело, без этого ни до милой, хоть для милой – вернулся.
  Ну, Аликеле! Пока о твоём приезде никто не знает – ну! Самое время сейчас…. Заждалась, поди, ненаглядная, изгляделась в окошко…. Не мучь красавицу, ступай….
   Что ж? Нырнул я в заветную лазейку, перешёл рубеж. Никто меня не слыхал. Собака поворчала, цепью позвенела, затихла.
   В глубокой тишине я обогнул дом Северики, зашёл со стороны Лакиного окна. Окно, разумеется, было темно – уж, верно, время третьей стражи….
   Я поднял камешек, прицелился, попал в одно из цветных стёкол, из которых было составлено окно. Камешек тихо звякнул. Я подождал. Рама окна не шевельнулась.
   «Крепко ж спит ласточка белогрудая, - подумал я, не сердясь, - нащебеталась за день, умаялась, самый сон сейчас…».
   Повременив, метнул ей в окно ещё камешек. Красавица явно в тридевятом царстве сна пребывала. Я призадумался: хватит камнями швырять – достучусь до кого не следует…. Осторожно толкнул входную дверь – поддалась, не заперли. Северика часто на ночь не запирал: ворота надёжны, собака чутка.
   Я бережно отворил дверь и процедился вовнутрь. Похоже, все в доме крепко спали. Я проскользнул в горницу, крадучись, поднялся по лестнице в светёлку. И здесь дверь не заперта оказалась. Я вошёл, шаря вокруг руками. Уж светёлка-то была мной куда, как изучена, знал, что где. В углу у иконы мерцала слабая лампада, едва разгоняя мглу. Я частью разглядел – частью нащупал знакомую постель, внутри задрожало от сладких воспоминаний. С пылом протянул ладонь – провести ею со всей нежностью вдоль изгиба тела спящей возлюбленной – и оторопел.
   Обнаружил совершенно плоскую поверхность.
   Пошарил ещё в полном недоумении. Зажёг свечку от лампадки, посветил. Убедился – постель пуста.
   Пуста была и вся светёлка. Огорчение моё не поддавалось описанию. Мысли пошли одна другой черней и злей. Куда законопатил, зверь? В погребе держит? В монастырь сослал? К дяде отправил? И совсем уж сабельным ударом сверкнуло в голове: а ну как замуж отдал…. За вдовца многодетного…. Что? Красавица же….
   Я в панике оглядывался, уже потеряв осторожность. И даже не попытался остеречься, когда с лестницы послышались быстрые шаги, и каморку осветил фонарь Северики. Он замер в дверях и молча, напряжённо глядел на меня. Я обернул к нему злое лицо. В ярости кулаки сжал, ответа потребовал:
        - Где она?! Куда ты её подевал?!
   Он всё молчал, и я вдруг прочёл ужас на его лице.
   Я растерялся, отступил. Удивлённо уставился на него. Друг не сердился, не упрекал. Он оглядывал меня с ног до головы, точно не веря, что это я, и лицо его на глазах быстро серело и старело. Остались только несчастные синие глаза. Из этих глаз внезапно побежали ручьи слёз и так же внезапно иссякли. Северика обернулся и стремительно бросился вниз по лестнице.
   Почуяв недоброе, я устремился следом, пытаясь что-то спрашивать. Он не отвечал, быстро бежал по улице в сторону церкви.
   Слабо занимался рассвет. Что-то стало вокруг различимо, уж не в кромешной тьме неслись мы оба.
   Северика первый добежал до храма, толкнул дверь звонницы, взлетел по лестницам на площадку и, прежде чем я смог предугадать его поступки, ухватил верёвку - изо всей мочи ударил в большой колокол.
   Гул сотряс брезжащее небо и полился вниз, на спящую крепость. Северика с размаху ударил ещё… ещё…. Я уже не спрашивал его ни о чём. Боялся. Догадывался.
   Гремел набат – тревожный и пугающий. Плыл набат над спящей ещё землёй, над полями-лесами родными, над старинной дедовской крепостью с седой её славою, с битыми зубцами-бойницами, не раз врагов отвращавшими, над золотой церковной маковкой, над светлым крестом. Ах, в Пасхальную седмицу не набату бы греметь….
   Собирались молча люди на площади пред святым храмом Божьим. Суровые Хмурые. Одни мужчины. Поодаль, там-сям, жались женщины, из-за углов, из дворов, из окон глядели. Ждали все.
   Отзвонила звонница – звенящая тишина наступила. Северика спустился с колокольни. Остановился, оглядел собравшихся. Сказал негромко:
        - Выручайте, други.
  Сказал, как свинец уронил.
  До земли поклонился, с мольбой простёр к народу раскрытые ладони. Твёрдо и проникновенно произнёс такую речь...........................
 
 
 
 
Отзывы на это произведение:
Альбина Садовская
 
31-01-2009
08:12
 
"звонница – звенящая тишина" , "с битыми зубцами бойницами", "дрожанья-трепетанья-тая нья" ,"Звезда-денница"...-
замечательно, дорогая. Проникновенно написано.
Татьяна Ст
 
31-01-2009
14:23
 
Спасибо! Очень рада, что понравилось. И вообще - тронута, что такое длинющее - до конца дочитали. Такое внимание уже согревает...
 
Шангин Сергей
 
06-02-2009
11:53
 
Привет, Ля! Прочитал ваше творение, пока сумбур в голове. Прочитал, если быть точным лишь эту главу, надеясь составить впечатление о стиле и слоге, а быть может и о сути.

Написано, вне всякого сомнения интересно, но читетль у вас все ж таки специфический. Уж больно напевна и нетороплива ткань повествования. Складывается ощущение, что гусляр перебирает струны и повествует сказку. Спешить ему некуда, потому как, пока песня льется, он в сыте и тепле :)

Честно говоря, прочитав главу, так и не понял, каким делом занят Герой. Он непрерывно куда-то скачет, около него много помощников, но что конкретно он делает непонятно. Естественно где-то в первых главах это описывается, но в этот момент приходится лишь догадываться о его принадлежности к какой-то профессии.

Очень харАктерный стиль повествования. Прямая речь спрятана в самом повествовании, по этой причине взгляду тяжело выделить диалоги, глаз вынужден следовать по тексту слово за словом. Лично у меня это вызывает ощущение туго натянутой тетивы - шаг влево, шаг вправо (потеря внимания) и тетива лопнет. Придется заново ее связвать и прилаживать, возвращаясь на шаг назад.

Так и с именем главного героя - пришлось еще разочек пробежаться :)

Ля, на мой взгляд несколько тяжелое построение повествования, нужно дозировать восприятие, чаще разбивая на абзацы. Иначе сложно за один раз воспринять большой текст.

Очень понравился фрагмент, когда Аликеле свою возлюбленную мастерам описывает - это же какую память нужно иметь, чтобы так все запомнить, знать не один раз по тем формам руки прохаживались, да с любовью, как по родному. С другой стороны не сторонится Аликеле и других девок-женщин (может есть тому причина, может устройство вашего мира такое). Как не путается в воспоминаниях? Вдруг не с той девицы "мерка"? :)

"надо держать в порядке казённые дела. Ими и занимались." Может быть тут намеком дать понять, что именно за казенные дела у Аликеле? Часто бывает так, что читатель открывает книжку наугад на случайной странице и пытается понять - интересно ему или нет? Если понимание не приходит, книжку отложат в сторону и возьмут другую.

Не воспримите, милая Ля, мои слова как хулу. Излагаю собственные ощущения, ощущения читателя, внимательно прочитавшего отдельно взятую главу. Написано познавательно, объемно, скрупулезно выписаны детали, но в наше стремительное время может вызвать раздражение у читателя размеренностью повествования. Я понимаю, что у вас в душе звучит та самая музыка, ритм которой угадывается в повествовании, но читателю она не слышна.

Постараюсь почитать предшествующие главы, может мнение и изменится. С наилучшими пожеланиями!
Татьяна Ст
 
07-02-2009
19:30
 
Спасибо, Сергей! Спасибо за прочтение и развёрнутый ответ! Конечно, прежде всего мне хотелось знать, интересно ли читается, и хочется ли это читать. Ну, а потом - Ваше мнение (Михаил мне своё уже высказал), гармоничен ли герой, похож сам на себя и насколько навязчиво в нём, мужчине, проглядываю я, женщина.:)
В ответ на Вашу шутку: "...гусляр перебирает струны и повествует сказку. Спешить ему некуда, потому как, пока песня льется, он в сыте и тепле :)" шучу так: гусляр перебирает струны не по причине, что он в сыте и тепле, а потому что из души песня льётся. А голод и холод - гусляру дело обычное, видал-перевидал лишения и спокоен-стоек, относится по-философски. :)
Учла все Ваши советы, ещё раз благодарю.
 
 

Страница сгенерирована за   0,024  секунд