Псевдоним:

Пароль:

 
на главную страницу
 
 
 
 
 




No news is good news :)
 
 
Словари русского языка

www.gramota.ru
 
 
Наши друзья
 
грамота.ру
POSIX.ru -
За свободный POSIX'ивизм
 
Сайт КАТОГИ :)
 
литературный блог
 
 
 
 
 
 
сервис по мониторингу, проверке, анализу работоспособности и доступности сайта
 
 
 
 
 
Телепортация
к началу страницы
 
 

Татьяна Ст

 
 
 
Некоторые рассказы и стихи
 
 
 
  Тема: по пальцам.
Первое слово: линейка, последнее: арифметика.

                О НЕСОВЕРШЕНСТВАХ ТОЧНЫХ НАУК
                          (рассказ)

         Линейка остановилась, не доезжая до ворот. Не ахти какой выезд, и лошадки не в масть, но всё лучше, чем пешком. А ведь и такое могло случиться. И очень даже запросто! Не хватило бы копейки – и пришлось бы Леночке Мелентьевой на своих стройных и хорошо тренированных ножках пешочком из Н-ска в родные пенаты добираться.
    Ну да.
    Пружинящим танцевальным шагом.
    Не помог танцевальный шаг в жизни. Покружилась, попорхала на балах, живя у тётеньки. Только толку из этого не вышло. И жизнь в столице куда как не в деревне. И туалеты денег стоят…. А они, денежки-то, не звенят, не множатся в изящном, на последние поскрёбыши купленном Леночкином ридикюле.
    То есть – вообще не звенят. Пуст хорошенький ридикюльчик - как и желудок со вчерашнего дня.
    Кузина Поленька Мелентьева, помнится, всё с завистью спрашивала: «Как удаётся Вам, ma Bonne, соблюдать столь стройную талию и поддерживать эту изысканную и интересную бледность?». Ах, Поленька! Если б не Вы, родная, не пришлось бы Леночке на последние гроши гордо покидать столицу. Ну, да что теперь говорить…. Характер у Леночки не очень…. Оно верно!  - ангельский…! А чёрт, всё ж, сидит, пощёлкивает хвостом. Не по душе барышне, когда место ей указывают, когда бедной родственницей ставят….
    Леночка ещё в столице пальчики принялась загибать. Что почём. Нипочём – вышло. Вышло так, что уезжать надо, домой, к маменьке. И там, уж под домашним кровом, устраивать свою судьбу.
    Судьба Леночку обижала. Обид не перечесть. Да вот – хоть, опять же, по пальцам: раз! - характер, как уже было сказано,  ангельский, два! - приданого никакого (даже пресловутого вороха лент), три! - дела расстроены, покойный папенька долгов наделал. Ничего у Леночки нет. Ума – и того нет! (четыре!). Маменька вечно причитала и руки заламывала: «Ну, почему ты у меня такая дура?!». И тётенька тоже всё: «Нет, ma Bonne, я Вас не понимаю…. При Ваших данных – и такое легкомыслие?».
  Решено. Леночка больше не будет дурой. Раз уж судьба выставила её из столицы - здесь, в деревне, она наверстает упущенное. У неё есть козырь. Один единственный. Очень ненадёжный и быстропреходящий – но есть!
     Когда, живя у тётеньки, Леночка, в шелесте бального кружева, проплывала по паркетам и ненароком останавливалась перед зеркалом, она понимала, что на самом деле находится не в зале, а в тайном подвале Скупого Рыцаря, и, открыв все сундуки, лицезреет своё богатство. Оно было перед ней – всё, какое есть. Не прибавить, не отнять. Ни копейки – сверх того, но и ни копейки вычета. Она знала, что, где бы не появилась, к ней немедленно поворачивались все головы, и восхищённые взоры долго глядели вслед. Это было привычно и в порядке вещей, от этого не было никакого толка – и всё же….
     И всё же это было богатство. Оно лежало в сундуках и не давало дохода. А в столице нужен доход. В столице красотой не удивишь. Здесь, в деревне  – будет доход. Богатый жених. Крепкий хозяин с налаженным поместьем. Вот такого и нужно выбрать…. Леночка задумчиво, точно волной переливая, пошевелила всеми пятью тонкими фарфоровыми пальчиками правой руки и осторожно спустилась с линейки.
    Дальше была трогательная встреча с маменькой. Обе расцеловались, расчувствовались, всплакнули. Леночка в ностальгическом томлении прошлась по милому обветшалому дому, откушала деревенского молочка с творогом. К вечеру интересная бледность сменилась здоровым весёлым румянцем (то-то бы позлорадствовала Поленька Мелентьева!).
     Говорили весь вечер. В завершении которого старушка Мелентьева уразумела задачу. И тут же, прикидывая, стала вспоминать чужие хозяйства.
    «Ну, вот в трёх верстах от нас,- слегка пожёвывая губами, матушка неторопливо загнула сухой указательный палец,- Берсенев-сын, человек солидный, состоятельный, столько-то, - назвала серьёзную цифру, - доходу…». Призадумавшись и ещё пожевав губами, загнула средний палец: «Вот Костриковы – это, если помнишь, наполдень десять вёрст – там ничего усадьба, и ладно дело поставлено, и вдовец…. А вот  в стороне, ещё две версты – это Плотасов, полковник отставной, тоже вдов, тоже богат»,- матушка загнула безымянный - и вдруг заплакала. «Что с Вами, маменька?!»,- кинулась к ней Леночка. Мать всхлипнула ещё горше и вконец залилась слезами. Сквозь слёзы прерывисто прорыдала: «Да старые же, Леночка! Ты ж у меня такая красавица!  А этих-то – кого ни возьми… вдовец…». – «Да хоть медведь!»,- стиснув зубы, подумала Леночка. Ох, маменька! Пожили бы Вы в столице на копейку в день…. Леночка сама чуть не разрыдалась: и дни голодные вспомнила, и внезапно объявившихся, точно вороньё на поживу, сомнительных дам с их туманными, а под конец и не туманными  намёками. Резким движением кудерьками кручёными тряхнула – мысли прочь отбросила. Нет! Замуж! За медведя! За бегемота! За змея трёхглавого!
     На следующий день нанесли первый визит. По-соседски. Официально – к матушке-старушке Берсеневой. Так и доложились при въезде в усадьбу. Мол, госпожа Мелентьева с дочерью. Дома ли барыня? Ну, это можно было и не спрашивать: где ж, как ни дома, быть неходячей, едва живой старухе? А вот сынок старухин очень даже живым и прытким оказался. Сперва, правда, обомлел, как ему и положено было при виде элегантной, по-столичному одетой брюнетки с античными чертами лица и огромными влажными глазами. А потом распрыгался – куда там! Допоздна всё романсы пели да на фортепьянах играли.
   Как ехали с маменькой домой - обсуждали Берсеневскую кандидатуру. Ничего…. А поместье впечатляет. Прикинули так и этак: вроде, неплох. И загнула маменька первый палец.
  Назавтра опять визит: к Костриковым. Там женихом - старший брат. Как раз два года как жену схоронил. Двое деток. Это, конечно, проблема, но зато – какая усадьба! Хозяин после обеда всё водил их, службы показывал. Этаким павлином выступал. Усы покручивал и Леночке всё руку калачиком подавал. Маменька посмотрела-посмотрела – и второй палец загнула.
    А потом ещё к полковнику съездили. Полковник – как полковник. Смотреть на него было скучновато, но зато озирать барские владения Леночке очень понравилось. Было… было, на что посмотреть. И Леночка где-то и во вкус вошла – прикинула: вот здесь - так бы   обустроить, а тут - по-другому переменить. И размечталась слегка. Она даже и маменьке это высказала за вечерним чаем. Тут и маменьке передалось мечтание. И в мечтаниях тех маменька третий палец загнула.
   Хотели поутру ещё в четвёртое место съездить, да не успели: пришлось самим гостей принимать. И приняли! Ничего! Хоть бедно -  зато достойно. Всех трёх претендентов.
   Не заставили ждать себя, голубчики! Леночка была чудо как хороша и безмерно обаятельна. Через неделю все трое сделали предложение. Оставалось выбрать жениха. О чём вечерами голову ломали и на картах гадали, а впрочем….
      Впрочем, это уж дело десятое. Главное-то – складывалось! Складывалось всё у Леночки с маменькой! Как задумано! И всё бы так и сложилось…. А там бы, глядишь – да и склеилось…. И маменька уж мысленно другую жизнь себе нарисовала…. Ту, что не в долгах, а в шелках….
     И нужно же было случиться…. Ах, да что говорить! Чего понесло летним нежным утром оголтелую дочку прокатиться в их ветхой, с вечно готовым слететь колесом, коляске, запряжённой виды видавшей лошадью, по зеленеющим юными всходами полям к далёкой усадьбе, где и барина-то в ту пору не было: который год обретался в Париже?! Ох, уж эта молодость с вечными её фокусами да причудами! Учила, учила жизнь девушку уму-разуму – да так и не выучила! Видно, не по ней наука.
    К наукам – это точно – Леночка была не расположена. Всё больше романы читала. Вот от этих-то романов и потеряла все свои поместья. Потому – как только подъехали к барскому дому, маменька почувствовала – Леночка ненароком ей ладонь на запястье положила да так прямо вдруг и впилась стальной хваткой! И смутная тут стала вся. И щёки – то аристократической бледностью покроются, то деревенским румянцем вспыхнут. И глаза - не пойми куда глядят. Матушка перевела взор - куда. И видит: стоит как вкопанный посередь двора молодой человек. И глазами - как-будто вцепился в возок их древний. Вернее, не в возок, а в седоков. И, явно, не в матушку.
  Ну, видя такое дело, и женским чутьём уже смекая, что все её загнутые пальцы вот-вот разогнутся, госпожа Мелентьева обратилась – и, между прочим, по-французски - к каменному обелиску в образе приятного и весьма статного собой мужчины с умным открытым лицом, с русой подстриженной бородкой и не по-крестьянски одетого: «День добрый, милейший…. Позвольте узнать, дома ли господа Р-овы?!». Молодой человек, по-прежнему не выныривая из захлестнувшей его романтической волны, тем не менее, тут же ответил с безупречно отработанной галантностью: «Нет, мадам…. Господа в отъезде».- «А Вы…»,- вопросительно начала старшая Мелентьева, и собеседник поспешил представиться: «Управляющий господ Р–овых, Стахов, Онисим Петрович. Чем могу служить?». «Чем ты можешь служить, мальчик-пальчик несчитанный…?- горестно вздохнув, подумала про себя матушка,- дорожкой от порожка, кабы знать…. Ну, да ничего уже не поделаешь».
     Оно, конечно, пришло!- пришло в голову маменьке - употребить свою законную материнскую власть…. Как это порой в иных семьях бывает…. Мол, не велю! Не будет моего на то материнского благословления!  Может, так бы и надо – да только как такое заявишь, когда сама в своё время сбежала и тайно обвенчалась с головокружительным гусаром, чем и себе жизнь спалила, а теперь вот и дочке…. Эх! Ладно! Если дочка в маменьку и такая же дура – что ж тут исправишь? Видно, обойдёмся без шелков….
   Уплывали шелка из рук. Прямо-таки ощущала маменька, как уплывают. Нежные, тонкие, по пальцам струящиеся. Последний шёлковый всплеск прочувствовала, насладилась переливом его – и прочь отбросила! Что о несбывшемся мечтать?! Зато вдали, в тумане памяти – другое забрезжило…. Столь нежное и тонкое, столь текуче льющееся, чему и названья-то не найдёшь…. Какие шелка в сравнение?!
      Тут решительно оперлась на край коляски маменька и, грузно поднявшись, кивнула виновнику своего разорения: «Помогите сойти, господин Стахов». Тот кинулся к гостье и подал руку.
   Когда Леночке подавал - рука эта, понятно, дрогнула. Леночкина – затрепетала. Хотя Леночка барышня была железно-воспитанная и уж как! умела в руках себя держать….  Матушка сочла нужным представиться: «Ну, что ж, господин Стахов. Хотя хозяин в отъезде, думаю, Вы не откажетесь сопровождать нас. Нам с дочерью любопытно было бы осмотреть усадьбу. Мы – ваши соседи, Мелентьевы…». Онисим Петрович мгновенно задохнулся и побледнел. Погодя - кое-как справившись и глотнув воздуха – сдавлено и хриплым шёпотом выдавил: «Как же, как же…. Наслышан». Тут по Леночкиному мраморному лицу в быстро меняющихся перепадах цвета - от южных закатов до северных метелей - пронеслась такая туча, что любой мало-мальски сообразительный человек мигом уяснил бы себе положение вещей. Уяснил ли Онисим Петрович? Маменька осторожно взглянула на него. С некоторой досадой отметила про себя: «Что ж…. Пожалуй, неглуп».
   Молодой человек стремительно и вдохновенно возлетел на крыльях красноречья. Вдруг ненароком забыв про старушку, рванулся в погоню за жар-птицей, в остервенении ловя и хватая пылающий хвост её…. «Легче, легче, сахарный! – сердито подумала мадам  Мелентьева,- ишь, заторопился…».
   Но Онисим Петрович вовсе не торопился. Напротив! – он всеми силами пытался поддерживать в безупречном незамутнённом блеске сверкающий и льдистый хрусталь этикета. И не его это была вина – когда сами собой внезапно выплеснулись, откуда-то из глуби, притаившиеся там, странные и даже нелепые слова…. Такие неблестящие и нехрустальные – но зато такие искренние: «Елена Платоновна… Вы поймите… поверьте…. Ведь это же – пустое всё! Это не Ваше…  чуждое… Вы – совсем другая…. И жизнь…,- тут голос его болезненно оборвался, и не сразу, погодя и очень тихо, договорил он, - ведь жизнь… она не арифметика!».

******************************************



       ПРО ЛИНЕЙКУ

Линейка…. Чаще мы под этим словом
Воображаем узкую полоску
Металла или дерева какого…
Прокатанных пластмасс отрезок плоский….

Загните палец. Это первый случай,
И самый, общепринятый, замечу.
А есть другие. Вот представьте: кучер
На козлах и, слегка сутуля плечи,

Он правит лошадьми. Во что лошадки
Запряжены? Сообрази живей-ка!
Как называется сей экипаж нешаткий?
Ну, палец загибай второй! Линейка!

А заодно согни и палец третий:
Значенье третье слова изрекаю….
Построены под горн и знамя дети –
Что это за позиция такая?

Линейка. Всё – она! Давно ль я так же
На ней стоял. Как, вероятно, каждый.
Составить можно длинный список этих
Понятий. Впрочем, хватит арифметик!




-------------------------------------------------------------------- -



Кооператив  ----- интурист ---- костёр


                           ИНТУРИСТ

Кооператив – слово неновое. Отошедшее уж слово. Пошумело какое-то время – и забылось. Но здесь, в глубинке, вдали от наезженных дорог и свежих новостей – как-то задержалось. Притёрлось. Своим стало. Вроде названий стародавних местных: там - Горелы Пусточи, Болото Мшаро, Мядель да Нарочь-озёра…, а тут – Кооператив. Тоже - фольклор….
    В Кооператив этот как раз и заглянул я, уже отъехав порядком и углубившись в зелёную хмарь леса, после того, как пересёк границу. Самую настоящую. Государственную. У меня за этой самой, за границей, дедушка родной на деревне живёт. Иностранец.
      Было время – я при дедушке каждое лето обретался. Запросто. Сел в поезд – и ту-ту! В родные, значит, в леса белорусские.
      С тех беззаботных лет в жизни моей перемен разных приключилось довольно. Вех всяких наотмечалось. Окончаний да начинаний. Потому - ни до деревеньки ласковой дедушкиной было. И ни до лесов дремучих. Ни до рыбалок, ни до грибов-ягод, ни до простору вольного-раздольного. В жизни становление, будущего пути решение - к долгу призывали. Граниты грыз. Но всё ж - лучше поздно, чем никогда - решился я: преодолел преграды пространства и времени…. И в конце июня ступил, наконец, на позабытую землю Полесску.
   В Кооперативе вышеназванном слегка отоварился: проголодался. Чем там, в этом заведении, разжиться можно? А, как и раньше, так и теперь – ничем не разживёшься: у всех хозяйство натуральное, а на прилавке… так, чепуха…. Ну, кулёк печенья, всё ж, раздобыл -  пожевать. Дождался автобуса – и по гладкой шёлковой дороге, прямо до дедушкиной деревни, похрустывая печеньем, и докатился.
    Иду по деревне, всё вспоминаю, всё узнаю. Нежностью развезло. Заборов там нет: все люди –  братья! К любому заходи, чего хочешь, попроси – хоть на день, хоть на неделю – не откажут. Свояк свояку свой!
   Через всю деревню, издалека ещё, дедов дом я увидел. Такой, какой и прежде…. От солнца золотой…. Стоит – как тогда стоял. И та же дверь, и так же приоткрыта…. Я не удержался, бегом припустился, из лёгких радостно рванулось: «Дееедушкааа!». Дедушка вышел навстречу, принял внука в распростёртые стариковские объятья. Потом слегка отстранил,  пристально поглядел на меня, точно не веря - и смахнул скупую слезу. Всхлипнул: «Приехал… Интурист…».
    Так я Интуристом и стал. Соседи враз углядели меня, любопытство в людях – первое свойство. Дедушку потом про меня спрашивали, интересовались время от времени: «Как там Интурист твой?». По утру проснёшься по-московски, по привычному, выйдешь из дому – издалека тебе рукой машут: «Здоров спать, Интурист!». Девчонки, загорелые, со льняными патлами, задорно взглядывают и в кулак прыскают: «Интурииист…».
     Ну, отошёл я слегка у дедушки от шума городского, хлебнул волюшки, чистоты родниковой. Тишина там – как будто нет на свете ни моторов, ни турбин, ни подземок. Как я, подытожив, сам себе определил – НЕТ ВИБРАЦИИ. Никакой. Кто её знает, как это так….  Нет – и всё!
      А есть – леса, светом пронизанные, озера холодные, кристальные, с ключами донными, со впадающими робкими речками, с омутами глубинными. Ходит там, кружа и петляя, серебристая плотва, и осторожная рыба сом прячется среди чёрных коряг – сама чёрная, блестящая, точно масляная. И  - будто наблюдает за тобой из водяного логова своего, будто ждёт…. И когда думаешь так – жуть берёт. Сом – она рыба странная, из другого мира потустороннего…. Сказывали – в потрохах у них, у сомов – кресты нательные находили….
      А вот ещё – щука-рыба. Эта, наскоком, откровенно, жрёт всё подряд. Тайны в ней нет. А только, всё равно, глаза - те: подводные, загробные. Вот угорь – эта рыба весёлая! Её и ловить – дело радостное. Ан – сноровка нужна! Искусство! И, как я понял с печалью в сердце – не мне, Интуристу, сей талант даден….
       На рыбалку мы с дедушкой на следующее же утро пошли. Ещё солнце не встало. Это уж дедушка для меня все дела отложил – внучка побаловать. А потом, говорит, огород торопит. Ты уж, парень, пособи. Какие проблемы, дидусь?! Конечно, пособлю! И пособил…. Стыдно вспоминать…. Нет, старался, конечно…. Изо всей мочи, изо всех сил молодых! Только как ни пыхтел – а старенький дедушка, меленький да тощенький, сам как щепочка, в чём душа держится – всё впереди меня. Намного. Работает – как поёт. Легко, сноровисто, слажено. Пустого движенья не сделает. Рядок за ним идёт ровный, чёткий, чистый. А у меня от мотыги то и дело ботва в стороны летит: спешишь за дедом-то, вот и срубаешь впопыхах…. Дедушка, конечно, внучка жалеет, слова не скажет, а сосед, проходя мимо, углядел. Даже приостановился, головой покачал. А потом с горькой усмешечкой бросил сочувственно: «Да…. Интурист…».
    Надоело мне Интуристом быть. Всё – думаю! Возьмусь, как следует, понаблюдаю за другими повнимательней, потренируюсь постарательней – и сумею не хуже прочих справляться. Пусть видят и мужики солидные, и девчонки смешливые, что никакой я не Интурист, а вполне даже достойный дедушкин внук.
      Сказано – сделано…. Только вот результаты…. Ну, кое-какие-то были результаты, и невтерпёж мне стало успехи свои продемонстрировать. Помня, как на рыбалке донную траву на крючок ловил, торопился я реванш взять, угря вертлявого поймать. Ооочень хотелось! Убедил, уверил дедушку, и вскоре мы вновь на Бел-озеро отправились. Да ещё соседа в компанию приняли. Дошлого озорного мужичка. Занятный мужичок. Мелкий, сухой, жилистый. На коричневом от загара лице – истошно-синие глаза. В глазах – чёртики. Всё-то он знает, всё умеет. Но помалкивает. Говорит  - по слову в час. И каждое слово – что пуля свинцова. Вот такой товарищ нам к рыбалке достался.
     С таким товарищем и веселее, и сноровистей. Деликатно, ненавязчиво так ведёт тебя – ну, вроде, подсказывает…. В рыбной ловле большой дока. Даже дедушка с ним почтительно. Понимает цену человеку. «Его, - говорит,- рыба любит. Он с ней, с рыбой, душевные беседы ведёт…». Я подколол деда: «Ага. Побеседует по-дружески – и на крючок!». Дедушка запротестовал: «Не различаешь ты, какая рыба  на крючок, а какая мимо. А он – различает! Рыба – она разная!». Сосед наш тем временем молча поплевал на ладони, снасть разобрал – и ждёт. Я хотел поторопить его – время идёт, солнце встаёт, чего ждать? Дедушка за руку приостановил: «Погоди. Ты приглядывайся». Долго соседушка на бережку сидел и на воду смотрел. Потом вдруг закинул удочку. Одно мгновение – пропела удочка в воздухе и на воду неподвижно легла. И опять точно замерла жизнь. Минуты две еле теплилась. Внезапно сосед неуловимое движение сделал – я даже не понял, что произошло, как это вышло – что бьётся на берегу по траве тело скользкое змеиное, винтом крутится, прыгает-скачет…. Вслед за чем сосед его единым махом в ведро отправил. Заглядывал я потом в это ведро – ну, дракон, а не рыба. Я и не знал, что они такие здоровенные бывают….
   Сосед и мне подсказал, помог удочку закинуть. «Гляди»,- говорит. Я вытаращился на воду. Ждал-ждал – вдруг чувствую – там, в воде – движение. Сильное что-то проявляет себя. Ну, думаю, я – не я, если чётко не подсеку, плавно не выведу. И схватились мы с угрём не на жизнь, а на смерть. Он меня стережёт-дурит, я – его. На меня работает интеллект человеческий, на него… Что за сила древняя на него работает, не нам, людям, знать дано. Нам только и отпущено -  что пять чувств наших. Ну, может, шестое там - иногда, кое у кого… и всё! Вот со всеми этими чувствами несовершенными  и обкрутил меня угорь, обвёл вокруг хвоста.
     Я не в переносном смысле. В самом прямом. Как начал кружить да вывёртывать, водяные свои антраша выделывать! Я аккуратней стараюсь, не зацепиться бы… не сорвался бы. Да он-то и не сорвался – я сорвался…. Я ж - где устроился? На кочке, поросшей травой, нависающей над водой, сильно вперёд выдающейся. Сперва, пока я ногами её не отполировал, удобная, упругая кочка была. А как начал с угрём сражаться, твёрдая сухая кочка – лопнула весенней почкой, пошла расползаться, размягчаться под ногами, скользко меня в глубину свою утягивать – и в какой-то момент внешний кусок её в воду отвалился. Вместе со мной. Падая, я в азарте всё пытался угря руками схватить. Уже в воду ушёл – и в воде всё хватаю его! Вот уж он, небось, по-своему, по-рыбьи, нахохотался надо мной! Плохо я помню, как там, в сапогах и телогрейке, озёрную заводь бурунил. Кстати, там весьма не мелко было…. В такой бедственной ситуации – слабо соображаешь. Ум человеческий рациональный – в руки-ноги переходит. Потому угорь и преимущество имеет. Не отягощает его плоскую голову объёмистый мозг царя природы. А тут в этих мозгах – одни брызги.
   Сколько я там боролся со стихией…? Мне казалось – вечность. Но дед с соседом не зевали и, бросив клёв, кинулись на помощь. Конечно, тоже вымокли и в сапоги воды набрали – но из заводи вытащили меня довольно быстро. Сосед, главным образом. Крепкий, хоть и мелкий. И нелегко ему пришлось - меня, верзилу великовозрастного, на голову выше его -  отлавливать. Вместо угря. Как на берегу все оказались – сосед с шумом воздух из лёгких выдохнул. Впервые за всё утро я более-менее продолжительную речь его услышал – хоть узнал, что за разговор, что за голос у него: «Ну, и перепугал, Интурист! Я уж думал – не выволоку! - и съязвил с бесстрастным выражением лица. – Не дай Бог, потонет представитель дружественной державы! Это ж международный конфликт!». Тут дедушка не удержался – приструнил остряка: «Ну, ты думай, что говоришь-то! Мастер рыбий! За спасение утопающих тебе, конечно, поклон превеликий. А глупость всякую предполагать не смей!». Сосед миролюбиво посмеялся и вздохнул: «А что ж ты хочешь? Угорь-рыба – он и своего-то лесного-местного не каждого подпустит. А тут – особо дело…. Интурист!». И ещё добавил: «Каждой рыбе – свой удел. Сомам – при дне лежать. Угрям – в волнах играть. А Интуристу нашему уезжать по осени. Так ведь? Пусть угря готового, копчёного с собой увезёт. Вон – в Кооперативе купит…».
     Да и пошёл ветки собирать. Быстро и легко натаскал валежника. Как я воду из сапог вылил, телогрейку на просушку развесил, нашёл, во что сухое завернуться, - глядь! Кипит уж вода для ухи в котелке: горит себе, щёлкает смолистыми сучьями большой и весёлый, как солнце, костёр….





--------------------------------------------------------------------
Тема: жаб
первое слово "Кто там?", последнее "маска"


                   Дитя природы

- Кто там? – я подошла к калитке. Забор высокий и сплошной. Сад наглухо отгорожен от внешнего мира. Ветроград. Внутри его – особый микроклимат. Там – всё белым-бело. Вишня цветёт буйно и сладко. Потому и цветёт, что – ветроград. Не побило цвет поздними заморозками, и ветки не поломаны. Задерживает забор природные нападки.
Отец смолоду был принципиальный его поклонник и устроитель. Нет уж отца, но забор мы поддерживаем в прежних традициях. Осталась мама - сухонькая, передвигающаяся с палочкой – и при старческих чудачествах. Она живёт на даче до холодов, более-менее справляется, мы же осенью бываем только по выходным: детки учатся. Так что на даче она - по привычке – царь и бог.
За нашим могучим забором, как в родовом замке, чувствует себя спокойно.
Песенка была в конце шестидесятых: «Зачем человеку заборы? Заборы мешают людям…». Не знаю, не знаю…. Забор – вообще дело надёжное. И миротворное. Со всеми – мир. Тебя – никто. И ты – никого. Не задеваешь. Но и не видишь. Поэтому я никогда понятия не имела, что делается за пределами нашего участка. Все новости до меня доходили в последнюю очередь. Так что где-то прав автор песни….
Когда наши места наводнили южные трудолюбивые и хваткие мальчики, я, вероятно, несколько их удивила, удивлённо на них уставившись. И может, никогда бы и не уставилась, еслиб мне не постучали в калитку.
Приоткрываю калитку. Эттто что за явление?! Мир кругом белый-белый. Прямо передо мной застит бледное небо берёзовая роща. Сплошняком. Ни дубочка, ни осиночки. За спиной – «как молоком облитые, стоят сады вишнёвые». Ещё листьев толком нет! И роща прозрачна. И воздух прозрачен. Наш, белый северный пейзаж. Зимой – снежный. Весной – обрызганный цветущей пеной. И только к лету кое-как приобретает размыто-зелёный окрас. Север у нас, господа!
А существо, переминающееся за калиткой – явно из другого мира. Диссонанс был столь явственен, что я вздрогнула. И молча некоторое время разглядывала пришельца. Инопланетянин был чёрный. Только что ни негр. Такого замечательного сдержано-коричневого цвета. Марс или земля хотьковская плюс охра золотистая. Среднего роста, с коротковатыми ногами и хорошо развитыми плечами. На крепкой шее сидела немного удлинённая голова с оттопыренными ушами и почти синим ёжиком волос. Голова радостно глядела на меня откровенно круглыми глазами. Глаза как-будто выступали из плоскости лица, готовые вот-вот выкатиться из своих орбит. Понизу лицо пересекала прямая черта широкого губастого рта. Рот расплывался в льстивой улыбке и разве что ни квакал. Поэтому я нисколько не удивилась, когда милое создание приоткрыло свой бесподобный рот и подобострастно представилось: «ДрАсти! Я – Раджаб». – «Как-как? – дёрнувшись, переспросила я,- Жаб?!».
С лёгким раздражением, терпеливо, как маленькой, он  повторил: «Раджаб!». Это оказалось единственным словом, которое он правильно произносил по-русски. Дальше зазвучало такое косноязычное месиво, что я впала в панику: я решительно его не понимала и не могла взять в толк, что ему нужно. Пару раз мелькнуло слово «работа», но, когда я отвечала, что работы для него у нас нет, он продолжал что-то объяснять мне. Наконец, кое-как приспособившись к его речи, я смутно уловила, что пришёл он по просьбе старушки. И просьба состоялась аж прошедшей осенью. Но прошедшей осенью (пояснил он) не получилось. Не успел.
 М-да…. Мамочка делает успехи. Вот! Пригласила молодого человека. Расхлёбывай, доченька! Упорный южанин уходить явно не собирался и всё чего-то мне втолковывал.
На моё счастье, мама, услышав голоса, как раз прибрела к калитке, и я радостно умыла руки. Ладно, думаю. Пусть пообщаются. Разжиться в нашем саду ему абсолютно нечем. А маме всё некоторое развлечение. «Мам… вот тут к тебе гость… ты поговори, а я пойду…,- и я быстренько ретировалась в дом. А мой младший сын, наоборот, вылетел из дому, заинтересовавшись экзотичным посетителем, и присоединился к бабушке.
Я на кухне шинковала морковку для супа и слегка поглядывала в окно, наблюдая за происходящим. Мама водила колоритного представителя страны полуденной по саду, что-то говорила ему и показывала, после чего Раджаб спросил косу и принялся окашивать траву под деревьями.
Мной овладело лёгкое беспокойство. Накосит, пожалуй…. Снесёт прививки и посадки…. Да и неизвестно, сколько запросит. Мы сейчас с этим делом очень ограничены. И чего мама вздумала? Я сама спокойно бы всё обкосила…. Но с мамой спорить было бесполезно. Она становилась, чем старше, тем упрямей, а я пока ещё не избавилась от привычной роли послушной дочки. И потому попросту махнула рукой. Ладно! Что будет – то будет!
Раджаб вдали вовсю улыбался, любезничал с мамой, заигрывал с моим сыном и сноровисто работал косой. Душка, а не таджик!
Пару раз Раджаб просил чаю. И всякий раз, скромно потупившись, исподлобья меня разглядывал. Это позабавило. Я мысленно провела параллель: многодетная мать семейства и этакий заморский фрукт. Не улыбнуться сравнению было невозможно. И я улыбнулась со всей откровенностью, дав понять: мальчик милый! Как вам это в голову пришло?!
Меж тем, похоже, бабушку нашу Раджаб совершенно очаровал. Он вообще был очень улыбчив. Как-будто постоянно чему-то радовался. У меня в голове как-то сразу определилось: Рад-Жаб. То есть, Жаб рад (чему, интересно?). То есть, Радостный Жаб. Его улыбка и его коса долго сверкали по саду там и сям. Потом незаметно, сами собой, погасли. Я на что-то отвлеклась и даже забыла о нём. Пока не пришла мама и не ошеломила меня восхитительным известием: Раджаб ушёл, категорически отказавшись от предложенного вознаграждения.
«Прекрасный молодой человек!- восторженно нахваливала мамочка,- такой милый, такой обходительный, так ласков с детьми!». Я выслушала длинную тираду о Раджабовых добродетелях и занервничала: «Зачем ты его притащила?! И как мы с ним расплатимся?! Мы как в долгу теперь!». На что мама тут же повысила голос, объявив, что ни о каких долгах и речи нет! Это просто дружеская услуга! Поскольку ещё осенью Раджаб вовсю ей улыбался и оплетал обещаньями. М-да… ВОТ вам, деточки! Не торОпитесь перевозить бабушку в Москву….
«Он обещал ещё и забор поправить!- добила меня мамочка,- и не смей плохо думать о людях!».- «Ох…»,- простонала я, уронив руки.
Вскоре Раджаб действительно поправил забор. И мне пришлось позвать его к столу. Потом спилил макушку сосны, которая, с каждым годом вырастая, грозила упереться в провода…. Я выделила ему личную  посуду.
И – день за днём, как-то незаметно – он стал своим человеком. Надо отдать ему должное – примазался к нам он удивительно талантливо. И не только талантливо. Чувствовалась школа!
На выходные приехал мой муж и рот разинул. Но Раджаб мгновенно обольстил его милыми улыбками, простодушными и трогательными рассказами о национальных обычаях его народа, о почтении к старшим, о служении Аллаху и милосердии во имя его. Всё это – коктейль слов, мимики и жестов. Но мы приблизительно понимали его. Этому мы понемножку учились.
В подтверждение своих речей Раджаб демонстрировал симпатию к бабушке, что не могло, конечно, не подкупить её. Он был на редкость предупредителен. Кидался поднимать палочку, если она роняла. Вскакивал. Подставлял стул. Подавал руку. Так, что мне порой становилось стыдно за поведение своей семьи: мы привыкли всё же оставлять бабушке некоторою самостоятельность.
Время от времени Раджаб повторял: «Я всё сделаю для вашей бабушки! У нас принято угождать старикам! У вас такая хорошая бабушка!». Бабушка у нас, и, правда, милая и добродушная. Поэтому Раджабовым чувствам мы поверили.
Мы уже много знали про его родину, про традиции, про семью. Вернее, семьи. Он трепетно показывал нам фотографии, которые носил у сердца. На снимках – красивая восточная женщина – жена! - и пять детей. Всех перечислял поимённо, про всех рассказывал, млел и чуть ни целовал фото. Не мог насмотреться! Всё говорил, как любит жену, как по ней скучает, как мечтает вернуться! Потом доставал другое фото. Там – другая красивая женщина, помоложе, с одним ребёнком. С умилением и нежностью сообщал, что это его вторая жена. Он так её любит! Так скучает! Так мечтает вернуться! Обеих любит и обеих полностью содержит. Поэтому и работает в России. А дома работы нет! Заводы стоят…. Ну, как же! Война была!
Он рассказывал о набегах на селения, когда внезапно неизвестные захватывали деревню, выводили и расстреливали молодых ребят – всех!
Особенно душещипательно на меня подействовало известие, причём так трогательно, растеряно, с ноткой оставшейся надежды, что особенно царапало чувства – о смерти двух его первенцев. Я приняла это близко к сердцу. Захотелось сказать ему что-нибудь доброе, ободряющее. Но Раджаб сам, подняв грустные глаза, принялся уверять меня – так, знаете ли, простодушно, с какой-то наивностью – что это даже хорошо, что дети умерли во младенчестве. Мулла посетил их семью в несчастии. Он разъяснил им, что дети, будучи безгрешными, пребывают в раю. Чему родители, конечно, должны радоваться.
Несколько раз я предлагала Раджабу вознаграждение. Осторожно, деликатно. Чтобы – упаси Боже! – не обидеть его! Хотя и намекала, что заплатить могу очень скромно. Но всякий раз, положив руку на сердце, он патетически отказывался: «Нет! Бог един и наказывал быть милосердным! Это для бабушки! У нас принято уважать старость!».
Звучало очень убедительно. И я купилась. В самом деле, думала я, у него умерли дети, погибли близкие, и, может быть, проявленное милосердие много значит для него…. Кроме того – человек одинок в чужом краю, потому ищет участия, дружбы…. Это так естественно.
То, что Раджаб строил мне глазки и время от времени подсаживался ближе, я воспринимала, как обычные салонные штучки некоторых наших любезников, для которых поухаживать за дамой считается хорошим тоном и дальше глазок не заходит. Это было забавно и даже льстило, поскольку доброе слово и кошке приятно, а если ещё проявляется мужской интерес, то приятно вдвойне….
Раджаб хаживал в гости около месяца. Ненавязчиво. Не каждый день. Ненадолго. Но – регулярно. Создавалось впечатление, что он курирует нашу семью. Или попросту – пасёт. Лёгкое беспокойство у меня всё же оставалось – уж больно необычна была ситуация – но, в целом, я примирилась. Ходит – и ходит. Я даже где-то привыкла к нему. Во всяком случае, не опасалась.
Поэтому - когда через месяц глазок, улыбок и чаепитий Раджаб, подгадав момент наедине, вдруг повёл себя весьма агрессивно – я одинаково широко раскрыла и рот, и глаза.
На моё требование покинуть дом Раджаб торжественно достал калькулятор.
В мире цифр кавалер лавировал куда ловчей, чем в тонкостях русского языка. Мне было скурпулёзно и доходчиво разъяснено, в какую сумму обычно обходятся работы, которые он произвёл у нас. А также замечено, что девушки на шоссе берут тысячу за час, а он куда как переработал эту цену! И теперь – когда в течение месяца набежала солидная сумма – пунктуальный и аккуратно ведущий счета Жаб предъявил свои права: особо не церемонясь и по-деловому, потребовал ответить, в котором часу ему ночью прийти.
Что ж? Утеревшись, мне пришлось платить по счетам. Причём, тем, какие он мне предоставил. Я молча вывернула кошелёк и вернула ему калым. Вследствие этого горячего и гордого жеста семья до конца месяца сидела на картошке. Добавить к тому – я оказалась в очень трудном положении: я же не могла объяснить близким, почему отдала все деньги любезному Жабу.
Увы, увы! Бойтесь данайцев, дары приносящих….
Когда Жаб покидал наш дом, на лице его по-прежнему сияла всё та же улыбающаяся маска.



-------------------------------------------------------------------Т ема: букинист
первое слово "со смаком", последнее "перерасход"


                      Цвет-марьянник

    Со смаком вывалив целую ложку сметаны на широкий ноздреватый блин, Иван Петрович нетерпеливо свернул его трубочкой и жадно отправил в рот. Таких блинов он не ел со времён далёкого детства, когда была у него старенькая бабушка, и мама – жива и здорова, и отец… ну, отец – особая тема. Ох, отец….
 Отец кормильцем не был. Худо-бедно где-то как-то работал и приносил домой нищенскую зарплату. Но даже эту свою к семейному бюджету жалкую лепту он – не пропивал! Нет! Упаси Боже! нЕкогда и нЕзачем ему было пить! Не стояла в жизни Ваниного отца проблема алкоголизма…  алкал он в жизни иного….
 Это его алканье ныне помещалось в комнате Ивана Петровича. Комнате всегда прохладной и тёмной.
 Потому что единственное окно смотрело чётко на север и ни разу за всё своё существование не поймало ни одного солнечного луча, даже отражённого.
 Не от чего отражаться было. Невдалеке закрывала Божий мир глухая стена соседнего абсолютно безоконного мелькомбината. А в промежутке из последних сил росли два несчастных клёна, каким-то чудом выживших в тяжелейших антисолнечных условиях, при отчаянной скудости захламлённой стеклом и кусками бетона почвы. Жалостливый Иван Петрович временами покупал на свою, столь же нищенскую, как  у покойного папы, зарплату пакет микроудобрений и подкармливал бедолаг.
 За окном никогда не было ни лета, ни весны. А была вечная осень. И зима, и весна, и лето – всё это лепилось по ветвям клёна. А ветви терялись где-то в вышине и из окна Ивана Петровича нЕ были видны. Видел он только основания стволов и затоптанную вытравленную землю. На земле снег зимой не залёживался – где-то рядом проходила теплоцентраль…. Потому доставались взору – только падающие листья.
Прелые чёрные листья так и лежали – пока их не покрывали следующие, свежеопавшие очередной осенью.
 Листья кружились острыми росчерками. Ивану Петровичу было привычно и приятно это круженье. Которое сопровождало всю его жизнь. Столько, сколько он себя помнил.
 А помнил он в жизни без малого сорок осеней. Вот уж волосом поредел и из Вани в Ивана Петровича превратился. Ну…, Иван Петрович – это на работе. Крепко пьющий сосед Василь Кузьмич до последнего дня Ванюхой звал. Хотя Ваня никогда с ним на брудершафт не пил. Да и вис-а-вис воздерживался.  Зарплата не позволяла. А пуще – любовь…. Любовь была у Ивана Петровича. Давняя, застарелая. Не та – неразделённая, - какую традиционно горьким зельем заливают. А другая. Светлая-радужная. Истовая. Самозабвенная. Любовь как болезнь.
 По наследству ли передаётся такая болезнь, или заражаются ею…. Ивану Петровичу и то, и другое вполне подходило. Наградил его папа любимый страстным гореньем. Каким сам отполыхал по жизни – в такое и сынка втравил. Обуян был сынок не меньше папеньки…. А итог обуянства сего, суть трудов, богатства нажитые – все помещались в той самой, смотрящей на север, комнате его – комнате холодной и мрачной, от вечного сумрака ли, от синих штор, сумрак тот и хладность усугубляющих….                              Небольшая была комнатка, а вмещала…!!! Нет, пожитков – всего ничего. Ну, в углу диванчик синенький, да шкафчик старенький, да столик у окна. Над столом – пришпилен, как при маме бывало, сухой букетик – цвет-марьянник, былинный-таинственный, лесной-дремучий, сказками веющий, древностью пахнущий…. А уж древности хватало  среди богатств Ивана Петровича. Двадцать пять веков человеческой мысли на полках стояло – вдоль всех четырёх стен, до самого потолка. Стеллажи были мощные, крепкие. Как и стремянка при них. Тут уж папа и душу вложил, и силы последние. И то верно – разве не стоили двадцать пять веков трудов папиных? Ну, не подлинники, конечно, не древние рукописи – поздние списки… и не рукописные, разумеется – за последние два века отпечатанные…. А то и папиной рукой… на машинке-развалюхе.
 С миру по нитке собирал папа – везде, где мог. Переплетал любовно. Берёг сердечно. Знал каждую точку-щербинку на любой странице. И – читал…. Всегда читал. Да и мама читала. Да и бабушка.
 Оттого другой радости в жизни Ваня не знал. Ребята-товарищи, с кем учился -  в футбол играли, в походы ходили, девушками увлекались…. А у него – если девушка, так непременно Беатриче… на худой конец, Татьяна Ларина…. Так и прочёл одной такой в гости заглянувшей Лариной:
«Нет, никогда средь пылких дней
Кипящей младости моей
Я не желал с таким мученьем
Лобзать уста младых Армид...».
Ему бы – вперемежку со стихами-то – к дивану её незаметно подвигать, а он сам не заметил, как увлёкся. Читал – в строчки всей душой впивался… до дрожи, до слёз…. Очнулся – за окнами стемнело, и никакой тебе Лариной в помине….
 В отличие от него, у соседа Василя Кузьмича, пока он окончательно ещё на четвереньки не встал, Ларины водились…. Даже периодически гнездились.
 Квартира коммунальная, и будь Иван Петрович повредней да подотошней, мог бы поднять вопрос об их систематическом выселении…. Да не хотелось с соседом рубиться – хотелось скорей домой, в комнату свою бежать, к любимым книгам!
Потому Ларины то и дело бродили по квартире. Одну, кстати, даже и всамделе звали так: Татьяна Ларина. Иван Петрович, возвращаясь с работы, время от времени переступал через её бесчувственное тело, лежащее поперёк лестницы, когда отношения её с Василь Кузьмичём спотыкались об финансовый крах, и возлюбленный изгонял её из гнездовья.
 Но неожиданно Василь Кузьмич нашёл способ решить денежный вопрос. И проблемы отступили. И у него, и у Ивана Петровича. Исчезли, наконец, Ларины. Вместе с Василь Кузьмичом. Переехал Василь Кузьмич. На малую площадь. В халупу протекающую. Зато куш солидный сорвал. Иван Петрович иногда прикидывал, на сколько ж хватит соседушке обретённого богатства…. На месяц хватило. Даже на похороны не осталось. Которые и состоялись вскорости как следствие закончившихся сбережений.
Василя Кузьмича Иван по-человечески пожалел. Право, пожалел. Хоть и буйный был сосед, и житья не давал, и коридор с кухней загаживал – а всё ж душа живая… да и умён-сноровист бывал в редкие трезвые часы, которые с годами всё укорачивались и становились мгновеньями. А главное – хранила ещё память Ивана Петровича образ из раннего детства – этакого залихватского крепкого мужика с весёлым и добрым нравом….
 В день выдворения Василя Кузьмича и внедрения Марьи - Иван Петрович на службе был и факт смены жильцов уразумел в тот момент, когда открыл ключом входную дверь. Взору его предстал немыслимо чистый пол в передней. Такой, что Иван Петрович испуганно попятился и высунулся вон из квартиры – проверить, не ошибся ли он этажом в усталой задумчивости…. Понял, что не ошибся – и опасливо, стараясь ступать как можно меньшей площадью подмёток, прошёл в коридор. Бывшая Васильева дверь была приоткрыта – оттуда блаженно лился многоголосый и приветливый дамский щебет. Гремели вёдра и кастрюли, в воздухе стоял душистый сдобный аромат.
 Щебет звучал всё дружней и радостней, металлические звоны и грохоты – всё реже. Иван Петрович юркнул к себе в комнату, из любопытства оставив дверь неплотно закрытой. Снял пальто, переобулся. Хотелось умыться и выпить чаю, но он стеснялся и медлил.
 Наконец отряд бодрых девушек высыпал в коридор. Иван Петрович в щёлку проследил их трогательное и возбуждённо-праздничное прощание и торжественное исчезновение. С облегчённым вздохом вышел, наконец, на кухню. Он имел привычку вечерами, если не маячили Ларины, ставить чайник и жарить яичницу. Чем и сейчас предполагал заняться.
  Ан – не удалось! Не состоялась в тот вечер яичница!
 Потому как - Марья выплыла в коридор, подобно восходящему солнцу.
 Вернее так: сначала широко раскрылась дверь, и оттуда на отмытый до яркой оранжевости пол лёг ослепительный квадрат от окна, за которым вовсю полыхал закат. Поскольку окна соседней комнаты выходили на юго-запад и всегда были полны света.
 Марья появилась откровенно, не таясь и сияя белозубой улыбкой. Заговорила полнозвучно, по-бабьи протяжно: «Здрааавствуйте, сосед! Давааайте знакомиться! А то вас что-то всё не видать да не видать…. Меня Марьей зовут…. А вы кто будете?».
 От неё лучами исходила доброжелательность и спокойная уверенность. И вполне понятный интерес.
 И всё это Ивану Петровичу сразу очень понравилось. Если мелькала перед этим глухая тревога, то сразу вдруг улетучилась, стоило лишь Марье появиться в дверях и заговорить. Он представился – и даже не смутился, а с доверием посмотрел в её коричневые и весёлые, как два блестящих лесных ореха, глаза.        Глаза смеялись и бросали солнечные искры. И лицо было круглое и румяное, как… как блин. Тот самый, который он вскорости намазал сметаной и сунул в рот. А за ним – другой. А там – и третий.
«Ешьте, Иван! – приговаривала Марья, то и дело, хлопая на сковородку ложку теста и кругами раскатывая до максимума. Блины скворчили, румянились – и блаженно, умопомрачительно пахли… кто его знает, чем пахнут блины? Детством, домом, покоем….
Они сидели в отмытой и выскобленной до блеска кухне и ели эти блины. Марья подцепляла готовые и подкладывала на тарелку Ивана Петровича: «Вкусно? Угощайтесь! Ох, накормлю я вас! Да в честь новоселья, да знакомства!... Оп!»,- и она шмякнула на тарелку следующий блин. Говор её, лёгкий и непосредственный, плескался в воздухе, как мерная волна в тихой речке: «Девчонки с работы помогли мне с переездом… заодно и новоселье отметили. Да Вы, небось, видели их? У нас так всегда… взаимопомощь… хорошие девчонки! Так радовались за меня, что как человек теперь жить могу…. Вы бы видели, в какой развалюхе я оказалась, когда от алкаша своего сбежала! Да от него и не туда сбежишь! Есть, знаете ли – выпьет – спит…. А есть – за топор хватается… ну, да Вам объяснять не надо…»,- вздохнула она, покосившись на дверь своей комнаты. И опять залопотала: «Представьте! Девчонки со мной и отмыли всё, и в один миг стены оклеили, и полки повесили, и шторы! Вы бы посмотрели, что за картинка у меня теперь!».
 Что ж? После блинов Иван Петрович посмотрел. Помня интерьер Василя Кузьмича – обмер на пороге. Это была совершенно другая, незнакомая комната – вся палево-розовая от угасающего солнца и бело-кружевная от женской руки. В сверкающем зеркале играли зайчики, бросали радостные рыжие лучи на стены и потолок, на стол под белой скатертью, на старый добротный буфет. Иван Петрович привычно скользнул взглядом, отмечая наличие книг. Книг не было. Совсем.
«Ну, и хорошо…,- неожиданно подумал Иван Петрович и с облегчением улыбнулся,- хватит одного букиниста…».
То, что он букинист, Марья поняла не сразу. При ответном визите, замерев у него на пороге, она долго и озадачено обводила глазами его синюю комнату. Робко дрогнувшим голосом, наконец, тихо спросила: «Это зачем же столько…?». Иван Петрович пробормотал, немного смутившись: «Как Вам сказать…? Мне тепло с ними…». Марья понимающе кивнула: «Да… комната прохладная…. Это что ж – теплоизоляция такая?». Потом-то сообразила, засмеялась. И долго они ещё в дальнейшем  перешучивались на эту тему. А, в общем – увлечение Ивана Петровича Марья одобрила: «Книжки, значит, читаете…. Это – дело хорошее. Не вредное».
Тогда же – и цвет-марьянник увидела над столом: «Ишь как? Любите, значит?". Осторожно коснулась сухих лепестков, задумчиво проговорила: "Я сама к этим – иван-да-марье – неравнодушна. Ещё мала была – всё дивилась: как так? Цветик как пополам поделён. Сверху хохолок синенький, а снизу серёжки жёлтеньки…. У нас в деревне – все леса в них. Сырые леса, глухие. Вот сплошь и зарослИ. Мы с братом – Иваном звать, как Вас – всё спорили, чей цветик, по кому назван. Я говорю – мой, раз я Марья. А он кричит, – мой! – раз Иван…. Так спорили! Даже дрались…. А сейчас думаю – чего дрались? Сам цветок указывает: живи мирно…».
Иван Петрович слушал и улыбался. За окном кружащие зубчатые листья чиркали зигзагами в порывах ветра. Вечер надвигался туманный, промозглый, и дождь реденько сёк по стёклам. Марья умиротворённо вздохнула.
«А знаете что? – вдруг предложила,- пойдёмте-ка в кухню, блины есть. А то я на радостях столько теста натворила!».




"Букинист" (с пометкой "Культуру - в массы!").

Со смаком страницы листая,
Читая взатяжку, взахлёб,
Сидел букинист у сарая,
Подперши сократовский лоб.

Распахнуты двери сарая!
Там уйма духовных богатств
Складируемых - поджидает
Набега читательских каст.

Читайте - читайте - читайте!
Умней, человеческий род!
На старте - на старте - на старте
Интеллектуальный восход!

Придите - придите - придите!
Придите к сараю! - а в нём
Найдите - найдите - найдите
Любимый единственный том,

Без коего жизнь безотрадна -
Невежественный беспредел!
Прочтёте - сдавайте обратно:
Ваш уровень резко взлетел!

Интеллектуальную планку
Вам явно поднял букинист
Своим необычным талантом
Пред вами развёртывать лист

По вашим прямым интересам!
Прогресс устремился вперёд!
Листами шуршащая пресса
Отметила: "Перерасход!".



-------------------------------------------------------------------
тема "Бродвей"
первое слово "шнапс", последнее "соловейка"



      Бродвей


Шнапс – удачная микстура!
Ну-ка! По второму туру,
Раз такая страсть давлеет,
В подворотне на Бродвее.
На Бродвее ветер веет
Сильней!
Он левее и правее,
Бродвей!
Он далёк и перспективен,
Он широк и проспективен,
Он значителен и прям
(Эй! Плесни ещё сто грамм!).
Доллар – вечная проблема...
Беда!
И в Нью-Йорке тоже тема
Труда….
Что в Москве, то и в Нью-Йорке –
Те же страсти, те же толки,
Что Тверская, что Бродвей –
(Ну, ещё! Ещё налей!).
Крепко ветер пробирает…
Сквозняк!
Думал, тут врата от Рая…
Дурак!
Думал, тут врата от Рая
И вобще, мол, жизнь другая…
Только, знать, ни про меня…
Жизнь – она везде змея!
Вьётся-тянется змеёю
Бродвей….
Меж зелёных и зимою
Аллей.
Он своей зелёной рожей
Со змеёй-гадюкой схожий,
Тянется или ползёт –
Не везёт! Ой! - не везёт!
Даже с голосом – что твой
Соловей! –
Не для каждого устроен
Бродвей…
И не каждому на пользу…
Плюнул на границе польской
На Россию, где от века
Щёлкал в роще соловейка…


--------------------------------------------------------------------
 
 
 
 
Отзывы на это произведение:
Михаил Акимов
 
17-10-2009
10:44
 
Стихи ты пишешь лучше, чем прозу. В твоих стихах – почти в каждой строчке – есть какая-то изюминка, неожиданный поворот, образы интересные. И за всем этим проглядывает добрый юмор. Плюс какая-то центральная идея, которая проявляется, когда дочитаешь до конца. Словом, тебе удаётся держать читателя в напряжении и заинтересованности. А вот в прозе – куда всё это делось! Не знаю, в чём дело. Может, ты считаешь, что здесь главное – изложить сюжет, высказать идею и поэтому не очень работаешь над стилем. В стихах тебе приходится мучиться, подгонять рифму, поэтому отметаешь в сторону кучу вариантов – вот в результате и рождается что-то замечательное. А в прозе  как ни напиши – можно так и оставить. А ты попробуй рассказ написать, как стихотворение. Бракуй нещадно, чтобы каждое предложение читать было интересно. Я не могу сказать, Тань, что твоя проза – это школьное сочинение; хотя бы потому, что чувства и эмоции (это всё-таки разные вещи) в ней буквально кричат, распирают текст изнутри. Но только бьёт всё это мимо цели. По крайней мере, мимо меня.
Ну-ка, перечитай ещё раз свои стихотворения «По пальцам» и «Бродвей». Ну, замечательно же! А в прозе растекаешься мысею по древу. Нет той чёткости, хорошей скупости на слова и мысли. Практически в любом описании видишь: поплыла Танька куда-то, ни на чём конкретно не фокусируя. Я думаю, причина ещё вот в чём. В стихах есть такое мощное средство, как рифма. Это – промежуточный финал, подведение какого-то итога мысли. Да и рифмовать весьма не просто. Поэтому хочешь ты или нет, а приходится вбивать в каждую фразу максимум всего; не растекаться, а концентрировать. Но тебе, конечно, виднее, что с тобой происходит в момент творчества.
Татьяна Ст
 
18-10-2009
13:36
 
Ай да отзыв! Побольше бы таких! Чувствуется мастер-класс.
Но ты, Миш, меня потряс. Я сутки молчала - в себя приходила. Вот чего не подозревала - того не подозревала. Я всегда считала, что с прозой я легче дружу, а стихи, если и появляются, то только по недосмотру....
Нет, ну, я согласна что следует писать точнее и лаконичнее. И, собственно, стараюсь. Но часто бывает, что этого сделать нельзя. Не выплетается. Это ж кружево. В одном месте петлю пропустила - всё перекосилось.
Ну - я, конечно, учту твои замечания, спасибо.
Кстати, прошу прощения. Заглавие "По пальцам" неверное. Сейчас исправлю. Называется "Про линейку".
 
Опять Я
 
20-12-2009
21:44
 
Почему же все кучей выложили? Так отзыв писать неудобно.
Татьяна Ст
 
21-12-2009
19:06
 
Но ведь это наследие прошедших конкурсов. Произведени выложены с соблюдением их условий. Всё это уже есть на странице КОНКУРС (см. авторы), я только скопировала на свою.
 
аsnа sаtаnаеvа
 
24-02-2010
18:41
 
Танечка, и проза Ваша звенит также емко,звонко) извините за тавтологию), богато , как и стихи. Ну, есть  маленькие недочеты, но читалось с огромным удовольствием.Я не могла оторваться, пока все не дочитала.Прочитав такое, понимаешь, чего сама лишена.
 
 

Страница сгенерирована за   0,106  секунд