Псевдоним:

Пароль:

 
на главную страницу
 
 
 
 
 




No news is good news :)
 
 
Словари русского языка

www.gramota.ru
 
 
Наши друзья
 
грамота.ру
POSIX.ru -
За свободный POSIX'ивизм
 
Сайт КАТОГИ :)
 
литературный блог
 
 
 
 
 
 
сервис по мониторингу, проверке, анализу работоспособности и доступности сайта
 
 
 
 
 
Телепортация
к началу страницы
 
 

Татьяна Ст

 
 
 
Глава 3. "Всякие звери...".
 
 
 
      Молодцу жилось неплохо.
    Может, и не очень,
    Но вполне, чтобы не охать
    И не выть по-волчьи…
    А неведома зверушка –
    Жизнь возьми, да и нарушь-ка…

    Пусть и не беспечную.
    Ну, какую получил. Будешь губы топырить – и та отымется!
    Стах и не топырил – вежливой улыбочкой складывал: научила жизнь улыбаться.
    Принимал её – как есть. На Бога не роптал. Поклоны низкие отвешивал. Благодарил со смирением.
     А – и было за что. Ладились работы, достаток лепился. Разбирался тонко Стах в делах купецких, с артелями ладил, в промыслах смекал – а главное, мимо кармана не сыпал.
     Однако – и не жадничал. Ну, настолько, насколько благоразумие подсказывало. Угодить – все не угодишь, а делу навредишь. Для пользы можно и попоститься. И люди поймут. Им же тоже интерес – крепкое дело накатанное.

     Кроме крепкого дела – яблоневые сады цвели у Стаха, и яблоки зрели. Тут уж он с боязнью на иконы в храме поглядывал, особенно где страшный суд или во ад сошествие. На исповеди – горько каялся: прости, Господи, беспутного. Но – сколько раз пытался на путь стать – столько раз с пути воротил: не стоялось по младости лет. Все блуждал в благоуханных дебрях.

   И бежали себе годы бойко, увлеченно. Бежали – да к тридцати подкатывали…
   Вот тогда и попустил Господь.
   За грехи. За яблоки.
   Юркий и пакостный бес высунул из тайной норки шильца рогов – и молодца боднул…

    Для исполнения злодейских козней бес свел вместе и сплетенья дорог, и соцветья времен, и букет соблазнов. Все в один узел закрутил! И не в препон оказался нечистому день праздничный, Троичный. А, может, как раз и в помощь: тем негожей Гназду незадачливому на женскую красу пялиться и по той красе соками исходить. Это – только что в храме причастившись! Едва многотонные грехи с плеч свалив!
  Попался мужик!

    В чужом городишке оказавшись и не имея, где главу преклонить – Стах после службы в корчму заглянул: брюхо подводило: со вчера не ел и пред тем постился. Ничего худого не чуял. Привлек запах похлебки.
   Вот – пока Гназд похлебку ложкой черпал – меж крепко сколоченных столов и появилось откуда-то – ну, заморское фламинго! На этаких ножках, всем на обозрение выставленных  из-под юбки короткой, которая в коралловых да снежно-палевых фестонах, там, да закрутах завивалась – вся как жар горя, выступала фря! И самое главное – чего Стах ни в жизнь не видал и чего понять не мог – голова у этой фри сплошь в золотых колечках.
    Встречал он, конечно, людей кудрявых, и даже очень – но тут что-то иное, чудное было. Никакие кудри не скрутятся тебе такими чёткими, литыми кольцами и вкруг головы выложатся рядами твёрдыми и нерушимыми, как металл.
    Так прям и винтились над румяным лицом с чёрными, блестящими глазами червонные спирали!  Простоволосая, да ещё кольца эти у ней во все стороны торчат, а не вниз свисают, как бы положено. Не ходят бабы так.
    Бабы не ходят, а на эту взглянешь – и глаз не отведёшь! Царица Клеепудра!

    Вот как-то так устроен мужик, что все может он выдержать и всему отпор дать, а перед фрёй в колечках – грохает замертво на истоптанный заплеванный пол.
    То же и со Стахом случилось. Грохнул.
    Нет, не сам. Ложка упала. А миску Стах поймал.
    Этак ловко поймал – что фре уж больно  понравилось! Обернулась на звон – и смотрит, как молодец, танцором балаганным вывернувшись, посудину подхватывает.
     И подходит к нему.
     Такими шажками – как вот бабочка порхает. Легонько так – аж земли не касаясь. А сама – тугая да налита́я вся. Колышется да переливается – фестоны не спасают! Какая там бабочка!

    Стах не совладал с искушением – глаза в глаза упер – и  точно потянул на себя взглядом. И девка повлеклась – ближе некуда. Молодцу колени обволокла текучим телом. Обняла руками шелковыми могучую Гназдовскую шею. А потом вдруг – от шеи одной рукой – как пробежит  пальчиками-игрунчиками, ласковыми да цепкими, по спине, по бокам. Хохочет, щекочет, под кафтан забирается – сама  долго так в очи смотрит: зовет…

   Молодец дыханье затаил. Грудь теснится, горло сохнет, слова нейдут… Еле-еле с надрывом из себя вытолкнул, хрипло да прерывисто:
        - Чего хочешь, кралечка? Ну? Назови!
   Краля называть не торопится. Шутит-жмётся, льнёт-шалит. Баловство ей, что мужик доходит – гляди, помрёт. Голос ласковый журчит-перекатывается, слабенко так усмехается:
         – Угоди мне – может, и столкуемся… Ты ссади мне, молодец, чёрна ворона – вон того, что с берёзины каркает!

   Стах стрелял хорошо: нужда заставляла. В другое время плечами пожал бы: чего губить зря тварь Божью? А тут – и не задумался: в открытое окно руку выставил. Каркнул ворон перепугано…
    Кабы Гназд хоть сколько прислушался – может, уловил бы в грае сдавленном: «Опомнись, дурак! Оглянись в обе стороны!» Да только с такими фрями – разве услышишь? Грянул Гназдовский выстрел – грянулся вран о сыру землю.
  Девка в ладоши захлопала, разахалась, развосхищалась:
        – О! Меткий же стрелок ты, добрый молодец!
  Только больше никто Гназду не славословит, хвалебных рулад не выкрикивает и цветы не бросает, хоть и не безлюдна корчма. Стаху заботы нет: он себе цену знает: знай, на фрю косится – нет бы коситься на двери, входные да хозяйские. Фрям-то что? Спляшут вам да хвалебных рулад напоют! У них отработано. Вот такие штучки, например…

        –  Молодец уда́лый! Дозволь-ка подержать…–  прошептала фря низким, дрожащим шёпотом – и глаз угольный сощурила. А розовый точёный носик вдруг возьми да и сложись пятачком… Стах и не заметил: перевернуло всего, аж задёргало:
         – Ах, роза эдемская… пух лебяжий…
  Лебедушка покатилась со смеху. Выкрикнула звонко:
         – Погоди! Не сторговались! Ты сперва вот это… дуло железное… дай подержать! Дай стрельнуть!

     Стах сник. Слегка отрезвел – но весьма незначительно. Хмуро повертел в руках  хороший английский пистолет, вынул кремень. Досадливо протянул девке за ствол. Девка с подчеркнутым любопытством долго его разглядывала и болтала всякий вздор:
         – Откуда стреляют? Отсюда? А здесь что? А это зачем?
  Потом совсем разыгралась:
         – А ну-ка! Вон тот горшок разобью!
   И капризно надулась:
        – А почему он не стреляет? Верни, что вытащил!
        – Полно, красавица… – глухо простонал измученный Гназд, – еще убьешь кого… Пойдем!
        –  Нет-нет! – раскокетничалась эдемская роза, – я непременно – непременно! – должна разбить этот горшок!
      И – прихотливым жестом направляя дуло в стоявший над хозяйской стойкой большой глазурованный горшок – она меж тем изящно и бесцеремонно стянула с головы кавалера шапку и с важностию надела на себя:
        – Я меткий стрелок! Похоже?

    Стах залюбовался.
    Эта женщина, определённо, умела себя преподнести. Грубая мужская шапка, напяленная на голову Гназда неприхотливо и абы как – на золотистых кручёных кудрях черноглазой красавицы сидела с очаровательной лихостью, лёгким озорством. Мерцали, переливались изумрудные, рубиновые искры – и призывно таяли в червонной гуще колец, оттенённых потёртым и выцветшим сукном шапки. Краля коварно взглянула на Стаха – и многозначительно мигнула. Стах мучительно зарычал.

        – Угу… – лукаво согласилась бабёнка, а пятачок опять –  раз! – и возник на кончике изящного носика. И на миг кого-то напомнил молодцу…
        – Напоминаю сейчас я стрелка? – спросила фрюшечка, понизив голос. – Дай второй пистолет! Буду смотреться?

          – Будешь-будешь… – пробормотал несчастный хахаль, попусту ловя ртом хохочущие губы увёртливой красотки. Красотка, знай себе, покатывается:
          – Что ж ты нетерпеливый такой? Уж коль выбрал меня – потрудись! Я по красной цене! А мы покуда не сторговались…
 «Щас убью…» –  внезапно понял Стах. Внутри разом ослепительно вспыхнули то ли звёзды, то ли молнии – и с размаху стрельнули в голову. Всё это вылилось в рёв раненого зверя:
          – Ну, сколько?!
 Девка только метнула в потолок россыпи смеха – и, с криком:
          – А вот как поглядишь на меня при двух пистолетах – так узнаешь! – мгновенно спрыгнула со Стаховых колен, да так проворно, что Стах прозевал её. Крутанувшись причудливым зигзагом, замерла перед затравленным мужиком, дерзко потребовала:
          – Давай второй пистолет!

 Истерзанный Гназд с отчаяньем выхватил из-за пояса другой ствол.
          – Ну? – шикарно повела полулунными плечами красотка, перехваченная на талии блестящим поясом, за который она с вычурной бесшабашностью заткнула два верных Стаховых пистолета.
          – Да… – Стах судорожно и жалко покивал головой и через силу протолкнул в горло глоток воздуха, – звонка́ ты, краля! Хоть с пистолетами, хоть с пушкой… – но потом, запнувшись, скромно признался, – только мне без них больше нравится…
          – Ах, вот как? – кокетка многозначительно подняла алебастровый пальчик:
          – Значит, – изрекла важно, –  картина неполная. Чего-то не хватает.

    И внезапно тягуче уставилась на Гназда широко распахнувшимися глазами. Разом налившимися вишнёвой спелостью устами жарко и жадно вдруг забормотала дрожащим низким полушёпотом:
          – Чего же не хватает мне, молодец удалый, для гордой стати твоей, обличья княжеского? Мощью ты точно зубр упрямый! По земле ступаешь царственным львом. Как олень легконогий – быстр и строен! Зорок, как орёл! Стремителен, как сокол!

     Ну, что говорить… Умела краля подливать, где надо – масло, где надо – мёд. Да и вообще… когда роскошная баба ползает у тебя в ногах и всякое такое говорит… орёл ты… лев… ещё, там, другое зверьё… – поднимать её как-то не хочется… приятно, что ползает!
    Потому Стах и купился, когда преданно и восхищённо вытаращившись ему в глаза, сирена начала вдруг медленно стекать ко Стаховым ногам, пылко и трепетно их обнимая и прижимаясь взволнованно вздымавшейся грудью. Опустившись до сапог,  прилипла к ним с таким огнём, что – ещё мгновение – Стах рухнул бы вместе с девкой тут же на пол без всякого торга. Но вот дальнейшие женские нежности ему не понравились. Потому как во мгновение ока движеньем ласковым и страстным красотка выдернула из-за голенищ его два засапожных ножа. Устрашающие лезвия хищно блеснули во мраке закопчённой корчмы.
   Спохватившись, Стах успел сграбастать тонкие запястья:
         – Ну-ну-ну, сладкая… – забормотал растерянно и несколько испуганно, – не балуйся, девочка, оставь… это нехорошие игрушки…
    Глаза коленопреклонённой красавицы мгновенно наполнились слезами. Самые настоящие слёзы крупными градинами побежали по её щекам, а влажный рот приоткрылся так трогательно, так беззащитно:
        – Пожалуйста… – дрогнувшим голосом пролепетала она и взглянула Стаху в глаза столь жалобно и покорно, что у него сама собой ослабла хватка, и чувства стыда и сострадания отключили все остальные, – пожалуйста, не отбирай у меня… мне так хочется… совсем чуть-чуть, одну минуту… я думала, ты позволишь… только в зеркало посмотреться,  а главное, – тут она всхлипнула и заглянула Стаху в самую глубину зрачков с такой нежностью, что мужика окончательно развезло, – чтоб ты́ на меня посмотрел! Как я выгляжу при настоящем молодецком оружии.
    Стах не выдержал атаки. Стах сдался.

    Красотка тут же взвилась ослепительной кометой, сверкая двумя ножами – и закружилась перед Стахом в пространстве меж столами. Ножи быстро вращались, со свистом рассекая воздух. Девка ловко перекидывала их из руки в руку, взметала над головой, стремительно роняла вниз, высоко подбрасывая ноги – и быстрый напористый звон ножей и стук подбитых гвоздочками каблуков успешно заменял ей музыку.
   Таких кручёных дробных танцев Стах в жизни не видал. Аж голова закружилась от грома и мерцанья! До того рьяно выплясывала девка, до того истово лупила каблуками в земляной утоптанный пол – что Стах лишь восхищённо глазами её пожирал и прыгающее сердце в груди даже унять не пытался. Девка плясала – потихоньку к низкой двери в глубине тёмной корчмы отступала. Девка плясала – сквозь пляску то и дело к молодцу обёртывалась, чёрным отчаянным глазом мигала и кричала задорно:
        – А так погляди! – и пускалась в новые невиданные выкрутасы. Ножи звенели, пистолеты гремели, сердце Стаха колотилось неистово, мучительно… Сквозь всё это вязко тянулась мысль: ах, не дело это… отобрать бы… не ровён час…


    


   В какой-то миг стряхнул Гназд наваждение. «Не дело… не дело…» – продолжало стучать внутри, а хорошенький фрюшечий носик внезапно шевельнулся и сплющился в откровенный пятачок. И Стах его наконец разглядел.
    Он решительно поднялся. «Ну, будет, –  подумал, вдруг ощутив тревогу, –  наплясалась, поди…»

   Под стук каблучков подстроившись, сам сапогом притопнул. Следовало плясать: с ней, с девкой-то, иначе, видно, не столкуешься. Повёл Гназд плечами, подбоченился – лениво в танец вступил. Не лежала душа на ловкие коленца, на размахи залихватские. По старой привычке потянуло шапку на затылке заломить… ах, ты! Шапка-то на девке… вон, занятно этак средь колечек торчит – не падет. Ничего у этой крали не падает. Всё ладно, всё притёрто-пристроено.
    Кое-как размялся Стах, приладился. Этак небрежно – вроде как для начала, для затравки – вкруг девки пошёл, приноровляясь поближе подплясать… Девка весело в сторону скакнула, расхохоталась, к молодцу голыми коленками развернулась и ну! каблуками дробить – искры высекать из пола негорючего, из Гназда горячего. Чего ж? Горел Гназд – а к ножам мелькающим всё ж подступался. Да и к девке. Одно другому не мешает.
        – Погляди на меня, удалец, ясный сокол, орёл могучий! – всё так же лихо крикнула забавница.
        – Гляжу, козочка резвая, –  отозвался Гназд как-то уж очень вкрадчиво… без надрыва жаркого, без угара тёмного, а даже с прохладцею. – Уж так хороша ты, белочка прыткая! Уж так-то пригожа!
    В ярких чёрных глазах кудрявой чаровницы мелькнуло сомнение. Ещё быстрей завертевшись, откатываясь от теснящего Гназда, она высоко завскидывала стройные белые ноги. Ноги стремительно выстреливали из множества пенистых кружевных юбок, вихрящихся вокруг. И – несомненно – эти выстрелы сразили бы Гназда наповал, если б звоном им не вторили ножи, рассекающие воздух не менее стремительно.
         – Погляди же на меня! –  уже с отчаяньем взвизгнула танцорка. Гназд не ответил, прицеливаясь перехватить её руки.
   В этот самый момент у молодца за спиной раздался голос, со странной усмешкой прозвучавший:
       –  А на меня поглядеть не хочешь?
    Яростный голос, едкий, горький. Женский голос – и это сбило с толку. Будь мужской – Гназд разом разоружил бы отступающую к стене красотку и не с голыми руками обернулся бы на злой вызов. А тут – миг недоумения стреножил молодца. Растерялся он, – да и повернулся на голос. Уловил только тёмный силуэт в светлом проёме раскрытой двери. Не успел ничего разглядеть. И понять не успел. Дальше произошло всё молниеносно. Порснуло что-то сзади – и Гназд мгновенно уяснил, что поздно дёргаться за ножами-пистолетами: с двух сторон ринулись на него два здоровых бугая.
    Бугаёв Гназд успел за грудки ухватить и вместе сшибить, а сам вниз ушёл. Вывернулся, было. Тут же другие навалились. Но тех уж встретил. Ближнюю лавку из-под кого-то выдернул.
    Не так много людей было в корчме – это Гназд, ещё входя, отметил. Случайные сразу в стороны отлетели, к стенам прибились. Из каких углов понаползли бойкие молодчики, Стах после только диву давался. Но – вот они, деваться некуда. Против Гназда пятеро. Люди, не люди – серой вёрткой стаей подступают. Недобро, по-волчьи, глаза поблёскивают, а лиц не видать: тёмными платками тщательно лица повязаны. Отчего-то им не по сердцу миру личико казать – точно невестам подмененным. Прут на Гназда неотвратимо – но осторожно. Каждый миг схорониться-отпрыгнуть готовы.
     Не успели отпрыгнуть – угодила в самое скопление своры сосновая лавка. Кому по лбу, кому по спине, кто увернулся.
     Смёл Гназд кодло подкрадывающееся – к выходу отступил. А дальше – некогда стало удары считать. Слева-справа кинулись волки – и крушил их молодецкий кулак, долго не метя, налево-направо – под дых ли, промеж глаз – куда придётся. И почти к дверям уж пробился Стах – как откуда-то сзади да сверху метнулась на него сеть рыбачья с грузилами по краям, обернула единым махом, руки спутала – и враз повисли на плечах хрипящие от злости вороги. Рванул Стах сеть, тряхнул с плеч ненашей безликих – но сразу сбили его с ног, затоптали, башкой о пол ударили, горло сдавили, так что в глазах померкло. Обмяк Гназд. Издаля, из тумана услышал голоса: истошный женский, потом беспокойный мужской… и проплыло в сознании, что уж слышал их где-то… Где и когда?
          – Легче! Вы! Медведи! Убьёте же! – вскрикнула женщина, и мужчина подтвердил:
          – Вы побережней! Череп расколете – на что нам калека? – и пророкотал примирительно, –  ничего! Это он здесь такой! В порубе покиснет – отгладится!
     «В порубе… в порубе… в порубе… в порубе…» – запульсировало в звенящей голове. Сознание слабо прояснялось – но независимо от него, привычкой отработанной, напрягались все мышцы и жилы, пытаясь сбросить противников. И, всё не сдаваясь, корчился да вывёртывался придавленный Стах на полу.
          – Вяжите… вяжите… – по-хозяйски советовал всё тот же давно слышанный мужской голос, – щас скрутим – уймётся.
          – Легко в стороне болтать, – с тяжким хрипом пробурчали ему в ответ, – не даётся!
          – Давай… как есть… вожжами обкручивай! – прикрикнул хозяйский голос, – что  бревно, вынесем… вон телега… в сено зароем, – и скомандовал напористо, – ну! быстрей, ребята! И так завозились.
    Всё ещё выкручивающегося Гназда облепили пыхтящие от напряжения недруги. «Погубить опасаются… – мелькало в блёклом сознании, – в колодки, значит…»
   Стах рванулся с неожиданной силой. «Эк!»
   Насевшие враги крякнули. В какой-то миг все три головы ненароком оказались вместе.

    И тут же – тяжкий снаряд просвистел через всю корчму, точно приземлившись на три взъерошенные, мокрые от пота кочки голов.
   Это ещё одна сосновая лавка выступила на сцену, сметая на своём пути не к месту торчащие кочки.
   Дружно грохнулись три головы, как пустые горшки о пол. Стаху – вскользь: чутьём в сторону дёрнулся молодец.
   И тут же прыгнул кто-то, дробный и быстрый. И тут же выстрел грянул под низкой крышей  продымлённой корчмы. И тут же рядом рявкнул мужик – и тоненько, с подвыванием – застонал. А Стаху – совсем рядом, аж, под правую руку – нежданно отлетел нож.

   Встряхнувшись, глазам Гназд не поверил: на вершок от него лежал хороший большой нож и поблескивал голубой наточенной гранью…
    Сколько удалось собрать сил – потянулся Стах спутанной рукой к тому ножу. С мукой выворачивая – кое-как выпростал из крепкой сети два пальца. Самыми кончиками еле-еле дотянулся до острия. Осторожно захватил его  – и подтащил к себе. А там – перехватывая лезвие ещё… ещё – аккуратно подвёл к тонкой верёвке сетки…

    Освободив руку, сразу заработал молодец ножом. Как можно быстрее и незаметнее. Но никто не препятствовал ему. Отвлеклась боевая братия. Четверо из строя выбыли, двое других под дулами двух пистолетов дыхнуть не смели, и покорные руки подрагивали на уровне белых от страха глаз.
    Два пистолета в обеих руках направлял на них невысокий жилистый молодец. Глаза его из-под нахлобученной шапки, над повязанным лицом – торжествующе сверкали. Голос меж тем рокотал сдержанно и насмешливо:
          – Что? Не узнал, Дормедонт Пафнутьич?

    Вот от этого имени у Стаха по мышцам холодная волна прошла. Господи! Да разве могло прийти в голову?! Вон, что за призрак из прошлого! Не то, чтобы Стах его напрочь из памяти вымел – но если и вспоминал когда – только так:
     «Ну, почему умерла добрая любящая Токла – а дочка его всё живёт и живёт?!»
     А самого давно похоронил мысленно. Думал – никогда и не столкнётся. Ан – объявился Дормедонт Пафнутьич. И – похоже – в большую силу вошёл, коль на Гназдов замахнуться дерзнул. А это кодло его – поди, наймиты? Э, нет… не все… вон тот, что рядом – похоже, сын. Смутно помнил Стах это лицо – тогда ещё мальчишеское. Что ж? Возмужал. А сам Дормедонт раздался да поседел ещё. Только всё – не старик. Объявился, значит.
   Что ж нужно Лавану спустя десять лет? С какой стати так понадобился ему Гназд в порубе – что на лихое дело рискнул?
   Так ведь, – заскулило с тоской в душе у молодца, – у него ж вся жизнь – лихое дело. Вот и до этого дозрело. Не хочешь, зятёк, доброй волею – будешь в колодках – а стад Лавановых тебе не миновать.
   Плюнуть захотелось Гназду. Недаром – подумалось – всегда в корчме пол заплёван. Не где-нибудь – а в корчме, девки пляшут, роняют ложки дураки да Лаваны сети развешивают.
         – А? Дормедонт  Пафнутьич? – звучал едкий и негромкий голос удалого молодца с прицельными пистолетами, – вижу, запамятовал. А ну – как напомню? – слова поцедились медленней, размеренней, – вот как среднему твоему… ишь, поёт! Ладошка-то… сможет ли ещё ковшичком воды черпнуть?

    Хрипящий мужик мычал и корячился на полу.
         – Помилосердствуй… – почти прошептал Дормедонт, – ты ж мне двух сынов покалечил. Будет!
         – Тот отойдёт, – хмыкнул грозный молодец, – жив. Это мне ты жизнь обломал – не поправить.
    Пристальный взгляд его сделался безжалостным. Концы ржаных усов приподнялись лютым оскалом:
         – Ты ж мне семью сгубил! Мне ж теперь, трудами твоими – вот эти два ствола – всё, что есть в жизни! Зато уж, – обнадёжил злорадно, – не промахиваюсь!
         – Слышь… милый… не губи, – тихо и со слезой пролепетал Дормедонт, – я тебе денег дам… все дам, что с собой.
   Молодец хохотнул:
          – Ты мне дашь… Я и сам возьму… не чужое, поди!
   И жёстко произнёс:
         – Умереть боишься? Да я за твою жизнь поганую греха на душу не возьму – только не дёргайся, не искушай.

   Уразумевший ситуацию Стах не торопился поднялся на ноги. Голова ещё звенела, но тело слушалось, руки-ноги действовали. Однако нужно было обезопаситься – а значит оговорить условия. И он спокойно и предупреждающе произнёс:
         – Эй! Товарчу! Я тебе подспорье. Согласен?
         – Давай, – не глядя, обронил воитель с пистолетами.
         – Тогда так…  – Стахий решительно встал с замызганного пола, – сеть порезал – за вервие сойдёт… и ещё есть… про меня заготовлено. Гляди в оба – свяжу нижних, потом верхних…

     И Гназд добросовестно и ловко проделал обещанное. Крепко-накрепко сплёл попарно и троекратно шесть рук лежащих рядом с перевёрнутой лавкой – да и с лавкой соединил для верности. Потом так же по-деловому подошёл к Дормедонту с сыном. Обоим по две вместе руки связал, обоих подтащил с поддерживающему крышу столбу и прикрутил к нему. Тут же прощупал, отобрал оружие, а был навар недурен: плохого Дормедонт не держал.
     Новый товарищ опустил два пистолета. Третий, из которого пробил руку Дормедонтычу-среднему, колыхался сбоку на ремне. Впрочем, стрелок не прятал пушки, ненароком приглядывая: дверь, окна, народ, за углами да столами хоронящийся. Однако ж увязанных розеткой пленников обыскал основательно. И ножи, и стволы отобрал – а денег при них не было. Деньги у Дормедонта все были. Как и следовало ожидать. Их и забрал молодец все до последнего, пройдясь по пазухам-карманам вдругорядь. И табак выгреб.
          – Уходим, – кивнул ему Стах.
    Задерживаться – верно – не стоило. Неизвестно, что за силы заполнят в следующие минуты пространство под чёрной от копоти крышей просаленной корчмы. Ещё раз внимательно оглядев покидаемые рубежи, оба молодца быстро выскользнули за двери и, покуда не отходя, осмотрелись.
    У коновязи не было лошади Стаха. Стах не удивился – только с досадой дёрнул ртом. Переведя взгляд левее, он вдруг обнаружил её, уже без седла – на постромке впряжённую в ладную телегу, с каурым коренным. Призывно толкнул товарища. Рванулись, было, оба к обретённой упряжке, как вдруг, прыгнув невесть откуда, невиданное явление преградило Стаху дорогу…

     Тигрица!
     Свирепая и кровожадная, ощерила клыкастую пасть – тут любой закалённый в боях воитель дрогнет и оторопеет…
     Ну – это, конечно, в первый момент причудилось. В самом деле – откуда ж в белых краях метелей и берёз – этакая тропическая живность. Понятно, никакая не тигрица – хоть поразительное сходство доне́льзя потрясало. Дыбом вставшая шерсть на загривке. Сощуренные глаза, мечущие злобный пламень. Разъятый в глухом рычании провал жадной глотки. Стена готовых вгрызться в трепетную плоть зубов. Выпущенные на всю природную длину, скрюченные и отточенные – когти-пальцы.  И – клокочущая ярость в каждом движении. Вся эта стихия насмерть встала у Стаха на пути:
          – Думаешь, вырвался?! А я – не пущу! От меня не уйдёшь! – рыкнула – и блеснула на солнце рыжей полосатой спиной. Спина выгнута – словно бросится зверюга. Из оскаленного рта безумные речи летят:
         – Вот этими руками вцеплюсь – и не пущу! Зубами вопьюсь – не вывернешься! Хватит! Жила одна – больше не хочу! Это что ж ты творишь-то?! Меня, венчанную – знать не хочешь, а девке в ноги стелешься – головы не жаль!
    С ужасом и омерзением признал Стахий в страшной твари законную супругу.
    Разменяв четвёртый десяток – краше Гаафа не стала – стала злее. От обиды ли, от безбрачия… или просто от чёрной души. Поняла, наконец, что не дождётся мужа – и вот, любой ценой готова заполучить.
    Стах, приостановившись, несколько мгновений разглядывал свою «судьбу». Такую – с лихорадочно горящими глазами, с зубами оскаленными – не успокоишь, не уговоришь. Вздохнув, он тихо спросил:
        – А на что я тебе, Гаафу? Ты ж видишь – жить с тобой не буду. Не заставишь же…
        – Заставлю! – выкрикнула Гаафа, нацеливаясь паучьими пятернями, – за глоток воды… за кусок хлеба… смолой прилипну – а муж законный у меня будет! Не отцепишься! А уйдёшь – чёрта тебе вслед! Порчей изведу! Яду подошлю!
        – Да ты никак рехнулась, жёнушка? – как можно холоднее и насмешливей бросил Стах, отстраняясь от девки. Бежать и бежать от её страстной ненависти. Бывает всесокрушающая страсть любви – а тут…
    Однако ж – любовь ли, ненависть – а ведь сожрёт, и без шуток. Приходится признать. Её бы – на цыпочках и подальше – миновать. Кто знает, что может необузданная девка выкинуть…

    Стах повертел головой в лёгкой панике. Товарищ слегка приостановился, оглянувшись на него. Присмотрелся к обезумевшей тигрице, мигнул Гназду на коновязь. Эта мера была не лишней. Не хочется терять время – но оставлять в тылу бешеное чудовище неразумно.
   И другой вариант у Стаха в голове мелькнул… Вот повздорь он с Миндой (а с Миндой сильно задержались яблоневые сады… из-за редких встреч ли… из-за хорошего ночлега… из-за тягучих зелёных глаз… да и привычка…) – что б предпринял Стах, дабы смирить женский гнев? Глянул бы нежно в глаза, за плечи притянул, сказал бы голосом дрогнувшим, и с придыханием: «Никого на свете, миндаль мой цветущий, нет тебя прекрасней…» И сработало бы! Сразу!

    Содрогнулся Стах, представив что-то подобное по отношению к остервенелой Гаафе: взгляд свой нежный, посулы ласковые – и ту тигриную лапу, которая пройдётся когтями вслед сладким речам. Ну, нет! Подавишься таким словом, и от взгляда такого окривеешь!
     Торопливо шагнул к Гаафе и, полоумных глаз стараясь не видеть, цепко схватил за острые локти. Девка рявкнула – и как саблями, локтями взмахнула, коленками запинала, зубами заклацала, норовя цапнуть мужа. Однако ж, удержал её Гназд, закрутил локти концами повязанного на ней – крест-накрест через всё тулово – рыжего полосатого платка, притянул к коновязи – и, отскочив, в три прыжка оказался в телеге, где союзник честно поджидал его. Тот сразу стегнул лошадей, лошади рванули с места – повозка мгновенно исчезла в поднявшейся дорожной пыли, и сквозь пыль ещё долго слышал Стах вопли и проклятия драгоценной супруги.

     Товарищ гнал и гнал лошадей. Так и гнал бы – столько, сколько хватит лошадиного духу. Оно и понятно: хотелось уйти как можно дальше от возможных враждебных промышлений. Упряжка, разумеется, у Лавана не одна, и ружья могут найтись, и развяжут, гляди, добрые люди. Только добрые. Потому как – корыстным с Дормедонтовой своры сейчас и взять нечего.
     Оттого – едва дорога пошла поглаже, и пыль развеялась – удивлённо нахмурился спутник, когда Гназд вдруг сжал его плечо. Мрачно оглянулся:
         – Чего?
         – Постой… – Стах напряжённо всматривался в придорожную листву.
         – Чего там?
         – Вон… видишь? – подельник махнул рукой в мелькающий мимо кустарник – и спрыгнул на землю.
     Всё, чего смог разглядеть сквозь частые ветки склонный к возмездию мужичок – это торопливо продвигающееся, то и дело выныривающее из зелени розоватое пятно.
         – Фрюшка! – радостно выкрикнул Гназд – и на бегу пояснил:
         – Танцорка! Тропка там. Небось, фрями протоптана, к маклакам, – и,  ломая кусты наперерез розовому существу – грозно засвистел в два пальца.

     Напарник приостановил лошадей и напряжённо следил за ним, вытянув шею. Вслед за мелькающим розовым низкие поросли стремительно захрустели под несущимся Гназдом. Свист – ещё оглушительней – завершился далёким, но пронзительным поросячьим, визгом.
         – Брось! Не трону! – долетел до возницы требовательный Стахов крик, и спустя какое-то время он сам с шелестом и треском выбрался из ольшаника прямо к поджидавшему партнёру. Со смехом потряс кожаным мешком, высоко подняв его в руке:
         – Перепугал бабёнку… Швырнула – и дёру! Ничего! Поделом!
   И Гназд окинул товарища благодарным взглядом:
         –  Спасибо – дождался.
   Тот только плечами пожал:
         – Вместе – значит вместе. Что ж я – брошу, что ль?
   И – вслед за этими словами – с усмешкой полюбопытствовал:
         – И почто такая прыть?
     Вскочив в телегу, Гназд смущённо крякнул. Запнувшись, раскрыл мешок. Молча вынул и показал спутнику два родных и милых сердцу пистолета. Следом извлёк оба ножа, что недавно сверкали в изящных ручках, причудливо вертящихся в диковинном танце.
   Приятель, постёгивая лошадей, заметил:
         – Да ты, вроде, и так не безоружный…
   Гназд кашлянул и поморщился. Пробормотал, точно извиняясь:
         – Это верно… Только к своему – больно привык уже. По руке. С чужим – когда ещё подружишься, а моё – и целиться не надо. Само всё умеет.
   Товарищ понимающе покивал. Потом задумчиво хмыкнул:
         – Ишь как… Привычка… Есть такое. Кажется, пустяк – а ведь хоть не живи без этого.
   И, помолчав, неторопливо молвил:
         – Я слыхал историю… как один удалец от погони уходил. Враги за ним по пятам гнались, а всё ушёл бы, не оброни трубку. Вот представь – за трубкой за этой за своей – с коня долой – да в траве шарить. Ну, и пропал, конечно! Во как! – и внезапно, будто вспомнив что – прервал речь, – ну-ка, держи вожжи! Поделиться надо.
    Не глядя, Стах забрал у спутника вожжи – и при этом свободной рукой наконец-то вытащил из глубины мешка старую потрёпанную шапку. Обрадовался так, что лошадок аж в галоп пустил!
         – Ах, ты, драгоценная моя! – чмокнул шапку и напялил по самые брови, – вот теперь – всё в порядке! Теперь – заживём!
   Товарищ не ответил, озабоченно и хмуро обшаривая кафтан.
         – Слышь… – спохватившись, обернулся к нему Стах, – а тебя как звать-то?
         – Харитон, – глухо пробурчал приятель, старательно выгребая содержимое карманов, что было, несомненно, удобнее и надёжнее кисетов на поясе, которые так же имели место.
         – Харитон? – дружески повторил Стах, – Хартика? Ну, будем знакомы! – и, назвавшись сам, шутливо спросил, – а ты чего распотрошился-то весь?
         – Да вот… пока затишье, не одолевает никто… давай добычу делить, – Харитон со скрипом выпростал последний карман.
         – Чего? – удивился Стах и глянул на ссыпанную в шапку груду монет. Хартика пояснил:
         – Мы с тобой добычу взяли? Взяли. Давай поделим.
   Гназд насмешливо поддел его:
         – Да ты, никак, разбойник?
         – Разбойник, – уверенно и с удовольствием согласился Харт. Стах откровенно расхохотался.
         – Чего? – приподнял бровь союзник. Стах, наконец, отсмеялся:
         – Ну, какой ты разбойник? Ты ж честный человек. Богобоязненный. Дормедонта, вон – и то не порешил. Ни жадности в тебе, ни жестокости, душа открытая. И глаза, вон – как у славной дворняги!
   Харт угрюмо помолчал, потом сказал:
         – У меня ни кола, ни двора. Все близкие по могилам лежат. В душе тоска лютует, а глаза – света б не видели… Мне терять нечего.
   Стах подумал, спросил:
         – Давно так?
         – С год, - пожал плечами Харитон.
         – И чего? – поинтересовался Гназд, – многих ограбил?
         – Да было пару раз, – нехотя пробормотал отчаянный мужик, – как вижу – гад – наблюдаю за ним и случая ищу. Ну, и находил…
         – Ну, это понятно… А всё ж не дело, – Гназд задумчиво опустил вожжи, – тут… погоди… помозговать надо…
         – А ты голову-то не ломай зазря, – осадил его задетый Робин Гуд, – хватит, что моя обломанная. Как складывается – так и складывается. Лучше не болтать, а дело сделать. Давай доход пополам рассчитаем.
         – Какой доход, Харт?! – Стахий даже привстал в телеге, – ты меня из беды выручил! Я ж в долгу у тебя!
         – Да не выручал я тебя, – с досадой проворчал товарищ, – я Дормедонта выслеживал – о тебе думать не думал. Я его ещё вчера заприметил. Так и караулил с тех пор. Видел, как на тебя указывали, как в корчму засели, как с девкой уговаривались. А что помог тебе – так это его пресёк – потому как зарок себе дал – Дормедонту от меня до последнего дня будут препоны да обломы – за что б он ни взялся!
        – Зарок хороший, – согласился Гназд, – только не будешь же жизнь на Дормедонта тратить. Год прошёл – и другой пройдёт, а там и третий. Оно проходит, Харт! Ты мне поверь, уж я-то знаю… Тебя бы к хорошему делу пристроить…
    Харитон сердито отвернулся и промолчал.
         – Чего воротишься? – с усмешкой поддел его дотошный союзник, – я тебе доброе говорю. Будет ещё жизнь.
        – Ладно… – буркнул напарник, – проповедник ещё тут.
        – Ну, бурчи, бурчи… – усмехнулся Стах.
        –  Да хватит тебе! – неожиданно взорвался Харт и с силой шмякнул шапку с тяжёлым содержимым в рыхлость соломы, – будем мы делиться или нет?! Что ты мне зубы заговариваешь?!
         – Не будем! – отрезал Гназд. – Мне Дормедонт денег не должен. Скорее, я ему. Он тебе должен. Вот и забирай. С телегой и конём. Всё по-честному.
         – Ладно! – с неожиданной злостью гаркнул Харион и яростно пнул шапку с деньгами, – два раза не предлагаю! Тогда – и табак весь мой! – и, словно опомнившись, он вдруг заполошно зашарил в поисках трубки – и тут же, по нечайности, проронил – совсем мирно и даже жалобно:
         – Сто лет без табаку…
         – Ну, вот и покури, – ухмыльнулся Стах, – а то больно свирепый… Разбойничек…
    От трубки Хартика размяк и разнежился. Перестал хмуриться, стал на Стаха поглядывать с любопытством, потом с вопросами не удержался:
         – Слушай… объясни мне… ты – никак – родственник Дормедонтов?
         – Зять, – скрипнул зубами Стахий, так что чуть трубка не хрустнула. Пришлось поведать новому приятелю грустную и глупую историю, которой предпочёл бы не касаться.
         – Верно… – со вздохом подытожил Харитон, – денег тебе Дормедонт не должен. Он тебе жизнь должен. Да ведь – и мне тоже.
    Харт разговорился. Пыхтя густыми клубами, поведал собеседнику историю ещё более драматичную.
         – Я ведь чего стреляю без промаха? Я на заимке вырос. С малых лет белку бил. А потом – пофартило мне. Хозяйство завёл. Какое-никакое богатство пришло. Думал – в люди выйду. Ну и – сиганул в дело купеческое. В петлю. Поначалу, вроде, получалось даже. Показалось, разумею, кумекаю. Взял – да женился. Тоже, вроде тебя – запал на девку. Ну, а раз женился – дочка поспела. Вот такая вот совсем… – широкими грубыми ладонями мужик отрезал малое расстояние, явно ещё уменьшив – и внезапно по-щенячьи скульнул – отчего торопливо смолк. И потом, чередуя слова с долгими злыми затяжками – глухо забормотал:
         – Коль в это дело влез – там оно уже само катится – своей волей не остановишь. И рад бы выбраться – а уже повязан. Тебя несёт – а на узде не повиснешь. Ну, и напоролось колесо на камень… на Дормедонта вот. Распотрошил меня в пух и прах! Всего разом лишился! А при мне ещё мать хворая, ей бы на печке лежать. Я у Дормедонта этого в ногах извалялся, ниже земли кланялся.  Многого-то не просил – лишь бы до весны обождать, а там уж как нибудь… – бедолага опять смолк и яростно затянулся. И вдруг к собеседнику обернувшись – яростно выдыхнул:
        – В самые морозы Крещенские, самую стынь… псы казённые понаехали… скрутили меня… да ещё за отпор насчитали… и должен кругом остался… жену с дочкой грудной… мать… на снег выкинули… а меня месяц в кутузке продержали.  Дочку и не видал уже… мать успел схоронить… а потом и жену…
    Харитон точно подавился клубом дыма. Враз смолк и задохся.
    Лошадки всё катили ладную лёгкую тележку, унося молодцов всё дальше и дальше. Влажный лёгкий ветер носил в вышине шелестящие кроны дерев. Сквозь редкую листву мелькнула вдали развилка дороги.
       – Слышь… – снова заговорил Харт, – вот после жены-то – я и решил. Сначала решил Дормедонта пристрелить. А потом подумал: ну, дёрнется он и сдохнет… ну – даже если помучается – и что? Жена с дочкой вернётся? Сердце уймётся? Не-а… Ничего не изменится. И тогда я решил – не чтоб Дормедонта не было… а чтоб Дормедонтов не было… Чтоб житья им не давать и дела их глушить. Истребить злодейства.
       – Ну, ты и задумал, дружок… – холодно усмехнулся Стах, – дурных людей прижимать, может, и стоит – однако ведь тонкость нужна. Разобратся в чужой душе – чёрная она, там, али белая, али сероватая, рябоватая какая – ой, непросто! Хитрый народ – Дормедонты! Так тебе мозги завернут – что сам себя заподозришь, а уж невинного-то подставить – это такая порода мастерски умеет! И сам не поймёшь – как татем станешь! В каждой душе бес попрыгивает. И в каждой душе Господь читает. И не бери это на себя.
   Харитон горько сморщился:
        – Да понимаю, поди… Только так думаю: раз иной жизни мне нет, раз по-другому не могу – может, направит Господь? Может, такое мне предназначение? Может, откроется мне – как возьмусь-то?
        – Ты погоди, – оборвал его Стах, –  ты вот что послушай. С Дормедонтом в денежном деле тебе не потягаться. Завалил он тебя. И оставь. Ты по себе дело возьми. Где такие, шибко ловкие – не мастера. Вот тогда и направит Господь. Тогда и узнаешь да поймёшь – где и как. Ты битый-учёный. Дормедонты, глядишь, не объегорят. Будет у тебя ещё в жизни победа над ними, –  и тут же положил ему спокойную ладонь на кисть упавшей на колено руки, – вот сейчас развилка будет. Куда путь направишь?
       – Да всё равно мне… куда ни двинь…
       – Едем со мной, Харт! Ты хороший стрелок. Я тебя к артели промысловой прилеплю. Строгая артель – зато крепкая. И сбыт верный, и значимость. Хрипят Дормедонты – а считаются. Если притрёшься, прикипишь – может, и сладится. Может, как раз это и планида? Как знать? Ну?
       – А на что оно мне? Сбыт да значимость… Мне теперь ничего не нужно, ни достатка, ни навара.
   Стах разозлился:
      – Ну – тогда табак отдавай! Не нужен же!
   И ухмыльнулся про себя – хоть и сердит был.
   Харитон растеряно вздрогнул:
       – Да погоди!
   Стах не дал ему опомниться:
       – А нечего годить. Решай. Вон дорога расходится. Веришь мне? Едешь со мной?
       – Ну, шут с тобой… ладно! Согласен!
   Гназд подцепил его на слове:
        – Всё! Решено! Веришь!
   Харт проворчал:
        – Верю – всякому зверю…
        – Вот-вот! – Стах хлопнул его по плечу, –  на свете, дружище – всякие звери есть!






 
 
 
 
Отзывы на это произведение:
dаlilа
 
01-11-2009
21:40
 
Ярко, образно - как и всегда...
Приятно снова встретиться со Стахом. Вы меня окончательно примирили с вашим чуть фэнтазийным временем.
Татьяна Ст
 
03-11-2009
16:52
 
Спасибо! Приятно, что приятно... И что Вы принимаете "фантазийное время".
 
Михаил Акимов
 
02-11-2009
22:40
 
«сады цвели у Стаха, и яблоки зрели. Тут уж он со страхом на иконы в храме поглядывал…». Стаха – страхом: совсем рядом стоят, анекдотично читается.
«заморское фламинго кучерявое!» - Тань, сомневаюсь, что фламинго была так популярна в тех кругах, о которых ты пишешь. Не помню, чтобы хоть раз где-то в подобном тексте попадалось. Проверь на всякий случай, обдумай.
«Кому по морде, кому по спине, кто увернулся…» - насчёт «морды» по-моему, выпадает из стиля. Только что был весьма поэтичный кусок, да и «личико» где-то рядом встречалось и вдруг, без всякого перехода – бах! По-моему, не «морды», а «физиономии». Смотри сама.
Что же касается драки, то, на мой взгляд, всё стало на свои места и сейчас выглядит абсолютно реалистично. И зря ты опасалась: на динамике это никак не сказалось, всё живо и по нарастающей.

Татьяна Ст
 
03-11-2009
17:09
 
Спасибо, Миш! Ценю твои замечания. Исправила "морды" и "страхи"... Страшно рада, что драка не вызвала негодования. А вот про "фламинго" обсудить бы... я сама долго колебалась про это фламинго - и всё ж решилась... и вот почему. Фламинго, конечно, очень даже непопулярно в тех кругах... и даже мало кто вообще о ней (нём?) слышал. Это понятие - совершеннейшая экзотика, вкупе с Клеопатрой - и потому герой их и ввёртывает - сам худо-бедно понаслышке ознакомившись. И ввёртывает - пытаясь выразить такое понятие, как "что-то невероятное, невиданное, о чём он и сам имеет самое слабое представление".
 
Михаил Акимов
 
03-11-2009
20:22
 
Нет, ну, к Клеопатре-то я как раз потому и не придрался. Он мог что-то о ней слышать. Гм... в отличие от фламинго.
 
Татьяна Ст
 
04-11-2009
21:58
 
Вот тут какой-то материал нашла - и привожу его как доказательство того, что у героя были возможности слышать что-либо о фламинго, потому как культурные контакты с миром греческим, если не римским, на Руси существовали, и если не вызывает сомнений Клеопатра - можно согласиться и с фламинго.

"Родина фламинго — страны по берегам Средиземного и Черного морей. Отсюда область его распространения идет к югу, к северным берегам Красного моря, а с другой стороны — к островам Зеленого Мыса. Точно так же он довольно регулярно встречается в Средней Азии близ больших озер и в южной Азии у морских берегов. Необыкновенно удивительна их скученность в известных местах. По рассказам прежних и теперешних исследователей, они появляются огромными массами на больших озерах Сардинии и Сицилии, часто встречаются на всех прибрежных озерах Египта, Туниса, в Алжире и Марокко и только в Греции встречаются очень редко. Строго говоря, южная Европа образует северную границу области их распространения, северная же Африка и Средняя Азия собственно настоящие их местожительства.
Греки назвали эту птицу по цвету ее крыльев. Римляне сохранили это название, и французы, несомненно, имели в виду только этот ее огненно-красный цвет, назвав ее "flammant", то есть "flambant" (пылающий)".
 
Михаил Акимов
 
04-11-2009
22:36
 
Молодец! Вот это я уважаю: не поленилась поковыряться в книгах, дабы сомнениям места не было. Я-то придрался потому, что и в самом деле не помню никаких упоминаний о фламинго в произведениях того и о том периоде, что в твоей повести. Но, конечно же, читал не всё.
 
Татьяна Ст
 
05-11-2009
14:47
 
Угу... значит, ты, вроде как, согласен? А как ты относишься к моему условному миру? Мне кажется, под этим соусом любые фламинго пройдут,а?
Хм... Может, мне эту фламингу слегка исказить на манер Клеепудры? Особо из этого слова ничего не сварганишь, но можно так изобразить: "заморская фламинка-птица кучерявая"... Или слишком?
Но - приятно, что похвалил. За трудолюбие.
 
 

Страница сгенерирована за   0,089  секунд