Псевдоним:

Пароль:

 
на главную страницу
 
 
 
 
 




No news is good news :)
 
 
Словари русского языка

www.gramota.ru
 
 
Наши друзья
 
грамота.ру
POSIX.ru -
За свободный POSIX'ивизм
 
Сайт КАТОГИ :)
 
литературный блог
 
 
 
 
 
 
сервис по мониторингу, проверке, анализу работоспособности и доступности сайта
 
 
 
 
 
Телепортация
к началу страницы
 
 

Татьяна Ст

 
 
 
О Медной горы Хозяйке
 
 
 
  «Ко… ло…т…», - бурчал себе под нос Северьян, царапая обломанным пером по шероховатой бумаге – как вдруг на последней букве перо зацепилось и рвануло лист.
  Впрочем, вглядевшись в эту букву, приказчик понял с угрюмой досадой, что и без выдранного клока грамотка никуда не годилась.
  Он хотел отписать барину, да и довести до сведения настоятеля ближней церкви – что, вот, де – колодник Стёпка, надерзивший ему намедни, спознался с нечистой силой, потому как в самой, что ни на есть, худой штольне, безупречно выполнял урок – и мало того! - малахит-отбор кучерявый, шёлкового сорту.
  Рудничные меж собой говаривали (Северьяновы-то приспешники уши не зря вострили – кой-чего уловили!), что, де – сама Хозяйка Степана обласкала….
  Рабочие и впрямь о Степане шептались… кто головой покачивал, а кто слюну сглатывал восхищённо … и даже завистливо….
  Знали бы ребятки, чему завидовали.


  Верно. Гостил Степан у Хозяйки Медной горы. Показала ему Малахитница приданое своё и женишком подразнила….
  Такого там Степан насмотрелся! Самые кладези свои сокровенные Хозяйка пред ним растворила: глубоко под землёй, под горами Уральскими идут палаты её высокие, из каменьев бесценных составленные. Что там медь-малахит? – алмазов без счёту! Каких самоцветов по стенам у ней только нет! Всё, что знал-слыхал Степан! Всё, что видывал – не видывал! А пуще всего на самой - платье играло да искрилось, меняясь каждый миг! Так об этом потом сказывали: «То… блестит, будто стекло, то вдруг полиняет, а то алмазной осыпью засверкает, либо скрасна медным станет, потом опять шёлком зелёным отливает».
  И сама…. Степану ли мрамора не знать? Так вот – лицо у ней, тонкое-неподвижное – точно мраморное. Самого нежного и живого цвета мрамора! Того сорту - что чуть не дышит под руками! Есть такой! Редкостный, розовато-белый, со слабым подпалом. Проведёшь ладонью – гладок и прохладен. Потому как – живой-то, живой! – а всё ж камень.
  Вся такая: вроде бы живая. Красоты несравненной-сверкающей. От которой глазам больно, и грудь теснит. Дышать тяжко - и сердце красоты той не вмещает! Невыносимой красоты. Страшной. Не в человеческих силах постичь-уразуметь её! Какой там алмаз в сравненье!?
  Вот ступает впереди Степана – и глазами зелёными временами, оборотясь, на него взглядывает. Как взглянет – у Степана ноги подкашиваются. Хоть и не трусивый он парень. Вон – Северьяна не побоялся. Да и пред ней не дрогнул. А только жутко ему от Хозяйкиных глаз изумрудных. Вот она посматривает, и даже ласково – а Степан же видит, ему ль обознаться? – не глаза это девичьи – а ясный камень-яхонт - самой, что ни есть, чистой воды! И в яхонте прозрачном – точно движется что… и тянет. Против воли тянет! Туда куда-то… в бездну умопомрачительную! – откуда возврата нет! Где гулкие глыбы глубинные, голоса голубиные – где застынешь навеки вечные пёстрым разливом малахитовым, тайными топазами вспыхнешь, скатишься слезой опаловой….
  А царица подземная долго-пристально глядит на паренька рудничного – и легонько так усмехается: «Ну, что скажешь, Степанушко? Каково тебе богатства мои? По сердцу ли?».
  Степан затылок поскрёб, хмыкнул озадачено: «Ещё б не по сердцу! Такого богатства, красоты такой – человеку и не мыслилось! Всё, что есть на белом свете драгоценного – всё у тебя, Хозяюшка…».
  Тут Малахитница вдруг – возьми да и вздохни. И так это печально у ней вышло – что парнишка даже растерялся, чуток назад отступил: уж больно напомнила ему владычица горная пригорюнившуюся девицу в окошечке. Уж ей ли горевать-то? Чего ей не хватает?
  «А то и не хватает, Степанушко, - на слова его несказанные отвечает она – и головою грустно качает, - не всё на свете под моей рукой. Есть каменья светлые-яркие-желанные! – над которыми власти не имею…».
  Вот уж не ожидал Степан такого! То, что немолвленное ведает – это не так дивно: на то и сила волшебная! А вот то, что сила волшебная слабость имеет – это парня потрясло. Видать, не такая уж она и страшная, эта сила. В душе его даже сочувствие шевельнулось. Да и любопытство: чего ж её, царицу-красавицу, в жизни не устраивает?
  Однако ж спрашивать не посмел – думал, сама скажет. А она молчит – слов Степановых ждёт. Ну, он, догадавшись – пересохшие губы лизнул, откашлялся… осторожно вопрос задал: «Что ж тебя, Хозяюшка, кручинит? Какого ж камня тебе надобно? Уж каких у тебя только нет!».
  Тут хозяйка изумруды свои на рудничного уставила – и устами рубиновыми странно так улыбнулась…. Как бы выжидательно. Потом и говорит: «А вот догадайся, женишок – какого камня нет в подземных чертогах моих?!».
  «Вот ещё напасть! – с досадой мелькнуло в Степановой голове, - гадай ей тут!». Хозяйка сразу и рассмеялась. Словно хрусталь рассыпался. «Да ты, Степан Петрович, вроде бы, не пуглив? Чего ж на попятную? Глянь вокруг. Поразмысли. Да скажи!». Парень смутился: всё-то знает! от неё всё одно не утаишься! нечего и осторожничать! Тряхнул головой – остатки робости сбросил. Плечами повёл, неторопливо вокруг осмотрелся. Сверкало-горело вокруг кружево самоцветное! Яхонты мигали весёлыми искрами, алмазы зрачки жгли, опалы нежили. А уж малахиту, родониту, ониксу, агату, нефриту, аметисту, хризолиту – тут и говорить нечего! На многие вёрсты во все стороны - сколько хочешь тебе: яшмы-мрамора, хрусталя любого, халцедону, кровавику, цетрину жёлтого, змеёвика да лазоревки…. Всё, чего душа не пожелает! Всё мыслимое-немыслимое!
  Да уж! Задачу задала!
  Хозяйка его не торопит. Стоит себе спокойно, недвижно – словно задумалась. Опустила глаза свои прозрачные, грачьими густыми ресницами скрыла. Степан невольно тут на неё уставился. Потому как – уж сама-то! – всем самоцветам самоцвет! Загляделся – а потом вздохнул сокрушённо. Что и говорить – невиданная красавица! – да только - всё одно! – колонна малахитовая… пусть даже малахит курчавый-шёлковый, отборного сорту. А пред глазами сразу Настенька-невеста всплыла, улыбкой расцвела. Что в ней – сказать бы Степан не сумел – а только сердце разом к ней потянулось, и царица рядом – обузой показалась.
  А Настя всё смеялась, и пустяшное-забавное что-то лепетала, и глазами тёплыми-добрыми в душу самую заглядывала – и душе становилось сладко. Пушистые пшеничные пряди из-под платочка выбивались – и солнце просвечивало их насквозь, отчего казались они ярче золота. Степан, забывшись, Насте усмехнулся - и слова нежные-чудесные из сердца самого хлынули на язык.
  Да вовремя опомнился. Язык прикусил. Спохватившись, стряхнул воспоминанье – опасливо на царицу подземную глянул. А она уже смотрит на него выжидательно, посмеивается гранатовым изгибом губ: «Ну же! Степан Петрович! Что ж ты словечко-то удержал? Что ж не выронил?».
  Степан признался, не таясь: «Не ронется. Ты, царица, не гневись – а только слова те - не к месту, не ко времени …». А потом, чуть замявшись, покрепче с духом собрался – и молвил окончательно: «Да и – не тебе».
  Малахитница молча сперва на него поглядела. «А почему же не мне, Степанушко? – ласково так – и словно крадучись – спрашивает, - почему, женишок любезный?».
  Что было парню сказать? Есть вот у людей такое…. Как его назвать…? Разве объяснишь тебе, царица…?
  «Верно…. Есть…», - согласно кивнула та. И Степан опять не удивился, что мысли прочла. «Скажи мне, Степанушко, - продолжала причудница, - что ж такого в девицах человеческих - что сердце твоё от меня отвращается?».
  Тут Степан вздохнул и, скрепя сердце, промолвил тяжело: «Всем ты хороша, Хозяйка! Краше тебя и быть невозможно! А только нет в тебе самого главного, что, считай, в любой нашей девке есть…. Каменная ты…».
  «Каменная…, - эхом повторила Малахитница и руку ему подала, - возьми за руку, Степанушко!». Почтительно, а без трепета – коснулся Степан царственной руки. Мягкая была рука. И не холодная. Но захотелось скорее отпустить её.
  «В очи глянь, Степанушко!», - кротко, как девочка, попросила владычица – и голос её стал почти жалобным. «Я уж глядел…,- вздохнул парень и, не слукавив, через силу признался, - смертельны очи твои…». Подумав, добавил: «Ничего тут не поделаешь, царица. Камню – камень. Человеку - человек. Только слыхал я – находятся порой мастера, – которым камень милей. Что ж ты печалишься?».
  «О камне и печалюсь, - грустно сказала Медной горы Хозяйка и опять строгою стала, - что же, Степанушко? Угадал, о каком?».
  «Какие ж ещё-то бывают?», - с усилием подумал Степан. Не хотелось больше о камнях вспоминать – как вспомнил Настю. Всё в мыслях витала! Всё пред очами рисовалась и словно тёплой рукой касалась – золотистая, что рожь колосистая. Из ворота тонкой белой рубашки – молодая стройная шея, а с шеи на высокую грудь гроздья монист спадают. А поверху всех - самые яркие! – так и горят в солнечных лучах! Нет, не её бусы. Подружкины примерила. И уж с такой мольбой на Степана глянула – подари янтари! – что Степан, едва лишь справился – сразу и купил ей. Отдать только не успел. Северьян подгадил. Они и сейчас вон – за пазухой лежал, своего часа ждут.
  «Что ж? – улыбнулась Малахитница, - угадал, Степан Петрович!».
  Парень поразился: «Янтаря тебе не хватает?».
  «Не в моей власти камень-янтарь, - опустила ресницы царица, - в морской пучине янтарь родился от смолы древесной. Ярое солнце из стволов смолу вытопило – и навек в ней слилось. И вот этого-то тепла, этой яри, жаркой да радостной – мне, каменной, и надобно!».
  «Да как же так, Хозяюшка?! – изумился Степан, - что стоит тебе, владычице могучей, янтарём разжиться?! Камень-то простой, не весть какой дорогой, всякому доступен! Вон – купцы им повсюду торгуют, по деревням коробейники ходят!».
  «Не могу, - горько усмехнулась царица, - не моё. Мне не подчиняется».
  Из-за горькой усмешки стало парню жаль красавицу. Вот ведь как!? И не подумаешь! Над всем Уралом властительница – а простого янтаря нет!
  «А что ж надо, - спрашивает, - что б довольна ты была? Может, купцам указать день да место? – сменялись бы с тобой на твои каменья…».
  «Нет, не то, Степанушко! – покачала Хозяйка головой в алмазном венце, - не быть моим яру-янтарю. Не сменяешь, не продашь…. Моим может стать лишь тогда камень живой да жаркий – когда от чистого сердца будет подарен. Как любимой дарят…».
  И надолго замолчала. И Степан ничего сказать не мог. Потому как – уж больно задача непосильная. Что бы стоило парню из-за пазухи нитку бус достать да подарить Малахитнице? – Насте потом бы другую купил…. Он, было, и собирался так – а только красавица руку его отодвинула: «Ты не понял, Степанушко…. От чистого сердца… как невесте…». Вот ведь…! А у самой из глаз, едва заметно так – алмазные слёзы бегут. И не каплют на пол на яшмовый – а сыплются. С мелодичным таким шелестом и слабым звоном.
  Эти слёзы девичьи! Вот уж чего Степан вынести не мог! Сперва крепился – а потом аж сердце защемило! Как не защемит? – когда глубь изумрудных глаз застит вода кристальная, когда по прекрасным щекам, пусть даже мраморным – катятся и катятся крупные тяжёлые капли. И далёко так, обморочно - тихий голос звучит: «Прими хоть от меня, Степан, подарок… на память тебе от каменной… шкатулку малахитовую… живи счастливо…». И получалось так – что он, простой человек, может быть счастлив. А ей, блистательной и могучей – того не дано….
  Почувствовал парень, наконец, её тоску нешуточную. Уразумел слабость женскую. И тогда – позабыл про мёртвый камень. Живые чувства всплыли сквозь малахитовый хлад. И уже не сострадание - нежность нежданно ощутил Степан в душе. Исчезла, как не было, властительница горная гордая – стояла рядом прелестная трепетная дева…. Стояла, с мукою Степану в очи глядела - когда дрогнувшими губами влажными проговорила вдруг: «Не жалей меня, Степанушко, не надо…. Что мне сделается, каменной…?».
  Вот тогда и рванулся к ней Степан всем сердцем. И слова утешения сами собой нашлись. И, не колеблясь, отдал парень чудеснице жар-янтарь, что для Насти хранил. От чистого сердца отдал. И красавица – приняла.
  Слегка только, в самый тот миг, руку его приостановила вопросительно. Внимательно в глаза заглянула: «Так ли даришь, Степанушко?». – «Так!», – взволнованно воскликнул Степан и, вспыхнув вдруг, жадно припал устами к тонкой её руке. Мягкой ли, твёрдой была рука – неважно! Важно – оторваться не хотелось. Не хотелось уходить от самоцветницы. Словно слышал он, что где-то там, в малахитовой глуби – неистово и страстно бьётся горячее сердце.
  И верно – грохнул обвал далеко в подземных недрах. И содрогнулись скалы халцедоновые, уступы аметистовые. И глубокая трещина неровным зигзагом стремительно прошла через высокие сверкающие своды подземных дворцов. «Смотри, Степанушка! – прозвучал в раскатистом гуле голос дрожащий и звенящий, - только не пожалей о том! А я тебя не забуду!». И ещё не понял тогда Степан, что случилось.
  А что случилось? Ну, да, сила чудодейственная – она, понятно, не по-простому проявляется… а этак… что земля сотрясется…. И Хозяйка, конечно, исчезла образом причудливым – как ей и положено… всполохом ослепительным мелькнула – и нет ничего…. И Степан опять в горе… и малахит отборный рубает… тут уж удивляться нечего: разумеется, не покинет его дева горная волшебной помощью… и дальше, нет сомненья Степану – не бросит на произвол злобы Северьяновой…. Вроде – утешиться есть чем…. Горя-то – не особо! И в первый миг так и подумал Степан – что теперь ужо наладится! Вздохнуть бы можно – да и плечишки расслабить… и ещё ждал чего-то… привычно к Насте рвался….
  Этот миг миновал. А как второй побежал – тут Степан всё и понял…. Понял – что помереть бы ему лучше в этом забое…. Помер – и всё. Отмучился – да отошёл с молитвой. А он не помер. И жизнь у него впереди. И в этой жизни, только что светлой и радостной – ничего ему больше не надо. Нечего делать в ней! Потому что – невмочь ему без голоса вкрадчивого, и слёзы алмазные на самое сердце каплют… тяжко обкладывают, живое его – и точат, и давят… и никогда не прекратят…. Никогда! Вошла в него, в самое сердце – тоска каменная… на много лет… и до последнего дня….







 
 
 
 

Страница сгенерирована за   0,019  секунд