Псевдоним:

Пароль:

 
на главную страницу
 
 
 
 
 




No news is good news :)
 
 
Словари русского языка

www.gramota.ru
 
 
Наши друзья
 
грамота.ру
POSIX.ru -
За свободный POSIX'ивизм
 
Сайт КАТОГИ :)
 
литературный блог
 
 
 
 
 
 
сервис по мониторингу, проверке, анализу работоспособности и доступности сайта
 
 
 
 
 
Телепортация
к началу страницы
 
 

Татьяна Ст

 
 
 
/В то светлое раннее утро... / продолжение / (5) "Счастье"
 
 
 
  ....................................................................
Катилось счастье перекати-полем, по лесам, полям, хлебам сжатым. Катилось снежным клубочком по первой пороше, по сугробам пушистым, по насту скрипящему…. По пути зимнему, по полозу санному мчалось счастье, на лихих конях, без удержу! Знай, гонится-стремится – куда вынесет?!
Вынесло нас, в колею свалило, полозом переехало, в чистом поле бросило - через полтора года, к следующей зиме. Полтора года мы встречались-прятались, друг к другу бегали. То я к ней в светёлку взлетал, то она ко мне в сарайку сбегала. Это днём. А уж ночи-то – все наши были…. Светёлка её,- бело-розовая, кружевная,- мне как своя стала. И дом мой холостой – сухой да стылый – с ней ожил-потеплел, весёл-радостен - её стал домом. Меланью мы больше ни разу не поминали – точно зареклись. Одно только оставалось: царевна всё дни считала, пальцы загибала, необходимость скрываться огорчала её. Платье бабки подвенечное тайком у себя повесила и вот, как свободная минута, всё украшает-расшивает его. Я уж не знаю, чего там ещё можно пришить: живого места нет. Всё о свадьбе мечтала. Всё ждала.
Я попытался открыть ей прелесть нашего положения – чтоб не огорчалась. Во всём же есть своя прелесть…. «Ты подумай, лилия моя печальная,- нашёптывал я ей, - ведь никто на свете не знает этого, никто не догадывается. Это наша с тобой тайна – одна на двоих. Тайна, которая соединяет нас. Люди могут что угодно думать и говорить про каждого из нас – и только в отдельности…. Одно другого несуразнее. А правды – ни на щепоть! Про тебя – мол, дитя неразумное, когда ещё что понимать начнёшь, при тебе того-сего сказать нельзя, запретную завесу приоткрыть…. А ты – моя! Давно поведал я тебе о сласти несказанной!». Она чуть улыбнулась: «Вся сласть несказанная только в любви к тебе…».- «А у меня – в любви к тебе…. Ведь жалеют меня, думают – бирюк-одиночка, вдовец-горемыка, а я счастлив…». Разговоры эти она принимала и соглашалась, но длинные и тонкие свои пальчики всё равно загибала – ждала.
Свиданьям это ни в коей мере не мешало. От моей двери до её – рукой подать. Ей лишь незаметно по двору прокрасться – и через щель ко мне. А я уж слышу звук торопливых её башмачков – замираю аж…. Ветер ли, дождь – всё нипочём! А зимой как же весело под сапожками её поскрипывал снег. Снегом запорошенная, вся румяная, с морозным воздухом – цветочным ароматом, в пушистой шубке она появлялась. Чудных благовоний из дальних краёв привёз - ей под стать: никакой другой не подойдут. И печка у меня жарко натоплена, дрова в печке щёлкают смолистые. Жду её в нетерпении, горячо-пылко встречаю. Едва дверь заперев, из шубки её извлекаю, и платок пуховой откидываю, и сапожек с ножек отбрасываю, а там – и всё остальное…. Так мне нравилось. На что оно нам, чуждое…. Не прижмёшься, не сольёшься всецело…. За окном метель-вьюга кружит, завывает, живых пугает – а мы в жарких ласках у жаркой печки – ну, Адам с Евой в раю. Рай нам таким и грезился. Мало мы о том думали. Разлука страшила нас больше адских мучений.
Приходила голубка всегда одинаково, а уходила по-разному. Поначалу и, особо, зимой, я её всегда провожал. Дохой накрою и до дверей доведу, на обратном пути всё пригляжу-проверю – не наследить бы…. И спокойней, и безопасней. Потом уж привыкла она, осмелела – стала одна уходить. Бывало, и не заметишь, как. Задремлешь, очнёшься – глядь, уж нет. Только в воздухе цветами пахнет, и блаженство в теле разливается. А бывало и так, что засыпала она у меня. Сном младенца. На рассвете просыпалась как ужаленная. Из розовой, заспанной превращалась в  белую, как снежная пелена за окном. Не часто такое случалось, но случалось…. Тревожно, конечно, но как-то обходилось. Вывёртывались мы….
   Трудно стало к началу лета, когда ночи пошли короткие. За такую ночь немного сработаешь…. По времени – и разницы нет: что ночью в перине, что днём в овине. Зато летом вновь вспомнились дальние лощины, кудрявые рощи, высокие речные берега. А после Петрова дня – стога душистые, такие ж, как тогда…. Опять я для любимой все лесные поляны выкосил. Самодовольно поглядывал я на расцветшую её красоту. За год со мной созрела она, стала павой роскошной. Соком налилась щепочка, женской статью. Счастье пронизывало её и светилось в глазах.
    Замечать люди стали. Ребята – вслед поглядывать, кумушки – перешёптываться-посмеиваться, деды – умиляться. Красавица появилась.
    Неприступная красавица – не глядит ни на кого. Верно-верно, не подкатывайте! За версту любуйтесь, люди, - будет с вас! Эту прекрасную, как цветущий луг, девушку – я вылепил, вырезал, отшлифовал, отполировал, отладил. Моя работа. Моё клеймо. Мне было, чем тайно гордиться.
    Даже брат заметил! Тут уж я себе пальмовый венок на голову водрузил. Пальмы вот, правда, не росли у нас…. Ну, понятно, заметил вернувшийся ненадолго Кесрика. И, слегка оторопев, заметил Осика, так же прибывший в родную сторонку. Осика с Кесрикой переглянулись. «Что ж,- деловито посоветовал Осика, - дерзай! Сватай!». Тут я крякнул с досады и нехорошо выругался. С тоской подумал: «Ну, началось…».
 Кесрика с Осикой, прыткие ребята, в тот же день возникли на пороге Северики. Я, за событиями доглядывая, поспешил занять своё законное место как друг и молочный брат хозяина. Поздоровавшись, мальчики вежливо прошли в горницу и чопорно присели на край лавки к столу, за который Северика пригласил их. Северика ответил на подобострастные приветствия и осведомился: «Чем могу служить?». Трепещущий Кесрика поднялся, прижав скомканную шапку к железной груди. Осевшим от волнения голосом, осторожно откашлявшись, начал: «Дорогой сосед! Прошёл год с тех пор, как я попытал счастья, дабы породниться с тобой, и ты отказал мне, ссылаясь на юность своей сестры. За год я весьма многое приобрёл и достиг, - он сделал уважительный жест рукой в мою сторону, - вот по благословлению и помощи твоего друга и брата. Я состоятелен, имею некоторый вес и положение. Сестра твоя повзрослела, и ты должен признать – нет причин не обсудить нам прежнее моё предложение…».
 Я потрясённо слушал, отпав на спинку скамьи. В восхищёнии покачал головой:
        - Ну, ты и соловей….
        - Учусь…,- скромно объяснил Кесрика.
 Я понимающе покивал:
        - Поднаторел за год…. Молодец!
        - Я не о том, - нетерпеливо поморщился Кесрика, - я пришёл возобновить предложение.
 Северика задумчиво молчал, разглядывая Кесрику. Я же довольно резко напомнил несостоявшемуся жениху:
        - О чём можно говорить, если ты не нравишься девушке?
 Кесрика парировал:
        - Откуда ты знаешь, что не нравлюсь? Она могла передумать. Девушки переменчивы.
 Северика нерешительно взглянул на меня:
        - Ну, что? Звать сестру?
 Я кисло согласился:
        - Что ж? Зови. Иначе это дело не решим.
 Встав из-за стола, Северика спокойно направился в двери, в нашу с Лакой светёлку. Какое-то время спустя он появился вновь, за ним шла моя царевна. Едва глаз на меня скосила – бровью не повела. Увидала Кесрику – вздрогнула. Понимающий взгляд обвел собрание.
    Я осторожно наблюдал за ней – как-то воспримет. Она восприняла со смиренным вздохом. Пока её не спрашивали, стояла спокойно, опустив глаза: она ж скромная девушка…. Волнения в ней не было. Страха – тоже: я здесь.
    Ребятки уставились: Осика - озорно, куражливо, Кесрика – глазами впился, в шапку вцепился.
    - Отними ты у него шапку, - небрежно бросил я Осике, - порвёт же!
    Уголок губ у Лаки приподнялся. Наблюдательный Осика перевёл взгляд – попеременно: на меня, на Лаку. Я понял, что неосторожен.
    Он с упрёком взглянул на меня и забрал шапку из рук Кесрики. Я сделал усилие над собой, дабы быть беспристрастным. Стал больше помалкивать.
    Северика обратился к сестре:
    - Ну, вот, девушка…. Решить тебе предстоит. Подумай хорошенько, не говори легкомысленно и сгоряча….
   Он повернулся к Кесрике и жестом указал на него сестре:
    - Вот, перед тобой весьма достойный и уважаемый человек, всем нам известный Кесарий, Карпов сын. Ты давно его знаешь. Он делает тебе предложение вступить с ним в супружество. Ответь ему и всем нам, даёшь ли ты на это согласие. Никто тебя не принуждает, но и не отговаривает.
     Разумеется, Лака сразу же отрицательно покачала головой. Осика огорчённо вытянул шею, Кесрика осел, как будто его вдавили в лавку. Минуту назад алчно горящие глаза его померкли и исчезли под опущенными веками.
    Северика дотошно переспросил Лаку:
        - Ты решила? Окончательно? Не колеблясь?
     Я терпел. Приходилось выдерживать все эти церемонии. Лака уверенно покивала головой и даже произнесла, вполне твёрдо:
    - Да, я отказываю окончательно. Более прошу этого предложения не делать.
     Северика развёл руками, обратился к убитому жениху с сочувствием:
        - Ну, что делать? Не выходит твоя женитьба. Ты уж не обессудь….
    Северика сделал прощальный жест сестре, та, не спеша, удалилась. Кесрике тоже бы следовало, но - упрям же! От природы! Задержался Кесрика, нейдёт из гостей! Уж Осика - тоже упрямый, но хоть благоразумен - потянул его на выход. А жених вроде и не заметил. Застрял на пороге. Глаза - вниз. Губы сжаты, зубы стиснуты. Я помалкиваю. Без меня тут решилось - могу в стороне побыть…. Кесрика разжал железные челюсти, процедил глухо, не глядя, обращаясь к Северике:
      - Так - отдай.
      - Что - так? - не понял Северика.
      - Ну - так, - бесцветным голосом пояснил Кесрика, - без согласия. Не послушается, что ль? Чего глупая девка понимает?
     Северика с минуту молча смотрел на Кесрику. Кесрика поднял голову и с ненавистью в глазах потребовал:
      - Ты – брат! Своею волею – отдай! Ты же видишь – я не дам тебе покоя! Любой ценою добьюсь! Расшибусь, а моя будет!
     Северика проглотил комок. Глянул презрительно.  Сказал достойно:
      - Ты много хочешь, Кесрику. Ты видел, что сам я проявляю к тебе уважение. Моего отказу нет. Но единственной сестры неволить не стану. И уж защитить-то – сумею. Ты – Гназд, и тебе бы следовало это понять.
    Кесрика уронил голову ниже плеч. Молча, повернулся, не глядя, вышел. На следующий день в крепости его не было.
    Осика немного задержался. Мы с ним ни один день разбирали сложившиеся дела, придумывали, примеривались. Поднаторел он на новом поприще, с задачей более-менее справлялся – я успокоился, всецело на него положился. Через какое-то время и его проводил.
    Что ещё было за эти полтора года? Да вот: событие весьма значительное – ещё один нежданный гость появился у нас. Нежданнее не бывает….
     Поскольку я вечно тёрся неподалёку от двора Северики, я первый заметил новое лицо, появившееся у его ворот. Пожилой и благообразный всадник с седла заглянул через забор и, обернувшись к кому-то на улице, спросил:
     - Это двор Габриила?
     Ворота просматривались, и говорил он не особенно громко, но разборчиво. Я, разумеется, заинтересовался и стал наблюдать. Гость спешился, отчего над воротами исчезла его голова. У Северики был подвешен колокольчик для приходящих – человек, помедлив, позвонил. Северика был дома – я это знал и не вмешивался. Вскоре он вышел и, не торопясь, подошёл к воротам. Человек смутно показался мне знаком. Пожалуй, когда-то я его видел. И я копался в памяти, пытаясь в этом разобраться. Северика разговаривал с ним достаточно громко. Я прислушивался и, когда понял, кто это – тут же отодвинул небезызвестную доску, которой так и не суждено было стать калиткой, и решительно направился в гости к своему молочному брату.
    Северика кликнул, было, Лаку – принять лошадь гостя, но я, кстати подскочив, выполнил эту услугу. Нечего! Пусть красавица золотом шьёт…. Заодно и к месту пришёлся.
    Северика проявлял к приехавшему нижайшее почтение, я так же был предупредителен. Из дверей вышла Лака, удивлённо на гостя воззрилась. Гость при виде её остановился и долго рассматривал.
    - Полактия…, - произнёс горько как бы про себя и, помолчав, с волнением спросил Лаку,- ты не помнишь меня, девочка?
     Лака растерялась и молчала.
    - Это дядя, - ласково пояснил ей Северика, - мамин брат. Вот – за тридевять земель к нам приехал.
    - Я только раз сестру навестил, - грустно молвил гость, - а потом – на поминки только. Без меня похоронили. Маленькая была – забыла….
     Я вспомнил его. Помоложе был, не такой седой, трудно узнать, спустя столько лет, и имя его я запамятовал.
   Имя он сам подсказал – не стал нас конфузить:
    - Увар. Уварика из Лочи. Далеко это. Полмесяца пути наполдень. Край у нас обильный, живём неплохо, и люди у нас добрые-весёлые.
    Говорил он, я заметил, больше Лаке.
    Мы уже вошли в дом. Гостю дали умыться и усадили за стол. Ну, Велу учить не надо, как гостей принимать. Тут же приличное угощение на столе появилось. Уж столь редкого гостя – да не попотчевать! Заодно и мне перепало….
   Дядя долго и красочно описывал свою сторону. Как ни странно, объездив много земель, именно там-то я и не был. Так что послушать было интересно и полезно. Да ещё так поэтично – краснобай дядя был….
    Странно да чудно говор его тёк, увлекательно речь звучала. С удовольствием слушали мы о плодоносных садах, где чего только ни растёт – то, чего Лака никогда не видала; о не живущих у нас зверях и птицах; о горах, видимых на краю земли; о другом, отличном от нас укладе; о нездешних обычаях; о дядином красивом и уютном доме, о налаженном хозяйстве; о достатке, изобилии, что процветает там. Может, не было в той жизни независимости Гназдов, приходилось считаться с сильными мира сего, да можно с этим жить. Дядя с достатком, о завтрашнем дне не печалиться мог.
    Мог бы. Ан, старость на пороге. А в жизни – горе и с достатком не щадит. Вот – вдвоём с женой остались. От всех рождённых детей оставалась у них в живых только дочь-невеста. Два года назад случилось с ней несчастье. Дядя замолк. Веки его дрогнули, взгляд стал неподвижен.
    Мы постепенно начали понимать цель его далёкого путешествия.
    Я рассматривал его мужественное и очень красивое, несмотря на годы, лицо, в коем читалась мудрость. Надо ж, как наказывает человека жизнь…. Впрочем, кого она не наказывает? Кому она не в испытание? Всё-таки в чести – в достатке человек. Детей вот всех схоронил. Не приведи Господь никому, конечно…. Племянницу удочерить хочет.
   Так прямо и спросил:
    - Поедешь ко мне, Лаку?
   В глазах – не просьба. Мольба. Как таким глазам откажешь? Не каждое сердце сможет. Северика с женой печально смотрят и молчат. У Велы – жалость во взгляде. Видно, мысли всякие пошли: и старику, мол, утешение, и наследство достанется девушке. Пожалуй, и так достанется. Не в могилу ж дядя за собой его захватит. Да и когда это ещё будет! А вот ехать туда…. Стоит Лака, опустив голову. Ну, как она туда поедет? Как она жить там будет – без меня?
     Северика пробормотал задумчиво и грустно:
   - Подумать надо, дядя Уваре…. Больно привыкли мы – вместе-то….
     Им – подумать. А нам с Лакой – и думать нечего. Мы, едва вдвоём потом остались, тут же друг друга уверили, как поклялись:
   - Не расстанемся! Пуще смерти нам разлука! Жалко дядю – а друг друга жальче! Любовь нам дороже! Никакие усадьбы её не заменят! Сами не нищие!
    Дядя гостил неделю. Ждал. Родные всё думали. Решали. А мы – мы всё в любви тешились. Ничего больше нас не касалось. Это уж вторая роскошная осень у нас была. Сытная, изобильная осень. С ароматом яблок, с запахом опавшей листвы. Ни родные, ни дядя нам были не помеха. От них на сеновал забирались, в тёплое душистое сено. От них тайком по ночам мил к милу прокрадывались. Могли ль помыслить, что осень эта у нас последняя?! Что весны нам с Лакой не встретить?!
  Что же? Беспечность сгубила нас? Не были мы беспечны. Осторожны, прилежны в тайне своей были. Никакого легкомыслия. Ни жестом, ни взглядом себя не выдавали. Один раз, правда, был момент…. Нет. Два раза было. Но миновало. Не то разлуки нашей стало виной.
   Один раз - под зиму уж – возвернувшиеся Осика с Кесрикой чуть свет ко мне забарабанили – невтерпёж им было. А мы с Лакой опять проспали. Самый сон под утро. Ночью-то некогда. Я еле глаза продрал. Ну, про Лаку и говорить нечего: бледный нарцисс! Что бы под кровать её засунуть, не могло быть и речи. У меня под лавками сплошь ящиками-сундуками забито. Вытаскивать, место им разумное искать – пожалуй, час работы да грохоту. И что ж – не знают ребятки, где у меня ящики стоят? Тут же и заглянут. Да и пылища, небось. Не могу я туда нежную розу эдэмскую в трепетных и влажных её лепестках заталкивать. Да и одёжка кругом раскидана. Собирай её!
    В общем, не открыл я ребятам. Сонным голосом сказал, что б не будили. Ступайте, ребята! Опосля! Послал, короче. Вежливо – но послал.
   Послать-то послал, но как нежной розе выйти от меня? Брат с дружком не уходят. Под дверью, под окном скребутся – убеждают меня. Важное что-то у них. Отлагательств не терпит.
    Что там у них было? Чепуха была! Чуть получше подумали бы – сами сообразили. Привыкли, что старшенький впереди них воду разгребает, тропу торит, лыжню прокладывает.
     Я через завешенное окно с ними поговорил. Чуть приоткрыл верхнюю раму – и поговорил. Ну, сначала, конечно, выслушал.
     Они долго мне суть дела объясняли. То один, то другой. Один своё, другой своё. Потом спор.
    Пока они спорили, Лака успокоилась и, видя, что я не трясусь от страха, на цыпочках подошла ко мне. Любопытная же. Никакой страх любопытства в женщине не угасит. Подошла, стала рядом. Ну, раз рядом – значит, я обнял её? А раз обнял, можно и продолжить? У мальчиков свои заботы – у нас свои. Так вот – времени-то не теряя – с заботами все и разобрались. Деловые ребятки – по одну сторону оконца, наш единый союз – по другую. Полное взаимное удовлетворение.
    Ребятки слегка поворчали на строптивость мою да неприветливость, но всё же вполне утешились моим ответом и покинули порог. А Лаку я потом дохой накрыл да вывел.
    Это один неприятный случай был. А впрочем, я не прав. Приятный.
   А второй был скорее смешной. Но не очень. Так. Пустяк. С некоторыми последствиями.
   Второй случай был, когда ещё не уехал дядя Увар. Долго все думали и, наконец, решили выразить дяде соболезнование, но Лаку оставить у Гназдов. Мотивировали тем, что привыкла-де, говор наш, любим её. И жениха ей здесь найдём. Удальца независимого. А в Лочи – кто их ещё знает, что там за женихи. Вела упирала на то, что у неё всё малые дети, и Лака – помощница, без неё не справишься.
   Дядя, с умилением глядя на племянницу, просил хоть погостить отпустить её. И в этом Уварике отказали. Я настоял. Северика – он ещё поколебался, а я – напрочь смёл предложение.
   Хотя я здесь и прав-то никаких не имею. Кто я, собственно, девушке? Но на уважаемого и достойнейшего Уварику налетел коршуном. Незачем, мол, и ни к чему. Раз решили у нас оставить, так и ездить незачем. Мучений-сомнений меньше. Рубанул, мол, один раз – и хватит. Второго не ждать. Не страдать. Убедил. Поверили мне.
    Обсуждали это за столом. Где ещё говорить с дорогим гостем? Не у дверей же. Всем нам дядя нравился. Вела пред ним самое вкусное угощенье ставила. Все мы пытались его задобрить и угождали. Уварика, хоть грустно, но улыбался нам, говорил ласково. Как прощались, всё ж выразил надежду, что мы можем передумать, приглашал всех в гости, а с Лакой как с дочкой расстался. Похоже, и, правда, привязался, пока гостил.
    Перед его отъездом все мы сидели за самоваром. Лака попала на место против меня, возле дяди. Говорил я с дядей, а пожимал Лакины ножки. Она сидела предо мной, как яркая картинка, и, глядя на дядю, я узнавал в нём её черты. До чего ж красивое лицо у человека, думал я. У Лаки – женское молодое, у дяди солидное мужское, но красивы оба. Очень красивы. Что ж это за род, за племя, где рождаются такие красивые люди? Как только Габрика отыскал таких? Я спросил Уварику с улыбкой: «Все такие красивые в ваших краях? Или только вы, Туки?». Род их так звался – Туки. Вроде как мы – Гназды. Только мало их было. И рассеяны кто где. Иные и родства своего не помнили. Туки да Туки. А кто и откуда – уж забыли. Я никогда не встречал их на своих путях. От дяди только и узнал, что есть такие.
    Уварика степенно и рассудительно ответил на вопрос:
    - Нет. Красивы не все. Есть и невзрачные. Всякие. Сестра вот красавица была. Лака в неё. Отец мой красив был. Говорили, и дед. И моя мать была красивой, а она не из Туков. Да и что красивым считать…. Сестре вот моей вы, крепкие удалые Гназды, пришлись по сердцу. Выбрала же она Гназда себе. А были женихи - да, видать, не те…. Всем отказала, Габрику дождалась.
    Говорил он печально, расставаясь. Лаку по щеке потрепал:
    - Так-то….
   Лака улыбнулась ему, потёрлась головой о его руку, искренне проговорила:
     - Дядя…. Вы такой славный человек! Мы потом когда-нибудь обязательно приедем к вам в Лочи, навестим вас. Я не забуду вас, дядя….
    Конечно, дядя растрогался, приласкал племяшечку. А я, умильно взглянув, провёл носком сапога по подъёму её ноги.
   На прощание все вышли с сад перед окнами дома. Дядю собирались проводить до самой границы Гназдов. Я вышел, было, со всеми, да на полпути спохватился. Пришлось вернуться: трубку забыл у самовара.
    Едва я подошёл к столу, навстречу мне приподнялась скатерть. Из-под стола, сердито сопя, вылез Стёпика и подозрительно взглянул на меня:
    - Ты чего, - спросил хмуро,- нашей Лаке все ноги отдавил?
    Я опешил.
    - Видел-видел! - торжествующе сообщил восьмилетка, - туфли ей пачкал! А ещё папин друг!
    Я едва усидел в седле при таком неожиданном скачке. Голос мой прозвучал и блудливо, и фальшиво:
     - Понимаешь, Степане…, - я приостановился перевести дух, и, наконец, сообразил, чем оправдаться, - я не отдавил и не испачкал – я знак подал…. Лака, видишь, смущена была, не знала, что сказать и как ответить – так я ей подсказал….
    Стёпика открыл рот:
   - А как ты подсказал?
   - Способ есть такой у больших, - продолжал я обманывать ребёнка, - чтобы объясняться без слов. Но научить можно только неболтливого – такого, что умеет секреты хранить. Это непременное условие!
    - А как это – без слов?
    - Научить?
    - Научи!
    - Вот проверю, как секреты хранишь – тогда научу!
    -Какие секреты?
    - Да всё равно какие…. Вот давай условимся – не проговоришься… ну, о чём? Ну, хоть про это… что ногой прижал. Не проговоришься?
       - Нет….
       - Вот подожду, пригляжусь – и если увижу, что не болтал – научу….
    Стёпика немного подумал. Деловито шмыгнув носом, прищурился на меня:
        - А как ты приглядишься? Как ты узнаешь?
        - Умненький мальчик…, - внутри у меня шевельнулось чувство, далёкое от умиления. Вслух я, понятно, произнёс другое:
        - Взрослые умеют. Вырастишь – тоже научишься….
    Слегка обалдевший Стёпика задумчиво отошёл и долго стоял, что-то соображая. Я вытер струйку холодного пота, сбегающую по лбу. Кажись, отвертелся, Аликеле! Да, дожил ты – мальца перепугался…. В следующую минуту милый детский голос чуть не поверг меня в бесчувствие:
        - А не научишь – смотри! - обернувшись, крикнул мне в спину злой мальчик, - я этот секрет всем расскажу! И папе, и маме, и Басике, и дяде Уварике, и всем на улице!
    Тут я, уже придя в себя, направил пострелёнка на путь истинный:
        - Нехорошо, Степан…. Гназд своё слово держит. И я сдержу, и тебе следует. Иначе, разве ты Гназд? Разве сын Северьяна Габлиилова? Так… без роду-племени мальчишка…. Затесался к нам… чужой какой-то….
    Подействовало. Примолк.
    «Придётся придумать ему эти слова-знаки, - подумал я с лёгкой досадой, - самому бы не запутаться…».
    Впрочем, язык знаков действительно существует. Не такой дословный, что б советы давать, но вполне годящийся выразить простые понятия. Надо его усовершенствовать и дополнить. Я пораскинул мозгами на досуге и где-то через месяц научил мальчишку отработанным мной знакам. В общем, это оказалось нетрудно. Такой условный язык мог  быть полезен и между взрослыми. Собственно, что тут? Каждое движение, прикосновение, удар, похлопывание обозначает либо действие, либо предмет, на который действие обращено, либо направление. Ну, и работает в определённом порядке, что б не путаться. По сортам разложено. Мы даже с Лакой так поиграли. В постели. Очень интересно. Уж нам-то было что друг другу сказать. А милый Стёпика, усвоив мои выдумки, научил им сверстников. И мальчишки увлечённо пинали и щипали один другого. И довольно долго этим баловались. Позже это вытиснилось другими играми. Кто-то забыл, а кто-то запомнил - на всю жизнь…. Во! - как бывает….
    С мальчиком, конечно, мы поладили. Да и кому ребёнок помеха? Не это нас сгубило…. И три жениха новоиспечённых нас с Лакой только позабавили. Не это сломало нам жизнь…. Женихи разделили участь Кесрики. Им отказали столь же вежливо. И попусту нам было, что Северика недоумевать стал, плечами пожимать: гонит сестра женихов, горделиво ведёт себя…. Не дело: обижаются люди, а кому враги нужны? Этак и одна останется…. При мне разговор у него с сестрой был. Он ей так сказал: «Принуждать тебя я не стану. По мне – так хоть весь век живи дома, только ведь сама не захочешь…. Замуж потянет…. Подумай над этим. Ты уж взрослая». Она ноябрьская была. Ей к зиме шестнадцать исполнилось. Вот зимой всё и случилось. Когда совсем беды мы не чуяли.
Беда нагрянула на Святки, в весёлую и радостную пору, всю в огоньках и звёздах. Может, и погромыхивали нам издали глухие раскаты, да мы  из сот своих медовых не слыхали их.
Надо же! Полтора года судьба миловала нас! Полтора года мы, подобно кремню с кресалом, во взаимных ударах искры высекали. И, наконец, палёным запахло: не шутят с огнём…. Следует признаться, что Святки – Святками, посты – постами, а только мимо нас всё это летело. Ничего не замечали мы. Знай, грешили! Ни о чём не печалились. Был счастлив я, ничего другого не хотел – пёкся  лишь, что б всё гладко шло да с рук сходило. Ну, что б не нарваться….
И пёкся-то грамотно – ничего не скажешь…. Тщательно. Осторожно. Не должен бы нарваться. А вот нарвался…. Одной вьюжной беспросветной ночью…. Ну, кому в такую непогоду дома не спится? Только волку да разбойнику.  Так вот, оказалось, не волку, не разбойнику…. Подсидел меня за сугробами милый брат меньшой…. Поймал, как зайца.
    Во вьюги-метели мы с Лакой чувствовали себя в совершенной безопасности. Лака вообще всецело мне доверилась. Никогда, ни в чём я от неё отказу не знал. Когда хочешь, Аликеле, в любую минуту – тебе в ответ всегда раскроются пылкие объятья любящей тебя красавицы. Правда, я сам, по своей воле, щадил её в те дни, что была нечиста. А с этим у нас ещё занозы не случалось: старался, понимаешь…. И дурочку свою учил….
   Так вот - в такие дни обычно уезжал я. Недалеко, ненадолго, но приходилось…. Так…. Самое необходимое…. Не мог же я совсем бросить дела. А тут Осика, брат любезный, десятый-семидесятый Дарьин любовник, помощи попросил. И верно – что-то не справлялся он…. Загвоздка какая-то возникла. Надо бы вместе разобраться, и лучше всего – на месте. Одно к одному шло. Время ещё терпело, и мне хотелось подгадать отъезд к такому дню, что б не терять ничего. Я и тянул. Он сердился, торопил. Тем более что точно я не мог назвать день. Знал, что вот-вот…. Сперва на завтра назначил, потом на послезавтра.
    Осика скрипел зубами от злости:
        - Чего не соберёшься-то? Решили же. Чего тянуть? Сам здоров, кони сыты, дело торопит!
    Я просительно взглянул в глаза младшего брата:
       -  Погоди…. Может, завтра….
    Протянув три дня, я зародил у брата сомнение. Радостный бес - тут как тут - любезно подстелил нам под ноги свой скользкий хвост – за все грехи разом. Братец посмотрел на меня странными глазами и, как стемнело, притаился вблизи от моего жилья. Вьюга ни ему не помешала, ни меня не спасла. Взвизгнул бес торжествующе да хвостом защёлкал. Своими зоркими и, понятно, удивлёнными глазами увидал Осика, как отодвинулась доска в ограде, и женщина прошла к моему порогу. Узрел это брат и в ужасе во тьму отступил. Уж больно жуткий грех ему почудился. Вот уж точно – примерещилось! Какая женщина может пройти от Северики к Аликеле? Разве что бес глаза отводит. Однако ж, поинтересоваться решил – что б успокоиться.
.................................................................... .
 
 
 
 

Страница сгенерирована за   0,020  секунд