Псевдоним:

Пароль:

 
на главную страницу
 
 
 
 
 




No news is good news :)
 
 
Словари русского языка

www.gramota.ru
 
 
Наши друзья
 
грамота.ру
POSIX.ru -
За свободный POSIX'ивизм
 
Сайт КАТОГИ :)
 
литературный блог
 
 
 
 
 
 
сервис по мониторингу, проверке, анализу работоспособности и доступности сайта
 
 
 
 
 
Телепортация
к началу страницы
 
 

Татьяна Ст

 
 
 
/В то светлое раннее утро.../ продолжение / (6)  "Дело семейное"
 
 
 
  ....................................................................
.....Своими зоркими и, понятно, удивлёнными глазами увидал Осика, как отодвинулась доска в ограде, и женщина прошла к моему порогу. Узрел это брат и в ужасе во тьму отступил. Уж больно жуткий грех ему почудился. Вот уж точно – примерещилось! Какая женщина может пройти от Северики к Аликеле? Разве что бес глаза отводит. Однако ж, поинтересоваться решил – что б успокоиться.
     Ко мне в окно заглядывать было бесполезно, и, содрогаясь, постучался Осип в окно Северики. Тот спал себе, о беззаботнейший из смертных, и еле-еле Осика до него достучался.
    Приоткрыл Северика окно, Осику увидел, и нехорошо ему стало: трясётся Осип с перекошенным лицом, бледный, как привидение. Ну, впустил его дружок мой в дом, хоть и ночь была. Участливо спросил, что с ним.
    Еле-еле Осип смог выговорить:
         - Что? Жена-то – при тебе?
         - При мне, - усмехнулся Северика. Уж в этом-то он не сомневался: только что, вставая, перелезал через неё, сонную.
         - Значит, бес…,- прошептал Осип. Северика потряс его за плечи:
         - Постой…. Ты чего городишь? Что за дела-то?
    Осика поглядел на него и призадумался. Потом с некоторым недоумением спросил:
         - А… а сестра?
         - Да ты чего, друг? - изумился Северика,- чего тебе в голову-то приходит? И сестра, понятно, на месте….
         - Где? – едва слышно спросил Осика, - покажи мне её – и я уйду….
         - Да в светёлке, у себя…,- растерялся Северика.
         - Проверь! - настойчиво потребовал мой брат, и Северика вдруг побледнел, почти так же, как и тот.
    Более не толкуя, бросились оба вверх по лестнице. Дверь в светёлку нашли незапертой, постель – пустой.
    Тут оба они переглянулись, долго молчали. Наконец Северика произнёс только одно слово:
          - Где?
    Осип глаза спрятал, помедлил, потом глухо уронил:
         - Пошли….
    И пошли оба в метель. И Северика стал смутно догадываться, куда они идут. А бес возле моей постели скакал да колесом ходил от восторга.
    В эту ночь, после бури страстей, рухнули мы в сон, объятий не разняв. Дверь на засов заперта была, всё строжайше соблюдено…. Только ребятки дошлые оказались. Нашли способ засов подвинуть. И попался я, как кур во щи. Что ж? По грехам.
    И за грехи, и в предчувствие беды, а, может, и во спасение – Бог послал мне дурное сновидение. Но столь крепко, усталого, сковал меня сон, что никакие кошмары не смогли разбудить меня. И потерял я последнюю надежду.
    Снилось мне, что тьма ненашей навалилась на меня. Вцепились когтями, зубами, на руках, на ногах повисли – аж на части рвут. Бьюсь я с ними, раскидываю, а число их всё пребывает. И вот тёмной тучей объяли, в рот, в нос забились, и тяжко придавили меня к земле. А из земли – гулкий ропот: «Грешен, Ликельяне! Грешен, грешен, грешен!». И понял я, что пришёл мой конец, и от ненашей нет мне спасенья. И увидел я раскалённую плиту, точно огонь распластался на поверхности и сделался гладким. Из последних сил рванулся я, разразился страшными проклятьями. Но тут почуял, что вроде как связанный, шевельнуться не могу. И схватили меня за ноги, крутанули, и спиной – на эту плиту.
    Боль обожгла – аж задохнулся! И враз проснулся. В ушах звенел истошный женский крик. Ничего не вижу, не понимаю. Где нахожусь, не соображу. Грудью опираюсь на женское тело…. Ах, да… Лака…. Только что-то уразумел, хотел вскочить – и не смог! Не успел…. Второй удар поверг меня на постель. Припечатал к ней. И третий не заставил себя ждать. Я только дёргался и рычал. Кнут взрыхлял мне спину, как плуг пашню. И при каждом ударе звёзды вспыхивали у меня в голове. Но Лаку я ухитрился спасти. Уж так получилось. Сверху оказался. Да и не слез: не подставлять же её…. Достался ей лишь первый кнут – тот, что прошёлся по нам по обоим. Я же получил всё остальное.
     Сколько их мне пришлось? Я не считал. Каждый встречал, как смерть. С каждым на тот свет уходил. За последним ждал ещё. И – не дождался…. Не последовало кнута.
    Услышал я сопенье двух мужиков, тузивших друг друга. Тут я, наконец, поднял голову. Крякнув от боли, повернулся. Взглянул. И увидел того, кто в слякоть размазал меня по ложу неги. Северьян, набычившись, упирался, стараясь сбросить Осипа со спины, а братец мой заламывал ему за спину руку, пытаясь кнут отобрать.
    Кнут я узнал. Свой собственный. У дверей висел. Всё я понял. Уразумел все впереди грядущие мне грозы. Тошно стало – невмочь! Душа заболела не меньше спины и задницы. Но делать нечего…. Натворил бед – исправлять надо.
    Спохватился я, поднимаюсь, прикидываю, что сделать, как прореху залатать. А спина огнём горит. Стиснул зубы, кое-как на ноги встал - аж закачало…. Постоял, в себя пришёл.  Головы не поднимая, на себя глянул – срам! Одеться бы, да попачкаюсь. Чую, со спины у меня по заднице ала кровушка течёт – на пол капает. Молодцы стоят, молчат. Знаю – на меня глядят. Ну, тут и я с духом собрался. И глаза на них поднял.
    Ох! Лучше б не глядел…. И вспомнить-то тяжко….
    Ничего хорошего не ожидал я увидеть и не увидел. Два врага смотрели на меня. Я, ещё в надежде, искал хоть тени сочувствия – нет! Ничего такого не нашёл я в их тяжёлых взорах. Только ненависть и кипящую обиду.
    А чего ж ты хотел, Аликеле? Чего ждал, на что уповал? Ты, зрелый мужик, плохо рассчитал и попался! Так держи ответ!
   Когда я понял, что мы враги, жестокий холод лёг мне на душу. Я думал теперь только о том, чтоб не дать им новых побед над собой. Я не сомневался, что у меня отберут возлюбленную, и больше я не увижу её. И прикидывал, как дальше действовать.
    Раз жизни моей ничто не угрожало – я уже понял, что кнутом отделался – значит, могу я отвести их подозренья и притвориться смирившимся, подавленным. Не раздражать их и выбрать момент. Мы с Лакой сговоримся и тайком махнём в чужие края, не оставив следов. Лака со мной хоть на край света пойдёт. А уж я-то её не брошу. Если ж грозит нам другое несчастье….
    Я стоял с опущенными глазами, стараясь не выдать своих мыслей. Только не удалось мне их обмануть. Поди, знали меня…. Знали, что от меня ждать.
    Северьян переглянулся с Осипом, ледяным голосом приказал сестре:
        - Быстро одевайся и выходи.
   «Её отнимут…»,- мелькнуло у меня в голове. У меня за спиной всхлипывающая девочка вконец разрыдалась. Ну, в самом деле: как ей одеться пред мужиками? Я тихо, со смирением попросил:
        - Пожалейте, молодцы…. Уйдите за дверь.
   Осип заколебался, было, Северьян сразу пресёк:
        - Нет…. Сговорятся…. Лови их потом….
   Сплюнув, указал мне на простыню, которой прикрылась сестра:
        - Подержи ей…. Пусть обрядится…. А ты, девка, поторопись!
   Я со скрипом поднял простынку. Это верно…. Кто ещё подержит, как ни я. Признаёт, стало быть, мои права….
   Я поглядывал, как царевна торопливо одевалась. На плече её чётко обозначилась кровавая отметина.  Она глядела на меня жалобными перепуганными глазами – теми, тёмно-янтарными, гречишно-медовыми, чей ясный взор я клялся не допустить туманить слёзам. Слёзы лились из них непрерывным потоком и стекали по щекам на грудь. Я как мог ласковее попытался успокоить её:
        - Не горюй, ключ ты мой кристальный…. Уладим мы это….
        - Язык бы тебе вырвать…,- прошипел за спиной Северика и передразнил с горечью, - ключ ты мой кристальный….
   Девочка оделась, я опустил простыню.
        - Ну! - повелительно позвал её брат. Я не менее повелительно удержал её за руку:
        - Не торопись. Без меня не ходи. Я сейчас….
    Схватился, было, за лежащую рядом одежду, да вспомнил про сочащуюся свою спину. Ах, ты…. Это был повод оттянуть время.
        - Лаку…,- обыденным голосом попросил я,- там масло в жбане…. Промасли ветошку, приладь на спину, да – вон – холстинкой обвяжи….
    Мужики промолчали. Лака сделала всё наилучшим образом, и я, стискивая зубы, оделся и приобрёл, наконец, приличный вид. Можно было вести переговоры.
   Начал их Северика:
         - Всё! хватит! – шагнул он к сестре и рванул её за руку,- пошли!
   Девочка покорно подалась, было – я удержал её, отсторонив рукой от брата. Я не должен был допустить, что б её увели. Потому и вклинился между братом и сестрой. Оттеснил девку себе за спину:
          - Постой, - говорю,- дружок….
    Дружка взгляд яростный встретил и удар мощного кулака. Думал устоять, да на сей раз слабоват оказался против него. Отбросил он меня и поволок сестру к двери. Я дёрнулся ему поперёк. Но тут родной братец перекрыл мне дорогу, встрял между ними и мной. Лака, утаскиваемая прочь, тоскливо оглядывалась и взывала ко мне обрывающимися всплесками рук.
    А Осип зло оскалился, напирая на меня. Бешенство во мне преодолело и осторожность, и боль. Я внезапно бросился на брата, намереваясь смести его со своего пути. Но тот стоял насмерть. Мы схватились. Этого было достаточно, что б девку увели. Какое-то время мы боролись, пока я не понял, что это уже не имеет смысла. Брат сказал, переводя дыхание:
         - Уймись…. Пожалей свою драную задницу!
    Я отпустил его, мрачно отошёл от двери. Зло бросил ему:
         - Чего натворил, а? Не мог воды не мутить? Что тебе было за дело?
   Он вскипел:
         - Так ты ещё упрекать смеешь!?
   Я обречённо махнул рукой:
         - Ладно! Уберись с дороги! Ты своё дело сделал!
   Уже не спеша, напялил я тулуп, согнувшись, вышел в дверь. Побрёл к Северике – куда ж ещё? Брат препятствий мне не чинил.
   Я догадывался, что сделают с девочкой. Не знаю, побьёт её брат или не побьёт, но что запрёт – это уж точно. В этом я не сомневался. Вопрос, где…. Кабы в светёлке – так это - слава Богу! Светёлка-то мне не помеха! Я найду способ добыть оттуда разлапушку.
   Только ведь и Северьян это понимает. И запрёт он сестру не в кружевной девичьей светёлке, а в каменном дедовском погребе. И оттуда мне её не вызволить. Тот самый, нижний погреб. Погреб-могила, от слова «погребать». Тот погреб, что на чёрный день вырыт. Куда ж черней? Как белый гроб когда-то опускали в могилу – так опустят и нежную Лаку в мёртвую ледяную дыру…. И я ничего не смогу поделать….
   Верно, верно…. Сдавайся, Аликеле! Ничего ты тут не можешь! Хана тебе! Посягнул ты на счастье, честь и достоинство близкой тебе семьи, понадеялся на везенье да ловкость свою. Оно, конечно, не со зла, не с зависти – от любви всё случилось. Однако ж сломанное назад не приставишь. Вот и ещё одна у тебя в жизни потеря. Это я не о возлюбленной. О друге.

    Вот, к другу на порог и притёк я, смиренный и кроткий. Надо было использовать последнее слабое средство – упросить его – что б не вконец сгубил он нас. О счастье я уж не помышлял.
    Долго я стучался в дубовые двери, тряс решётки окон. Ничего не помогало. Наконец, отчаявшись, ухватил я лежащую при конюшне оглоблю, саданул со всей силы  по кованому железу. Гул разнёсся окрест – стёкла задрожали. А я от злости – ещё, ещё…. Тут уж из-за двери взревел голос моего друга:
        - Эй! Застрелю!
   Я обрадовался: хоть так, а всё ж откликнулся.
        - Северику! - взмолился я, - дозволь слово молвить!
  Он не отвечал. Я ещё позвал:
        - Северику! Северьяне!
  Потом опять взялся за оглоблю.
        - Сказал, застрелю! - рявкнул друг после первого же удара.
        - Выслушай! - попросил я жалобным голосом.
        - В дом не впущу,- глухо буркнул он, - так говори.
        - Северьяне! – пылко зашептал я через дверь,- не губи сестры, не казни! Ну, какая её вина? Дитя ж совсем!
        - Чего?! – хохотнул друг, - дитя, говоришь?! Может, удочеришь?!
        - Что скажешь, - рабским голосом пообещал я,- всё сделаю, только верни её в светёлку.
   Северика кашлянул.
        - Зима же!- продолжал я увещевать его,- не заморозишь, так простудишь. А я жениться собирался. Я тебе правду говорю.
   Северика промолчал, и столь длительно, что я чуть, было, опять не взялся за оглоблю.
        - Эй, Ликельяне! - вдруг позвал он меня. И беспрекословно объявил:
        - Я верну сестру в светёлку в тот день и час, когда ты покинешь крепость, и что б три года я тебя не видел!
   Теперь я промолчал, не зная, как мне быть.
       - И ты имей в виду, - добавил недопускающий возражений голос друга,- тебе не удастся вернуться втихаря – уж я об этом позабочусь!
   Я прикинул в уме все способы его забот. Что ж – их было достаточно…. «Ладно,- подумал про себя, - хоть не в монастырь…».
        - Северику, - опять зашептал я сквозь дверь,- выслушай ещё….
        - Ну?
   Я не сразу решился:
        - Вот чего хочу сказать…, - на всякий случай я встал сбоку за косяк, что б не получить пулю, - примирился бы ты…. Ну, прими, как есть, то, что случилось. Ведь можно договориться, можно всё уладить! Ведь всё равно сделанного не исправишь! Ну, так и оставь, как есть…. Что тебе за прибыль от нашей разлуки?!
        - Убирайся! - взревел друг. Я понял всю тщетность своей просьбы.
    Может, думаю, подождать, пока пройдёт его раздражение. Не погубит же он, в самом деле, сестру. Не зверь же!
       - Эй! – внезапно крикнул он мне, явно угадывая мои мысли, - ты прими к сведению, что девка у меня в холодном погребе без света, без огня, и пребудет там на хлебе и воде, пока ты не исчезнешь отсюда! Я не шучу! Вот тебе крест!
    У меня сердце захолонуло.
        - Северьяне! – взмолился я, - обещаю тебе – уеду! Но сейчас – выведи её оттуда, сжалься!
        - Вот ты - и сжалься!
  «Ладно!- с яростью подумал я, быстро опуская глаза на случай, если нахожусь под его наблюдением,- всё ж я тебя обставлю! Я найду способ вернуться, не удержать тебе сестры. Это сейчас ты бдителен и крепок. Скоро расслабишься. А на моей стороне – внезапность». Я поднял глаза:
        - Хорошо, - сказал со смирением, - оседлаю коня – и до света меня здесь не будет.
        - Давай! - одобрил друг.
   Я всё ещё медлил. Наконец, попросил осторожно:
       - Северику…. Не обижай её за меня. Ты поверь мне, что её вины тут нет…. Просто очень любит меня….
        - Тебя – с лестницы спущу, в окно выброшу, - пообещал друг, - а сестра у меня одна…, - голос его прозвучал грустно. Я вдруг испугался: пристроит, пожалуй…. Кесрику тут ещё вспомнил….
       - Северьяне! – прошептал с тревогой, - ты смотри, не вздумай! Я слово тебе даю – женюсь!
   Друг горько засмеялся:
        - Да уж твоё добро! Кому теперь сгодится!? - помолчав, добавил, - продал ты меня, Аликеле…. Вот уж не думал – не ждал….
   Не удержался он: прозвучало в голосе человеческое…. Упрекнул вот. Это был голос друга. Тем больнее было…. Душу грызли и горечь, и раскаяние. Даже был порыв и впрямь отступить, исчезнуть на три года. Но потом я вспомнил о сердце самой Лаки, и всё встало на прежние места.
   Стиснув зубы, отошёл я от двери и пошёл седлать коня. Зашёл к отцу, потревожил его сон, сообщил, что уезжаю. На его стариковские охи промолчал. Весьма неласково растолкал задремавшего Осику:
        - Едем, - говорю, - получи, что хотел…. Докопался до правды – ешь её теперь ложкой, утешайся!
    Брат на упрёки не ответил. Даже не взглянул – молча, пошёл в конюшню.
    Всё у нас давно уж было собрано и готово. Только лошадей оседлать….  С оседланной лошадью прошёл я во двор Северики. Заранее ворота открыл. Опять долго стучался я у дверей и в окна, но без оглобли обошлось. Северика, в конце концов, хмуро отозвался из-за двери:
        - Чего ещё?!
    Я смущённо рукавицами похлопал:
        - Еду, - говорю, - проститься пришёл….
        - Давай-давай! В спину, что ль, подтолкнуть?!
    Я опять робко попросил:
        - Да проститься хотел…. Надолго ж уезжаю….
        - Ну, простился – и вали!
     «С тобой, что ль?», -  подумал я и попросил уже настойчиво:
        - Приведи сестру из погреба.
     Он понизил голос, произнёс медленно:
        - Ах, вот чего…,- и добавил небрежно, - не веришь, что вызволю?
        - Проститься хочу, - в третий раз повторил я.
        - А я хочу увидеть хвост твоей лошади  у поворота за Болчанский Кряж! - в голосе его слышался нарастающий гнев.
        - Я всё сделал, как ты хочешь,- сдавленно упрекнул я его, - но в этой просьбе не откажи мне – тебе оно ничего не стоит!
      Он усмехнулся:
        - Ой, ли?! Еле отбил сестру нынче…. Нет, Ликельяне! Тебе веры нет! Почём я знаю, что у тебя за умысел? Ты вон в гости ходил – а сам девку совратил! Говоришь – под ноги глядишь! Нет, милый! Отчаливай быстрей – и будем в расчете!
      А я ведь уже начистоту говорил. Раскрывая сердце, признавался:
        - Я успокоить её хочу! Чтоб не плакала - ждала. Чтоб не изводилась. Не думала, что я бросил её!
     Северика молчал. Я почувствовал колебание и ухватился за это. Принялся увещевать:
         - Ты и так довольно наказал нас! Много впереди и горя, и слёз. Сам знаешь – можно и не вернуться, как можно и не дождаться! Не бери на себя грозный суд – на то Господь! Сделай то, что тебе ничего не стоит – подведи сестру к дверям! Мне много не надо!
      Я просил с искренним отчаяньем. За моей спиной Осика ввёл коня во двор Северики. Я сослался на него:
        - Вот и братец мой не даст напроказить!
      Меж тем Осипу вовсе неохота была терять время на моё прощанье. Он попытался угомонить меня:
        - Хватит! Решил – так трогай, не тяни!
     Северика подхватил:
         - Верно! И стоять у моих дверей тут ни к чему! Шум поднимать ещё! Соседи услышат!
       И пошли они мне отводные доводы сыпать: то один, то другой, перемежаясь. Северьян – слово, Осип – слово. Да с нападками. Да с угрозами. Не поскупились. Всё, что сумели, вспомнили.
      На всё на это ответил я отчаянным упрёком:
        - Звери, - говорю, - вы лютые! И нет у вас ни сердца, ни жалости! О самой малости прошу – и то пожадничали!
      Осика возмутился:
        - Ну, и скотина же ты! Да таких дров наломавши – тебе бы в ногах валяться!
        - А я что делаю?! – обернулся я к нему, - что, как ни в ногах у вас валяюсь?! Что ж я – вины своей не знаю?! Я и так кругом виноват – не усугубляйте ж вину мою женскими слезами!
     Неожиданно Северика распахнул дверь. Я отпрыгнул - думал, с колом на меня выйдет…. Но стоял он спокойно, и за его спиной виднелись две запертые двери. И одна – в погреб. Эта дверь была двойная, с решёткой. Кованая, частая, несокрушимая решётка. Я стоял настороже, ожидая великих перемен.
        - Пожалуй, я дам тебе повидать сестру,- медленно, испытующе глядя на меня, проговорил Северика, - чтоб ты вконец с родным братом не повздорил…. А то, как вы там, по зимнему-то пути, да поссорившись…? Ничего нет хуже. Нельзя в дороге…. Пропадёте оба….
     Он продолжал:
          - Я дам тебе проститься, Ликельяне. Но при мне, при Осипе и через решётку. Это уж ты стерпи, не серчай! Сейчас – погоди. Выведу сестру, поставлю к решётке – и плачьтесь себе! Только не долго!
     С этими словами он снова закрыл дверь.
     Прошло немало времени. Я в напряжении ждал. Брат во дворе топтался, тихо бранился и оглаживал лошадей. Глухо услышал я звуки шагов, лязг решётки и голоса. Я подобрался к двери. Дверь, наконец, раскрылась. Северика мрачно пропустил меня вперёд. Сказал Осике:
         - Ну-ка, поднимись сюда, пригляди за ним, - и мне потом, - а ты – не балуй!
       Н-да…. Если б они были врагами, я бы мог рискнуть…. А что? Из двух стволов – неожиданно - в каждого по заряду, и ключ от погреба мой!
       Но они были моими братьями. И убивать их я не хотел. Смирно подошёл к решётке, и они встали за моей спиной. Дверь погреба была открыта. За ней – точно чёрная дыра. Я напряжённо всмотрелся в темноту. Стоял, ждал. И вот, всё расширяясь, появилось сияние, послышались шаги. Девочка взбегала по лестнице, держа свечу. Она появилась из-за поворота винтовой лестницы, в сияющем ореоле. Я позвал её, протянул руки. Сквозь решётку пролезли только пальцы. Она с расширенными глазами бросилась ко мне и ударилась о решётку грудью. Мы прижались к этой решётке с двух сторон, ища друг друга. Её тонкие руки протиснулись через железные переплетения, и она обняла меня. Решётка была ледяная!
      Всё свидание мы боролись с этой решёткой, стараясь как можно ближе соприкоснуться. Жадней прикосновений я не помню. Наплевать мне было, что оба брата за спиной у меня возмущённо сопят, не знают, куда глаза девать. Не до них. Мы друг друга видели в последний раз - перед очень, может быть, долгой разлукой.
     Что говорили?
     Что-то умопомрачительное, задыхаясь, взахлёб - и всё об одном: «Я тебя люблю и жить без тебя не могу!», и «Только ты дождись!», и «Только ты вернись!».- «Вернусь!» - «Дождусь!»…. «Мне никто, кроме тебя, не нужен…». Вот это….
     А ещё я сказал лишнее.
     Прав был Северика, препятствуя свиданию, и зря он согласился. Он стоял у меня за спиной, и, как можно тише, так, что он не услышал, я всё же сумел шепнуть ей вот это, роковое:
         - Приведёт Господь, к Пасхе я приеду тайком – дам знать….
     Я увидел, как в огромных сияющих её глазах отчаянье сменилось надеждой. Ради этого чего не скажешь! А ведь я не сумел к Пасхе вернуться…. Так закрутила меня нелёгкая, что едва выбрался. Северика знал, куда посылал. И я знал. А вот не удержался.  Всю жизнь поломал себе глупым словом!
     Мы ещё долго прощались и целовались. Братцы с досадой с ноги на ногу переминались. Наконец, Северика положил мне на плечо тяжёлую дружескую руку:
         - Ну, будет,- сказал через силу сдержанно,- объяснился? Ну, и с Богом! Обещал, что к рассвету тебя здесь не будет? Так давай – ногу в стремя! А то уж забрезжило….
         - Ты сестру обещал в светёлку, - напомнил я.
         - О том не беспокойся. Ступай в двери. Больно загостился….
      Я вышел, обернувшись к Лаке, мы неотрывно глядели друг на друга, пока дверь не захлопнулась. Северика запер замок. А мне не оставалось ничего другого, как вскочить в холодное седло и тронуть поводья.
     Мы с Осипом выехали из ворот Северики, миновали ворота крепости и отправились в далёкий и неведомый путь в последние дни весёлых рождественских Святок, когда могильный червь в мёрзлой земле – и тот радуется.
    Радость в мире витала. Такое это время. А мне, грешному, радость эта поперёк горла приходилась. И это бы ещё не беда была…. Это – что…. Не впервой мне по белу свету мыкаться, в невзгодах пребывать, в разлуке тосковать…. Не в том горе. Горе в том, что ничего человек наперёд не знает….
    Мы покинули земли Гназдов не по западной дороге, по которой прибыл я меньше, чем два года назад, а по восточной, идущей за Болчанский Кряж – так было ближе и удобнее. Милая сердцу крепость скоро скрылась за Кряжем. А там – и земля Гназдов осталась позади. Вокруг стелились снежные поля. Утром метель утихла. Земля белым бела была. А небо застлано мглой туманной, свинцом налито – давит на душу.
     В дороге всё молчали. Друг на друга не смотрели. С тоски то выть, то браниться тянуло. Один, я, может, и расслабился бы, а при брате не хотел: обиделся очень….
    Только под конец дня, приближаясь к ПЕктам, я впервые отверз уста. Без всякого вступления угрюмо буркнул:
        - Почто заложил меня?
    Он хмуро глянул вдаль. Не поворачиваясь ко мне, поникнув головой, глухо пробубнил:
         - Испугался….
    Ответ его меня озадачил и несколько развлёк. Я чуток поразмыслил над ним; погодя, осведомился:
         - А меня – не боишься?
    Он безразлично пробурчал, в ворот тулупа:
         - Тебя-то чего? Ты свой….
     Я изумился и слегка откинулся в седле:
         - Вот так так…. Свой, значит? И ты меня, своего, подставил?
     Он пожал плечами:
        - Северьян тоже свой…. А ты – провинился.
     Всё также глядя вдаль, он задумчиво проговорил после недолгого молчания:
        - Я, может, и поостерёгся бы, да испугался очень….
        - И чего ты испугался?
        - Чего-чего? – совершенно затухнувшим голосом проворчал он,- не знаешь, что ль? Объяснять надо?
        - Ну?
        - Беса….
    Я в изумлении шею вытянул:
        - Ты чего это? С какой стати?
        - Ну, да…,- продолжал он, - когда такое подумаешь, к кому хочешь в окно стукнешь…. А уж когда стукнул – вроде и деваться некуда….
     Мы ехали спокойно, шагом. До заката успевали – потому не торопились. И мороз был лёгкий. Осип немного разговорился, стал мне объяснять:
         - То есть я подозревал тебя, конечно…. Ну, потому что безвылазно дома, и, вроде, недоговариваешь чего…. А сомневался сильно: всё ж у Гназдов этого не встретишь. Что ж, думаю, у него за редкость диковинная…. Всего ждал – но что ты Северьяну такое…! Вот когда увидел, что с его двора… - вот тогда испугался….
       Я нахмурился, с досадой буркнул:
         - Больно ты суеверен….
         - Суеверен, да верен, - зло парировал он, - у своего друга – помер бы – не тронул….
       Я взорвался:
        - Да что ты понимаешь! Ты вон привык дуру Дару дрючить… и других таких же…. Раз я на это пошёл – значит, не мог иначе…. Это раз в жизни бывает!
      Брат с презрением передразнил:
        - Раз в жизни…. Раз в жизни Мелания была! Можно бы с Полактией и обуздаться!
        - А этого ты вообще не трогай! - загрохотал я.
      Произошло то, чего опасался Северика. Мы схлестнулись, рассорились, разъехались, с остервенением коней погнали…. Хорошо, Пекты недалеко уж были. Только ночлег нас и выручил.
     Ночлег был мой. Понятно, у одинокой вдовы. Вдова нас и примирила. Не могли же мы при ней разбираться. Да и чего разбираться-то? Каждый по-своему прав. К разговорам этим мы и потом старались не возвращаться…. Что в них толку? Только месяца через два, как-то уж привыкнув к свершившемуся, отдыхая, помню, после трудов праведных у открытого огня в каком-то пристанище, разговорились мы об этом, и тогда он уж понял меня. Потом я ему не один раз принимался рассказывать, как я дошёл до жизни такой, и он только головой покачивал да языком поцокивал, всё приговаривал – и с некоторою завистью:
        - Ишь ты…. Любовь, говоришь?! Бывает же…! Ишь, ты….

    Дело, ради которого выбрались из дому, мы почти завершили  и уж полагали его улаженным. Но дальше случилось непредвиденное. По прибытии в МцЕну проведав нужных мне людей, я узнал о гибели КОштики ХвАлта, с которым был связан уж не первый год. Пожалев о Коштике, я вынужден был начать нудную и тревожную работу. Связывание порванных цепей. Потому как от этого Коштики зависели очень многие мои дела. И я влип ужасно! Я носился от Мцены в Юдру, из Юдры в Смолу и обратно, и не было никакой надежды справиться с этим в ближайшее время. В моём деле многое зависит от резвости коня. Вся работа верхом.
     Осип тут был мне большим подспорьем. Вот когда я порадовался, что рядом со мной младший брат, на которого можно смело положиться, который себя не пощадит, а дело вытянет. Интересно ему, понимаешь…. А с его-то упрямством!
     Мотались мы до самой весны....................................
 
 
 
 
Отзывы на это произведение:
dаlilа
 
11-05-2011
13:48
 
Не читала у тебя этого произведения до сих пор. Понравилась глава. С интересом прочитала до конца (хотя сюжет какой-то удивительно знакомый. Где-то я это уже читала... не в античной ли литературе?), убедительные герои, лирично.
 
 

Страница сгенерирована за   0,022  секунд