Псевдоним:

Пароль:

 
на главную страницу
 
 
 
 
 




No news is good news :)
 
 
Словари русского языка

www.gramota.ru
 
 
Наши друзья
 
грамота.ру
POSIX.ru -
За свободный POSIX'ивизм
 
Сайт КАТОГИ :)
 
литературный блог
 
 
 
 
 
 
сервис по мониторингу, проверке, анализу работоспособности и доступности сайта
 
 
 
 
 
Телепортация
к началу страницы
 
 

Татьяна Ст

 
 
 
/В то светлое раннее утро.../ продолжение (8) "Вороны"
 
 
 
  .................................................................
.... Отзвонила звонница – звенящая тишина наступила. Северика спустился с колокольни. Остановился, оглядел собравшихся. Сказал негромко:
        - Выручайте, други.
     Сказал, как свинец уронил. До земли поклонился, с мольбой простёр к народу раскрытые ладони. Твёрдо и проникновенно произнёс такую речь:
        - Беда пришла, доблестные Гназды! Не время спать: ополчилась на нашу волю вражья сила! Посягнула на честь Гназдов злая рука! Третьего дня похищена моя сестра. Пока я чаял сам управиться, я не тревожил громаду. Нынче же друг мой принёс дурные вести. Нынче к вам я взываю, люди! Прошу всей статью подняться, всей мощью двинуться! Выручайте!
      Прозвучали его слова, и я понял, почему так тёмен мир вокруг, почему так кровава узкая полоса рассвета над дальним лесом, и почему сам лес так злобно впился в эту алую черту острыми чёрными зубьями.
    Я обвёл глазами Божий свет - и не увидел его. Перед взором возникло мёртвое обугленное дерево, и – внезапно вспугнутые – с обгорелых сучьев его со зловещим карканьем взлетели тучей чёрные вороны и долго носились по занимающемуся небу, рассекая рассвет ощетинившимся опереньем крыльев.
   Помню, сильные руки Никелики-брата придержали меня за плечи, участливые глаза на меня глянули:
        - Да ты чего? Ты держись….
      Я тупо уставился на него.
      О чём он?- всё силился понять,- с какой стати держаться? Стоит себе горелое дерево – не падает. Когда ещё буря свалит его…! А хоть бы и свалила? На дрова пустить…. Пусть…. Дело доброе! Что б не гнездилось в голове его чёрное вороньё, вражьим граем живых не пугало….
Вороны чёрные! Что слетелась вас гиблая стая на пожарище наше? Что так тянет-манит вас место казни человечьей? Всадил уж палач топор в плаху – в кровавой траве валяется голова моя, добыча ваша. Ваша – кто ж спорит?
     Вы, чёрные вороны, клюйте себе незрячие мои очи, но не долбите сердце мне мерзкими своими клювами! Живое оно ещё! оставьте – не играйте! Не играйте – не грайте! Грай зловещий уймите! Не смейте вещать в самые уши мне то, невыносимое, что мне слышать нельзя!
    Нельзя мне! Обождите на дрова меня! Погодите – тут  ещё дело есть! Собрался народ на площади! Встала громада! Вышел друг мой, к людям обратился…. Что-то будет ещё….
     А и – было! Площадь застыла и онемела от такой вести. Что-то неслыханное стряслось. Не бывало ещё, что б из рода Гназдов девиц похищали.
    Такого оскорбления Гназдам пока не выпадало. Поколеблены были все основы и твердыни – род Гназдов обесчещен в миру.
     Где гордость отцов? Где слава предков? Всё попрано и разбито: по земле ходят люди, могущие хвастаться девицей Гназдов!
     И где ж ваша удаль, молодцы-Гназды?! И чего стоят ваши дозоры и разъезды?! Как допустили вы, что при вашей страже, среди бела дня…. Эх!
    Даже говору и крику не было на площади: все молодые ребята кинулись коней седлать. Мрачные их лица и буграми ходящие желваки не обещали врагам ничего хорошего.
    Быстро всё обговорили-узнали ребятки и поскакали по белу свету на все четыре стороны. И много выпало им трудов и испытаний – и всё бестолку.
   И месяц прошёл, и другой – а добрых вестей не было. Иные, посрамлённые, стали уж возвращаться.  Тошно и стыдно было своим и чужим в глаза глядеть…. Не было следов пропавшей девицы – ни вдали, ни вблизи; ни на земле, ни под землёй; ни живой, ни мёртвой.
    Ребяткам поручили поиск следов случайных. Мы же втроём, с Северикой да с Осикой, вполне определённых людей проверили – нашлись такие люди….
    Ведь как случилось всё…. Уж мне да Осике Северика всё без остатка рассказал. Это народу на площади – всё, да не до конца: сраму подол не поднял. А было всё так.
    Как я исчез из крепости, Северика, конечно, сестру пожалел, устроил получше, но держал под замком. И очень нескоро она получила свободу.
   А лучше было бы совсем не получать.
   Потому как ближе к Страстной седмице глаза её стали туманиться, и взгляд блуждал по далям и вспыхивал каждый раз, едва в дорожной пыли можно было разглядеть появившегося всадника.
   Северика догадался, в чём дело, и начал приглядывать за сестрой внимательней. Да не доглядел! Как это сумела она обвести вокруг пальца хитроумного братца?
    Перед самой Пасхой, в четверг, пожаловал к нам коробейник. Сер, неказист, молод-стар ли, не поймёшь…. Северика и смотреть на него не стал – эка невидаль! Видел только, что сестра с подружками окружили его – в короб заглядывают. Ну, думает, пусть девка утешится – меньше вдаль будет глядеть. И какая беда от колец-запястий?
   Отметил взглядом сестру, в последний раз поглядел – а больше не видел.
   Уж после одна из девчонок вспомнила – коробейник тот кивнул Лаке, и, когда та подошла, что-то ей тихо сказал – у той грудь заходила. А что сказал – девка не слышала: гвалт стоял – ленты-бусы делили. И дальше относительно Лаки никто ничего не видал: коробейник-забавник вязку цветных бус девкам выкинул. Делите, говорит, девки, сразу на всех. Ладно разделите – дёшево отдам! Одно заметили: Лаки при дележе не было.
   Коробейник же тот аж до полудня всё по крепости ходил, глаза людям мозолил. А потом пошёл себе, не торопясь, своей дорогой – а какой, никто и глядеть не стал. Чего глядеть-то?
   Северика спохватился к обеду. Вся семья чинно уселась за стол. Хозяин оглядел домочадцев:
           - Где ж сестра? - спросил жену. Та озабоченно поджала губы:
           - С утра её не видно….
    И тут Северику пронзила тоска.
    Но он сразу успокоил себя. Случалось и раньше, Лака по девичьей беспечности запаздывала к обеду. С какой стати теперь он так встревожился? Он промолчал, отобедал, но после все же пошёл пройтись, поинтересоваться насчёт сестры.
    Ни сестры не нашёл, ни выяснил о ней ничего. Решил подождать, но покоя не было. И странно было: как это девку с утра никто не видел?
    Понастойчивей стал. И добрался до паренька одного, который сказал, что видел, как Лака осторожно, хоронясь от Флорики, выходила из крепости.
    Когда? Да ещё утром. Куда? И это проследил наблюдательный юноша. Вышла, говорит, из западных ворот и быстро, торопливо, несколько раз оглянувшись, пошла – вон туда по той дороге….
    Дорога вилась меж холмами, вдали чернел Горельский лес.
   У Северики душа помутилась.
   Спохватиться бы, поднять Гназдов всей силою – настигли бы! - да не решился…. И тревога могла быть напрасной…. И на меня, конечно, сразу подумал – славить поостерёгся. Поколебавшись, братьям моим поклонился:
        - Выручайте, други любезные! Как бы худа не было….
     Те, умники, расспросив, отговаривать его стали:
        - Ты чего попусту взбудоражился? Придёт твоя девка!
     Однако ж, поворчав, на всякий случай побрели с ним – пешком, конечно – на закат солнца: оно уж в это время туда указывало.
     Отойдя порядком от крепости, разделились, и каждый пошёл в свою сторону. И до полуночи друг друга не видали.
     Никелике-брату достался путь южнее, через Сечной Ельник, а там Коряжьими Логами до Старой Вырубки.
     И встретил он там мальчишек из разъезда: домой возвращались, - и, на расспросы отвечая, вспомнили:  видели девчонку – да, сестру Северики – вон там-то, там – да, шла одна, чуть не бежала – далеко забралась, а спешила ещё дальше.
    Они с ней про это пошутили, мол, стой, куда, заблудишься, волки съедят! – девка только отмахнулась. В полдень ещё дело было. Брат мой спросил направление и шаг прибавил.
     Это было последнее, что удалось узнать о Лаке.
     И братья мои, и Северика вернулись домой измученными, глубокой ночью, теша себя надеждой, что без них тут девка нашлась. Но не приходила Полактия  ни ночью, ни на рассвете. Кончились шутки. Стало ясно, что не придёт.
    Никелика сразу – кулаком об стол:
        - Чего ждать? Громаду поднимаем!
      Осип за плечо остановил его:
        - Погоди с громадой…. Если это Ликельян учудил – ему ж головы не сносить.
      Стали судить-рядить. Что ж выносить из избы сор…? По всему, похоже - милый братец куролесит. Сбежала ж девка из крепости: коробейником предупреждена была. Сыскать бы коробейника. Пытались. Да где ж его найдёшь?
     В заботах этих пришлось кое-что открыть Никелике – опять же, не всё. Сообщили ему только про нашу взаимность и мои посягательства. О том, что посягательства эти давно увенчались успехом, умолчали. И меня выгородили, и Лаку.
    Никелике не хотелось верить, что я могу похитить невинную девушку, и он деятельней других кинулся в поиски и только в день перед моим возвращением вернулся сам.
    На следующий день было принято решение Осипу отправляться про мою душу, причём предполагалось, что я похлопочу насчёт убежища - и здесь они угадали.
   Северика, воротившись накануне, собирался в розыски вслед за Осикой.
   Своим появлением я перевернул эти планы. И теперь соображать надо было как-то иначе. Надо было думать - и трезво.
   У кого голова сейчас была трезвей? Ясно, не у отчаявшегося Северики и не у меня, растоптанного.
   Потому более правильными сочли рассуждения двух моих братьев. Их доводы были таковы: судя по поведению девушки, на меня как на приманку её заманили в заранее оговоренное место. Я ей такого места не назначал. Его мог назвать коробейник. Мог сказать и по-другому. Вроде того: мол, место, тебе известное, место, где, встречались, или что-нибудь подобное. И такое место действительно существовало. И находилось довольно близко к тому, где сторожевые ребятки увидали беглянку. Но место – не главное: где было, там уж нет. А главное – что тот, кто похитил девушку – не коробейник, нет – скорее всего, знал о горечи нашей разлуки. Кто мог знать это?
        - Вспоминай, Аликеле, - подтолкнул меня Никелика, - кому ты мог проговориться или намекнуть?
        - Никому не мог, брат…, - уронил я голову на руки,- ни единым словом. Подслушал если кто – мы с Осипом кое-что толковали….
      Стали вспоминать, где толковали – что ж, вспомнили. Что за люди могли за дверью постоять, поинтересоваться – тоже вспомнили. В дальнейшем съездили, проверили.
     Вот ещё что мне пришло в голову: как проведала Дара о моей беде? Скорее всего, бабьим чутьём угадала. Оно конечно, а все ж…. Значит, у неё поспрашивать бы надо. Только не мне – Осипу: притворится пусть, де, не знает ничего. Ему скажет, если не наврёт.
        - И вот ещё, ребята…, - в довершении сказал Никелика, - про Аликелу могли вообще ничего не знать. Потому как даже меня при взгяде на девочку мысль посещала, что она всё время ждёт кого-то, и, явно, не братца с ярмарки. Кто-то мог догадаться и преподнести ей царевича-королевича. Кто? Кто был у нас из чужих в последнее время? Странники убогие? Кому-то болтнули? Какой дорогою ушли? Найти же можно. Ещё. Следов мы не нашли на земле. Девчонку же – скрутить-утащить надо, девчонка ж бьётся…. Значит, не билась, не кричала: разъезды не слыхали. Что же? Убили-закопали? Земля была бы тронута…. Можно ещё поискать….  Рот зажали-закрутили? Оглушили? Значит, было, чем закручивать, и не в одиночку. А разъездам бы попались? Головой же ответили бы. Кому за девку головы не жалко? Очень лихие люди! Неслучайные люди!
     Вот Никелика нам всё это высказал. А мы ещё сами дополнили. Рассуждения таковы были.
    Кто мог головой рискнуть за Полактию, Габрикову дочку? Неистовый Кесрика? Что ж. Мог.
    Про меня он не знал, но понимал, поди, что не его красавица высматривает на горизонте. Сдох бы от ревности. Только вот, сдыхая от ревности – пошёл бы он на это?
        - Я найду его,- уверил нас Осип, - я знаю, где его искать. Если он там – вины его нет.
        - А с дядей она не могла уехать? - неожиданно высказался Северика,- сама, добровольно. На меня у неё могла остаться обида, с Аликелой так или иначе разлука. Только зачем выманивать её, и почему не сделать это открыто?
        - Да, не по-людски, - согласился Осип, - но ведь в дальнейшем ещё могут прислать весточку, повиниться. А Ликельяну было б способнее у дяди с ней встретиться – сюда-то ему путь заказан….
        - Я ж вот приехал! - возразил я. - Не могла она меня не дождаться…, - а у самого от слов Осики взыграла надежда. Ожил я. Силы появились. И вдохновение пришло!
     Как я ухватился за эту, в общем-то, зыбкую мысль! Ну, не дождалась – так в Лочи позовёт, я и сам рвану туда раньше. Решилась ехать внезапно – что ж, мало ль как созревают решенья, как складываются обстоятельства? Накануне Пасхи, когда я вот-вот должен прибыть? Это странно, но опять же – какой вышел случай…. Обещанья – это только обещанья, а она могла найти для встречи со мной лучшие возможности. Пока не навещу дядю, всё буду надеяться. Эта мысль показалась моим братьям  очень сомнительной, но из сострадания ко мне и Северике они не спорили.
     Ещё один человек попал у них под подозрение, а именно положивший глаз на Полактию старый висельник Раклика.
    Я сразу отмёл его. Я же знал, что неделю назад оставил его в Засте, и он не мог появиться у Гназдов раньше меня.
        - Есть подручные, - напомнил Осика.
        - Такое дело, - возразил я, - юнцам неоперённым не доверишь – больно опасно: а ну, как попадутся! Растика у него сейчас в  Тарасском деле крутится, и вряд ли выкрутился до сего дня. Да и поостережётся Раклика: знает, что первый под подозрение попадёт – предупреждал я его.
      Никелика согласился со мной:
         - Не пойдёт Раклика против Гназдов: больно дорожит союзом. А уж ради девчонки голову подставлять…,- он иронично присвистнул.
        - Впрочем, - добавил он, - почему бы и его не проверить?
     Почему бы, в самом деле. Всё проверить надо.
     И принялись мы проверять. Частью молодым ребятам поручили, частью на себя возложили.
    До дяди было далеко, и – как ни не терпелось мне туда попасть - начинать следовало с ближайшего и быстроисполнимого, дабы дать поискам больше сведений.
    Этим и занимались. Всё и всех объездили. Прежде всего, выяснилось, что незадачливый жених Кесрика уже полгода почти безвылазно обретается в известном Осике месте. Узнав о постигшем нас несчастье, бедолага одновременно впал в тоску и пришёл в бешенство.
    Он наговорил своему лучшему другу кучу неприятных вещей, самыми лестными из которых были обвинения в беспечности, глупости и лени, а также торжественные уверения, что если бы его, Кесрику, не выперли из крепости, этого бы не случилось.
    После криков, зубовного скрежета, бросаний, метаний и прыжков Кесрика очень быстро оседлал лошадь, чмокнул в нарумяненную щёчку немолодую хозяйку и отправился вместе с Осикой, наплевав на оставшиеся дела и на ходу приставая к дружку про подробности событий.
   Что было делать Осике? Меньше всего ему хотелось подставлять под нож родного брата. А значит, моя фигура не должна была мелькать в его рассказе - вообще.
   Пришлось очень ограничиться, что, конечно, снизило пользу делу. Но, тем не менее, Кесрика схватился за розыски со всем пылом и рвением.
   И, надо сказать, его скорым действиям можно было позавидовать. Он очень тщательно и дотошно проверил местопребывание некоторых Руженов, в том числе Растики, в четверг предпасхальной седмицы, когда пропала девушка. Ружены были безупречны. Вместе с Северикой он произвёл тонкую и деликатную разведку в Бетевском дворе. Они прогостили у Руженов два дня. Их принимали, как дорогих гостей, не стесняли в передвижениях, и при этом щедрых и предупредительных хозяев при всём пристрастии нельзя было заподозрить.
    Да я и не сомневался в непричастности их. Даже и не поехал к ним. Я в другую сторону вырвался – к далёкому дяде.
    Не сразу оно вышло. То странников искали, то людей расспрашивали – да и весточки ждали всё – должен же дядя, если приложил руку, человечность проявить.
   Дядя явно не спешил. Ну, что ж? Через посторонних ненадёжно вести посылать.
  Один из ребят Гназдовских высказал совсем уж дьявольскую мысль:
        - А ну,- говорит, - как дядя ваш никакой и не дядя, а личность злодейская, девицу продать мог. Вы ж его толком не знаете, плохо помните. Явился невесть откуда, очаровал вас россказнями. Пытался девку лестью залучить, не вышло – хитростью заманил!
      Направление мыслей у молодца определило то, что дядя – не Гназд.
      Но после такого высказывания уж не мог я более вытерпеть и полетел в дядины края.
     Очень я плохо представлял себе, что это за края такие. Не было у меня там ни дел завязанных, ни знакомых добрых, ни ночлегов надёжных, ни вдов одиноких. Всё, что я знал о той стороне – всё было из дядиных рассказов.
     Но всё ведь имеет начало. А как постигается новое - неведомое? Вот – пускаешься в путь и строишь, что необходимо: и дороги торИшь, и берлоги корИшь. Вот и поглядим, что за медведи в тех берлогах, и покорны ли медведицы.
     Из медведиц за две недели пути проявила покорность только одна. Прочие взрыкивали, но при этом кокетливо посверкивали глазками.
    Я не торопил их. Запомнил только, какая вероятней, к кому при случае стоит стукнуться – ведь кто знает, как случится: может, занесёт ещё нелёгкая.
     По дороге присматривался к народу, к делам их и занятиям. Опять же, кто знает – может, промысел какой тут перепадёт.
     Я привычно о деле думал. Я не умирал – всё ещё блистала впереди надежда. Не умирал – упрямым да вёртким был, пока Лочи эти разыскивал. Не умирал, когда в передряги попадал, от лихих людей едва уходил, голодал, под дождём у тлеющих костров ночевал.
     А умер я – когда добрался до цели.
     Когда, потасканный и замученный, в погожий и радостный день достиг я долгожданного и впрямь богатого этого села, в его садах и цветах, окружённого широкими зеленеющими нивами, с тучными стадами на раскинувшихся окрест лугах, когда нашёл зажиточный дом Увара Тука, что указали на своём затейливом наречии, которое помнилось мне ещё от жены Габрики, тамошние смуглые, с интересом глядящие, жители, когда на стук мой из тесовых ворот вышел приятно-удивлённый знакомый мне дядя с его царственной осанкой и красивым благородным лицом.
     Он искренне обрадовался мне, хорошо меня запомнил, называл по имени.
     Тут же распорядился баньку истопить, на стол собирать, на ходу расспрашивал о нас, Гназдах. Интересовался, какие заботы привели меня в Лочи.
    Я молчал. Я всё ещё надеялся. Глазами по сторонам шарил: а ну, как выйдет сейчас девочка – откуда ни возьмись, появится. Как в сказке!
    Меня, молчащего, дядя в баньку потащил.
        - Озабочен, вижу, чем-то,- заметил, - приди в себя – захочешь – расскажешь….
    «Он – не знает! – я потрясённо уставился на дядю,- или пока не говорит…. Ждёт вопросов… А, может, скрывает?».
        - Ну, что смотришь? - дядя весело шлёпнул меня веником по голой спине,- ну-ка, давай я тебя попарю с дороги! Ничего, пар костей не ломит – сейчас молодцом будешь! Отощал, смотрю…. Вот попарю – и за стол….
     Я покорно дал себя выпарить, в смутном тумане оделся и к столу подсел. Дядя хлопотливо подал мне ложку:
        - Ну, ешь – потом поговорим!
     Это обещание ещё поддерживало меня. Будучи голодным, как чёрт, я сожрал всё, что стояло передо мной, и пробормотал под конец благодарность.
        - Дай бог тебе здоровья, - благодушно ответил дядя, - что ж? теперь и побеседовать можно. Выкладывай, что за печаль у тебя….
      Я всё ловил его взгляд, пытаясь прочесть недоговорённость.
      Не было недоговорённости. Дядя смотрел на меня простым искренним взглядом.
        - Дядя Увар, - решившись, неожиданно сказал я, - скажи мне, почему ты не спрашиваешь о Лаке, племяннице твоей?
      У дяди дёрнулась голова. Он спросил ошеломлённо:
        - Как не спрашиваю? О ней, прежде всего, и спрашиваю! Заодно и о других, конечно….
     Я сглотнул ком в горле:
        - Скажи, дядя – ты не предпринимал каких-либо действий – перед Пасхой – что бы ещё раз предложить Лаке переехать к тебе?
      Напряжённо глядя на меня, дядя тихо проговорил:
        - Нет. Как вернулся полгода назад домой – с тех пор не выезжал….
        - То есть, ты ничего не знаешь о ней?
        - Ничего….
      Мы оба пристально и задавленно глядели друг другу в глаза. Дядя не выдержал. Лицо его сморщилось. Задохнувшись, он коротко взрыдал:
        - Не мучай же! Что случилось!
      И вот тогда, при этом взрыде, – я умер.
      То есть руки-ноги-то у меня остались и даже ловко действовали. И глаза чётко видели и ничего не пропускали. И уши звук воспринимали – и очень внимательно. И язык не онемел – во рту болтался, работал. Я, ничего не тая и старика не щадя, изложил ему все события – просто, сухо, коротко. Просто события – без отношений и чувств. Сказал, что девушка ждала меня, и кто-то воспользовался этим. Сказал, что было одно из предположений, будто Лака могла передумать и переселиться в Лочи, а весточка её по каким-либо причинам не дошла до нас. И теперь выяснилось, что предположение это оказалось неверным. Вот, собственно, всё.
      Да, это было всё. Дальше неинтересно. Бессмысленно.
     Дядя выжил, хоть и боялись что умрёт: крепко прихватило старика. Только Туки тоже крепкими оказались. Умели, умирая, врага поражать – как и Гназды.
    Присоединил дядя свои оставшиеся силы к общим поискам. Я покинул его в Лочи, как только убедился, что выживет. Выздоровления не стал дожидаться. Отправился в дальнейший розыск.
    Земля Гназдова ответов нам не давала. Ни могилы, ни следов никаких. Свидетелей не нашлось. Ревнивой дурой Дара оказалась, ничего не знала. Оставалось объезжать сомнительные заведения. По свету этих греховных мест было более чем достаточно. Ребятки очень воздерживались, за что им честь и хвала. Правильно – не хватало к Гназдам заразу притащить! Мне же было всё равно.
    Да когда у бабы чего и выведаешь, как ни в постели…. Но как-то пронесло меня.
    Постепенно мы поняли: очень мало вероятно, что Лака жива. Никелика и Северика скоро к семьям вернулись. У них были обязанности. Мы с Кесрикой искать продолжали, но – почти не надеясь. Осика помогал нам. Постепенно вернулись молодые Гназды. Уже через год розыски вели только мы трое, заодно справляя купеческие дела. Ещё через год – остался я один.
     Я похоронил вторую Меланию. Жизнь обошла меня стороной. Мы опять брели рука об руку со смертью. Что ж? Я привык уже….
     Не давал я больше никаких обетов, не стерёг могил…. Только и осталось мне плутать по свету и ещё слабо и болезненно на что-то надеяться. Чего уж? Я осознавал, что был виноват в собственном несчастье и нёс за это наказанье. Мысли о наказании несколько унимали боль. Временами я вспоминал то светлое раннее утро и голос Ангела. Он звучал у меня в ушах, и я понимал, за что наказан прежде всего…. Я пренебрёг им. Стало быть, должен терпеть. Я терпел.
      Купецкие дела текли сами собой. Я исполнял их добросовестно и по привычке. Привычка – как костыль – поддерживает человека.
     Я опять почти не жил дома. Не то, что б не мог в свой дом войти, как раньше – нет, теперь мог, теперь мне всё равно было – а просто – зачем? Что мне там делать?
     Ночевал у себя, когда домой прибивало, что б только Осике не мешаться. На третий год после несчастья Осика с Кесрикой оба внезапно женились. В один день. На сёстрах-погодках.
      Событие это слегка позабавило всю крепость. Уж не знаю, по сердцу пришлись им две сестрички или по какому другому мерилу…. Не решался брат говорить со мной о своём. А я не настаивал. Да меня и не было никогда, что б поговорить. Я всегда в дороге – такая уж у меня жизнь.
    Давно помирился я с Дарою, чья красота пошла на убыль. Я заметил это однажды поутру - и загрустил, понимая, что уходит жизнь, как песок, сквозь пальцы, и нет ей возврата.
    Да что Дара – раз после бани чесал голову перед зеркалом – смотрю – первым снежком припорошило мою солому.
    А тут ещё мать после свадьбы Осипа о моей размечталась – и поговорить-то старушке больше не о чем! И вот сыпет пустое!
     Надоело мне, говорю:
        - Как хочешь, так и делай, мать! Мне всё равно! Меня дома не бывает!
     Казну из поездки привезёшь – мать не тратит, на свадьбу откладывает. А я из последнего своего путешествия на все деньги хорошую кобылу купил. Для моей жизни лошади всего нужней.
      Как-то тороку у седла разбирал. Освободил суму – в руках тугой свёрток оказался. Из Булхерской земли, из Скрыны. Так скрутило меня – еле перемогся. Отдышался, отдал матери:
        - Спрячь,- говорю,- мать. Сохрани, но никогда мне не показывай. И никому не показывай. Пусть вечно лежит.
     Такая вот жизнь шла у меня.
     Так прошло три года. И вышел мой срок. Отслужили мы литию на могилке Мелании, и простился я с ней.
     Что ж? Худо ли – бедно ли, да с грехом пополам, а выдержал я свой обет – перед людьми, во всяком случае. И с чем остался? У сверстников моих сыновья-молодцы, дочки-невесты, а я – сам сед – под сорок лет – один, как пест, бобыль бобылём.
    И вот стали кумушки на завалинках одна другую при виде меня локтями подталкивать да шептаться. И вот подсела раз ко мне родная матушка и завела такой разговор:
        - Что ж ты, мил-сокол, всё один да один? Пора б тебе уж и о детках подумать. Вот у Хартики дочка ничего. У Таржики – ну, может, неказиста, а добрая, работящая, послушная – и приданное славное…. А вот у Патики старшая – уж куда как в поре! Как будто тебя только и ждёт!
     Я усмехнулся:
        - Это Зинда, что ль?
     Что ж? подумал про себя – Зинда – так Зинда…. Какая разница? Девка здоровая, грубоватая, но яркая…. А что зубаста слегка – так ведь и Дара зубаста, а ничего – который год с ней ладим….
        - Да мне девку, - говорю, - как-то ни к лицу. Я ж не парень. Мне бы вдовушку приличней.
        - Так вдовушки, - мать мне, - все с детками. Что ж тебе чужих-то растить? Тебе своих надо! А которые без деток – те ещё боязней…. Как бы опять бездетным не остаться….
    И стали такие беседы повторяться всё чаще. И сам я стал прикидывать, глядя на вдов и девок – подумывать о невесте.
    Невесты закружились вокруг меня весенним хороводом. Я ничего жених-то был: пусть в возрасте – а самостоятельный, добычливый, с достатком.
    С достатку этого, понятно, перепадало девицам крошева. Как птички-синички на посыпанное зерно, слетались они ко мне пёстрой стайкой. Попрыгивали-поклёвывали – перебирали серьги-бусы. Посвистывали-пересмеивались – шутили-дразнили.
    Я всегда любил девичий круг. Молодым всё вокруг да около околачивался. Вечно забота у меня была: денег раздобыть да привлекалки им купить. В то время особой дерзости во мне не было. Тютелька в тютельку её хватало, что бы эти куколки подходили ко мне. Они и подходили, какие не робкие. Болтали-хохотали, подарки хватали, кокетством отдаривали – светленькие, тёмненькие, худенькие, полненькие, весёлые, туманные, озорные, скромные. Всякие. Всем был рад! Все нравились!
    Однажды подошла Меланья…. Самая последняя. А у меня за пазухой  одни только бусы остались. Гранёного стекла. Дешёвые. Голубые. И голубые эти бусы я ей не в ладони положил – сам прямо на шею надел. В счёт отдарка. Нежная, белая, высокая шея была. Как у лебеди. Вспыхнули бусы на ней всеми гранями – и так же вспыхнули голубые её глаза. Лучистой улыбкой, как у Ангела. Я как глянул – дар речи потерял. Как дурак стою – глаз отвести не могу. А над нами купол неба сияет голубой. И только крыльев не хватает…. И сломалась моя жизнь, как сухая ветка о высокое колено о девичье….
      Девичий хоровод-то – вот он - опять вокруг. Хохоты-смехи, забавы молодые – а сам не молод, сердце не весело, не легко на душе, не согревают шутки да улыбки. Ребята желторотые тут к месту…. А мне не к лицу хороводить…. Две смерти у меня за спиной. И в сознании своём наложил я тягчайший запрет – оковы железные, засовы кованые – на обе смерти.
     Нельзя мне о них думать. Прочь гнать надобно. А особливо – ту, вторую смерть, тот ржавый от крови засов, которого и касаться нельзя.
    Нельзя касаться, Аликеле, дабы не возникало искушение смазать его маслом и ненароком отомкнуть….
     И тогда – тогда задохнёшься, и лопнет в груди глупое твоё сердце, а без сердца… куда ж? Не живут без сердца люди – уж так Богом устроены. Бреди по жизни дальше, Аликеле. Можно жить и дышать – и не позволять себе думать: представлять участь, что постигла твою Лаку.
    Северика смирился с потерей сестры, никогда о ней сам не заговаривал и поспешно уходил, если кто ненароком вспомнит. При нём старались не поминать. Это при мне поминали…. Никто ж не знал. Давай, Аликеле! Води хороводы!
    Прежней, закадычной, доверительной дружбы у нас с Северьяном, конечно, не было, но близкими людьми мы остались – слишком многое нас связывало. Мы продолжали помогать и выручать друг друга – и друг в друге нуждались. Опять я стал к Северике нет-нет, да ходить, и, как в былые времена, возобновилась тропа в угол обоих дворов, - дорога дружбы, как кто-то шутя назвал её.
     Однажды я сказал Северике, что намерен жениться. Он одобрил. Решение это было разумное, правильное, и не было причин медлить. В самом деле, что делать немолодому бобылю, как ни жениться. До самой смерти одному мыкаться? И всё же я тянул и всячески откладывал эту самую женитьбу. Мать с сёстрами тормошили меня, и друг пожимал плечами. А я всё не мог невесту выбрать.
     Я обхаживал девиц, и меня не покидало чувство, что я выбираю лучшую кобылу в табуне.
     И так дотянул я до Пасхи. Дороги просохли, потеплело, и я оседлал коня в путь.
     Мать только руками всплеснула:
        - А женитьба-то?
        - Не печалься, матушка,- сказал я ей, - закончу я дела, улажу всё напоследок, и к Покрову – вот точно! – женюсь. Обещаю!
     Уговорился я с Северикой обо всём, и погожим утром пустился в дорогу.

     И вот опять я в пути. Опять впереди дорога, опять бубновые хлопоты, и мне незачем рваться домой. Мне нужно в Гражу. Что ж, стелись прямей и глаже, стезя, под копыта моей лошади. Будь благополучен ты, дальний путь!
...................................................................
 
 
 
 

Страница сгенерирована за   0,105  секунд