Псевдоним:

Пароль:

 
на главную страницу
 
 
 
 
 




No news is good news :)
 
 
Словари русского языка

www.gramota.ru
 
 
Наши друзья
 
грамота.ру
POSIX.ru -
За свободный POSIX'ивизм
 
Сайт КАТОГИ :)
 
литературный блог
 
 
 
 
 
 
сервис по мониторингу, проверке, анализу работоспособности и доступности сайта
 
 
 
 
 
Телепортация
к началу страницы
 
 

Татьяна Ст

 
 
 
/В то светлое раннее утро.../ продолжение (9) "Огни и воды"
 
 
 
  ....................................................................
И вот опять я в пути. Опять впереди дорога, опять бубновые хлопоты, и мне незачем рваться домой. Мне нужно в Гражу. Что ж, стелись прямей и глаже, стезя, под копыта моей лошади. Будь благополучен ты, дальний путь!

     Двинулся обычным я путём, наиболее частым, на запад. За день преодолел привычное расстояние, к закату, как водится, в Крочу прибыл. Понятно, к Даре заглянул.
     Теперь я был её самым частым гостем. Хоть померкла бабёнка, но ещё горячилась. Чем жила, на что надеялась? Видно, на меня, побитого.
     Замуж так и не вышла. Я её не обижал. И она меня под печкой не клала. Так же, как десять лет назад, на шею кидалась.
     А однажды, озабоченно хмурясь, вдруг ляпнула:
        - И когда ж я, наконец, разлюблю тебя?! Сколько лет уж пытаюсь! Чего только ни делала! И клином клин не вышибла! Кого только ни подпускала к себе – никто тебя выбить не может!
     Вот и понимай бабу! Это после всех её сапог!

     Как и обычно, на этот раз приветила она меня наилучшим образом. Оказался я вымыт, накормлен, ухожен, уложен и даже слегка постиран. Дара – она быстрая, ловкая. Мужиков обслуживать навострилась. Всё успеет и в постель не опоздает.
        - Дару,- сказал я ей с грустью, в минуту нежности,- вероятно, мне придётся жениться. Скоро мы с тобой расстанемся.
     Она загадочно улыбнулась:
        - Жениться? Что ж, женись…. А случай будет – заглядывай…,- она многозначительно вскинула бровь,- твоя жена мне не помеха! Помеха в прошлом….
     Я изумился:
        - Откуда ты знаешь?
     Она засмеялась:
        - А догадливая!
     Это мне всегда в ней нравилось. Непредсказуемость. Звонкое бесстрашие.
     С ней было весело. Забавно, беспечно.
     Иная баба такую слякоть разведёт – хочется плюнуть и сбежать. А тут – лукаво, хищно, интересно! Возбуждающе увлекательно! Как сабельный поединок.
     Но недолго. Расставался я с ней без печали.
     Я прикинул в уме, вообразил себя женатым на ней - и содрогнулся от ужаса.
     И мысленно исключил из числа невест Зинду, дочку Патики. А заодно к ней и ещё трёх.

    Итак, забыл я на время хороводы и жениховство своё и, оказавшись, в конце концов, в Граже, принялся за устройство купецких дел.
    Более-менее оглядевшись, неожиданно узнал я об оказии, открывавшей для меня большие возможности. И взвился вьюном я – нельзя было пропустить такое! Уж больно соблазнительно, больно заманчиво! Стоило потрудиться! Ну и ринулся в труды. Тут деньги понадобились. Полетел я долги получать да самому одалживать. Все дороги были дальними, время торопило. Тут чего рассказывать – суета одна….
    Только пришлась мне раз дорога мимо Вяти, мимо Чёрной Рочи. А там дальше – если всё лесами – Бетев. Бетевский двор. Я и думаю – чего мучаюсь? Десять вёрст до стана Руженов. Это же выход, когда время поджимает. А уж с Руженами мы рассчитаемся.
     И пустил я коня лесной тропой.
     Про убежище это мало кто знал, но Гназды знали. Ружены, как и Гназды, держались настороже, и даже ещё бережней. Ребятки их шустрей нашего лесами гуляли да удел соблюдали. И потому не удивился я, когда ещё наполпути до Бетева из ельника выступил мне навстречу вооружённый Ригорика.
    Мы поздоровались, он расспросил меня, чем обязаны Ружены моему появлению. Я, не таясь, поведал. С Руженами у нас так, без пряток. Я спокойно себя чувствовал в их землях.
     Собственно, земля эта всегда считалась землёй князя Ковленского, да только людям князя дорога сюда была заказана. В этой земле ещё дедом Руженом захвачен был старый замок Бетев, принадлежащий некогда роду Ковленских, славному в прошлом, ныне ослабевшему. И уделы этого рода раздирали по кускам лихие люди.
     Вот в этот замок Бетев и держал я путь.
     Простившись с Ригорикой, следовал я далее, и мрачный Бетев показался, наконец, за столетними елями. Чёрный, из просмолённых брёвен сложенный замок….
     Бывал я там не раз, но до конца не знал всех его башен и переходов. Куда-то в необозримую глубину уходили его неведомые погреба, ввысь взлетали закрученные лестницы. Ружены не стесняли Гназдов, когда те гостили у них, но ведь сам всего не обойдёшь, да и нужды нет.
     Держали там служанок и невольниц, которым из замка ходу не было. И вот что странно – не женились Ружены и не имели детей. Что-то было такое, о чём Ружены помалкивали: почему-то последние поколения Руженов перестали заботиться о наследниках.
    Я приближался к замку. Издалека меня заметили, узнали и опустили мост. Замок был укреплён, как положено.
    Окружал его ров с водой: в бытность ближнюю речку сюда подвели.
    За рвом возвышался неприступный частокол с бревенчатыми башнями по углам. Поверху смоляных брёвен виднелись бойницы.
    Я въехал на мост, с любопытством  их оглядывая. Да. Такую крепость нахрапом не взять. Твердыня – так твердыня! Уважать приходится…. При въезде шапку снимать!
    Но - можно поджечь, - мелькнула мысль. Подумал так и чуть не засмеялся: придёт же в голову….
    Тут же, встреченный в воротах Ражикой, переключил я всё внимание на гостеприимный замок, на отдых, на угощенье. Спешился во дворе, поклонился хозяевам: «Принимайте гостя, молодцы!». Лошадь мою приняли заботливые руки Ромники, а два других Ружена – Рубеника и Родика – с почтением и всяческими любезностями препроводили меня в дом.
    Меж тем баньку истопили. Помылся я, утёрся, за стол сел. Рубеника с Родикой меня угощают. Время от времени Ражика то появится, то исчезнет. Ромника то и дело мелькает. Прочих что-то не видно. Знать, по делам разошлись-разъехались. Ражика с Ромникой потом к нам подсели. Сидим, едим, разговариваем. О том – о сём. Только ведь мне Раклику надо: дела без него не делаются.
    Я и спрашиваю: «Где ж старшой-то?». И вдруг вижу – все четверо едва заметно глазами повели – вроде, как переглянулись. Не открыто, а всё ж….
   Это меня озадачило: «Чего,- думаю, - они так забеспокоились?».
   Стал повнимательнее. Приглядываюсь.
   А они всё угощают, всё подкладывают да подливают мне.
         - Дома он, дома, - говорят, – погоди, придёт сейчас, позвал его Ромника.
   Беспечно так говорят, как будто не переглядывались. И в глаза мне глядят спокойно и прямо – не избегают взгляда. «Ладно,- думаю,- может, показалось…».
   Ражика взялся поторопить хозяина:
         - Напомню вдругорядь…. Задремал, поди, дядька….
   А Рубеника, Родика и Ромника всё привечают гостя. Разговоры умиротворённые, приятельские, доверительные. А там – гляжу – девок своих позвали. Те ко мне, гостю, подсели – одна слева, другая справа. Ножка на ножку: «Ля-ля. Ля-ля…». Я приласкал обеих, на мужиков вопросительно посматриваю. Те – ничего. Будто не замечают. А я – диву даюсь. Сколько помню – к девкам своим Ружены были ревнивы.
   Тут Рубеника хлопнул в ладоши: «Эй! Станцуй!». Сейчас же одна девка – на мысочек да на каблучок, руки взвились, подол взлетел – пошла выделываться! Другая ей  давай подыгрывать – как по волшебству, лютня в руках её возникла. И вот она, изящными-то пальчиками, да на этой-то на лютне – всё рулады-переборы – и ну их из струн звонких выщипывать! Тут и третья девка из дверей появилась – молоденькая девчонка. Танцевать – не танцует, а стоит – на месте попрыгивает, в ладоши похлопывает, на меня поглядывает и глазками блестит. Все три – красотки, все предо мной вьются-стелятся, угодить норовят.
   Я всё это наблюдаю, сижу себе развалясь-расслабившись – и чувствую – тревожно мне. А что тревожно – не разберу.
   Вот не нравится мне всё происходящее. Не нравится, что девки разыгрались-расплясались, что Раклики всё нет….
   За столом со мной три предупредительных молодца – а я чую, что я им – ну, кость поперёк горла! А делать нечего: гость есть гость. И мне надлежит как гостю быть, и им как хозяевам. Что ж – как должно, так и было.
   Пока красотки играли да плясали, другие, постарше, уже подвядшие – со стола убрали, ранние яблоки на блюде подали. Всё исполнили – Рубеника махнул им рукой: «Сгиньте!». Они враз исчезли. А появился в дверях – запахнувшись в полосатый турецкий халат, с широчайшей хозяйской улыбкой и радушными жестами – не кто иной, как долгожданный Раклика. И сходу разразился приветственной речью. Я отвечал ему крайне любезно и радостно, тем более что и вправду был очень рад ему. Наконец-то, думаю, от плясок и масок к делу перейдём.
     Раклика спокойно по-домашнему уселся рядом со мной, дружески по плечу меня похлопал, взял яблоко, звонко хрустнул. Зубы у него были – только кусайся! Все наподбор, как в двадцать лет. Но потемневшие, прокуренные. Вот он яблоком – хруст-хруст!
        - Ну, давай, - сквозь этот хруст промычал, - что за дела?
    Я ещё раз изложил ему то, что уже рассказывал ребяткам его.
       - Я вошёл в это дело, - говорю, - словом заручился, тут и тебе навар будет. Поладим?
    Раклика продолжал грызть яблоко. Глаза его задумчиво затуманились, в окно уставились. Он с сомнением покачал головой:
        - А ну как развалится?
   Я хмыкнул:
        - У тебя это что – последние гроши?
        - Ты чем заручился? - спросил он, помолчав.
   Я живо изложил ему своё положение, сказал, что Коши от меня сейчас зависят и должны мне, что я давно знаю Здагов как честнейших людей. Раклика едва заметно фыркнул и ухватил с блюда второе яблоко. С сомнением головой покачал:
        - Я бы поостерёгся.
        - Напрасно! - заспорил я, - могу голову заложить. Поверь – я знаю, что говорю!
   Это была единственная наша размолвка. Я понимал Раклику: он искал надёжного союзника. Что ж? Это вполне разумно. Но я знал, что я прав. Просто - знал.
    Я много лет истирал лошадиные подковы в дальних дорогах – и чутьё не подводило меня. Я почувствовал – и вошёл в дело. И я знаю, что поступаю верно. Я ничего не стал объяснять Раклике. Только сослался на былые годы и удачу, что сопутствовала мне.
   Раклика верил в удачу. Усмехнулся. Привычным движением потеребил неотъемлемую свою серьгу в левом ухе, как делал это всегда, когда колебался. Задумчиво глядя в пространство, откинулся на подушку за спиной. Атласный халат его распахнулся, обнажив заросшую грудь. Пахнуло мускусом.
   Уловив пикантный аромат, я вдруг подумал: «А с чего он голый среди бела дня? Спать – не заспанный, мыться – больно душистый. С девкой, что ль, занимался?». И опять мне это почему-то не понравилось. Хотя раньше я никогда его в этом не порицал и находил всё естественным. Существуют же на свете наложницы, и что делать богатому человеку, как ни пользоваться ими?
    Внимание моё переключилось на красавиц вокруг. Пока Раклика размышлял о выгодах и невыгодах предприятия, я тормошил девку, что вновь подсела ко мне. Ружены по-прежнему не возражали. «Интересно, до какого предела они будут не возражать?»,- подумалось мне. Я простодушно спросил Раклику:
        - Сколько их у вас – куколок таких?
    Его лицо почему-то напряглось, чуть помолчав, он сдержано ответил:
        - Да вот – все три перед тобой. Вроде, хватает, а много баб в доме – голова заболит. Изнашиваются – в работу их, новых берём. Ну, бывает - и прежние годятся – безрыбье если.
    Я, смеясь, напомнил ему, как лет пятнадцать назад и та была красавицей, и другая…. А в работах были такие-то и такие-то – с ними-то как?
        - Да тех, - говорит, - похоронили давно. Одна осталась – бабка на чёрной работе.
        - А Минодору чего не покажешь? Она-то – не в работе?
        - Нет, Минда в чести! В особом чине! Но для гостей уж не пляшет – потому тебе и не вывел. Да и прихворнула сейчас, никуда не годится. И смотреть уж не на что. Мастерство только….
     Я оглядел трёх красавиц. К слову полюбопытствовал:
        - А чего они не рожают у вас?
    Раклика удивлённо уставился на меня:
        - Так ведь девки же? На что ж это?
        - Ваши ведь девки! Вы не женитесь, гуртом живёте…. Какая вам разница, от кого – всё равно от вас, от Руженов…. Состаритесь - кто поддерживать будет? На кого хоромину свою оставите?
   Он вздохнул:
        - Аликеле! Ружены, в отличие от Гназдов, живут не на своей земле.
   Я пожал плечами:
        - Твой отец так не считал….
  Раклика стал ещё сдержанней:
        - Другие времена были, Аликеле. Мы стали осторожнее.
        - Настолько, что бы не иметь потомства?
        - Ну, зачем же так? Волею случая, одного моего сына ты знаешь. Того, что живёт с матерью в Баже. Станет постарше, возмужает – возьму к себе. Суди сам….

     Да, я знал его сына. Я видел этого юношу, когда случайно заехал в местечко под названием Баж и на пороге одного дома вдруг увидел Раклику Ружена – вот уж тесен мир!
    Раклику провожал подросток и, прощаясь, называл отцом.
    Я хорошо расслышал это – сказанное преданно, взволнованно, счастливым мальчишеским голосом. Раклика взглянул на него с нежностью, потом перевёл взгляд - и увидел меня. Лицо его окаменело.
   Отступать мне было некуда, я самым обычным манером поздоровался с Ракликой, а заодно и с его сыном. Таким образом, мы оказались знакомы. Мальчика звали Прошика. Я был представлен ему как Гназд и товарищ отца.

         Итак, я имел сведения, вовсе мне не предназначавшиеся.
   Это могло оказаться для меня и козырем, и могилой. Но я был Гназдом. А Ружены всегда считались с Гназдами. Оба рода деликатно блюли интересы друг друга.
   А потому меж нами не произошло баталий. Просто Гназды узнали, что в Баже у Ружена Ираклия живёт сын.
   И, судя по оброненной Ракликой фразе, такой сын у него не один. Похоже, род Руженов начинал рассыпаться, как горох, по миру. И духовное наследие старого разбойника вполне могло размыться по далям и весям.
      Размышляя таким образом, я всё пожимал Руженовскую девку, как вдруг мне в голову ударила не менее интересная мысль. Ну, хорошо – пляшущие девки, дети от бывших возлюбленных, постаревшая и больная Минда – но сам-то Раклика… с ним-то что сейчас? Он-то как  живёт? Откуда он, осторожный и вальяжный, столь запоздало явился ко мне.
     Я прикинул в уме, поперебрасывал эту мысль с руки на руку и, наконец, придумал, как поинтересоваться.
     Но лишь только раскрыл я рот - Раклика, всё это время нет-нет да поглядывающий на меня, доверительно положил мне руку на плечо:
        - Буду откровенен, Аликеле, - сказал он, дружелюбно кивнув, - я поначалу скрыл от тебя…. В нашем доме есть ещё наложница. Мне не хотелось говорить, но и не хочу тебя обманывать. Видишь ли, эта наложница – моя. Только моя! Я никому её не показываю, никого к ней не допускаю. Вот - на старости лет позволил себе некоторый каприз.
     Его признание не принесло мне облегчения. Камень тревоги продолжал пригнетать душу.
        - Где держишь её? - спросил я как можно беспечнее.
        - Она в верхних покоях. К ней я пускаю только служанку. И, понятно, тебя - не поведу. Сейчас у нас с ней самый мёд – больше ни о чём не спрашивай.
    Я улыбнулся:
        - Если мёд, значит новая забава. Спрашивать не буду. Ты мне о деле ответь.
   Он быстро ответил:
        - Ну, что ж, я подумал, пожалуй, попробую…. Сколько ты хочешь?
   «Надо же…,- с лёгким удивлением отметил я про себя, - вдруг покладистым стал…».
    Не моргнув глазом, я назвал ему число. Он злорадно взглянул на меня и, также, не мигая, протянул раскрытую ладонь: «По рукам!». Мы ударили по рукам. Дело было решено. Раклика в присутствии всех своих дал слово. Утром оговорено было выезжать.
    Я, наконец, успокоился. Но ночью – а я, разумеется, заночевал у них - потянуло меня бродить по переходам и покоям. Лестницы заинтересовали. Не спалось мне почему-то, хотя назавтра много трудов предполагалось. Вот и слонялся, не зная, куда деваться. Всё ходил – оглядывал. Наверх тянуло. В верхних галереях пройтись, на крышу подняться.
    В одном переходе из-под ближайшего свода сбоку вынырнула пылкая тень. Сразу к груди приникла, задела пушистыми волосами, блеснула лукавым глазом, жарко шепнула: «Скучает наш гость? Пойдём, утешу…».
   У меня мелькнула мысль, что Ружены вздумали подкладывать мне своих девок. При их-то разборчивости да обособленности! Что-то уж чересчур гостеприимно!
   Хотя, с другой стороны, почему бы самой девке мной не заинтересоваться? А из-за девки - вздорить с Руженами…!
   Во всяком случае, поначалу я девку сухо отстранил:
        - Ступай себе, красавица. Я не злоупотребляю любезностью хозяев.
   Но девка не отставала. Она всё прижималась ко мне и превозносила мои мужские качества, а уж в её-то женских я ещё днём успел убедиться.
   Девка оказалась вязкой, как смола – я и увяз в ней. Остаток ночи я отработал пахарем на пашне и под утро замертво пал в борозду - хоронить впору!
   Ружены меня еле добудились. Надо было ехать. Раклика принёс мне обещанные деньги.
   Рубеника вызвался сопровождать меня. Я не возражал – вдвоём дело сделать легче. И потом – уж если я поделился с Руженами делом – пусть Ружены помогают мне. И мы с Рубеникой пустились в путь, достигли Гражи и устроили деньги наилучшим образом.
  А дальше мы разошлись. Я двинулся в земли Здагов, а Рубеника устремился в Пошты заручиться поддержкой тамошних купцов. Всё это происходило в начале августа. И лишь наисходе его я, наконец, сбросил с себя бремя забот и, сладко потягиваясь, решил двигать к дому.
   Основная казна моя была вложена в сулящее прибыль предприятие. При себе я, понятно, тоже не гроши оставил, но пробираясь через Конную Площадь в Хлупе, я увидел карюю кобылу.
   Ну, до того хороша! Ну, до того звонко-статна! Куда до такой стати всем моим девкам! И в хозяйстве нужна – давно я искал да поглядывал. А тут и вовремя, и к месту, и другой такой не встретишь, и мужик нуждается-торопится, покладисто торгуется. Судьбы подарок!
   Короче, с мужиком тем мы порубились-поругались, уломал я его – купил! То-то радость! Но, конечно, денег пустяки остались. С двумя лошадьми следую дальше.
   Спокойно еду себе, на белый свет любуюсь, красавицам моргаю: чего не моргнуть-то - раз красавицы…. Ничего мне не предвещало того, что случилось.
     А случилось это в трёх днях пути от родной крепости Гназдов, на северо-запад, в городе Плесне.
     Я задержался в том городе и, думая заночевать, зашёл в корчму где-то на окраине.
     Ну, лошадей куда девать, да ещё таких, как у меня? Я, пока не убедился, что ночлег меня устроит, подозвал мальчишку, что при корчме был – вижу, свой тут, никуда не денется – монету дал ему:
         - Пригляди, - говорю.
     И обнадёжил:
         - Потом добавлю.
      Пока же добавил так:
         - Смотри мне - без шуток! Сейчас выйду.
     Дверь толкнул – зашёл в корчму.
     У меня правило – на новом месте с новыми людьми – лицо всегда повязано. Стало быть, и здесь тоже.
     Вот захожу себе, всё тихо-вежливо – серый, потёртый, незаметный. Зря глаза не мозолю людям - а людей порядком.
     Я подивился: вроде, ничего особенного корчма. С чего такой наплыв? Сел себе в сторонку в тени, осматриваюсь, примечаю.
     Народ, вижу, всякий: и свой, и пришлый, и ближний, и дальний. Голодранцев нет, средний народ, а кое-где попадаются  и солидные, состоятельные. Толпятся, толкуют меж собой – и вроде как ждут чего-то….
   Я голодный был, спросил себе миску похлёбки. Платочек пришлось отстранить. Попозже повязал, как сыт стал. Ничего в полумраке-то….
   Сижу, жую, гляжу по сторонам. Слушаю. А говор стоит такой:
         - За тридевять земель!
         - Из Китая заморского!
         - Хороша?
         - Землетрясение!
         - Молния!
         - Вы чего это, ребята, городите?!
         - Что есть.
         - Обещал, скоро!
         - Чего же ждать?
         - А что б стемнело.
         - Это на что ж?
         - Танцы такие!
         - С огнями!
         - Что?!
         - С огнями?!
         - А не сгорим, мужики?
         - Не сгоришь. Засохнешь.
         - Есть на что посмотреть?
         - Как пламя – вон в плошке горит – вот такая!
         - Да вы что, мужики?! Это ж пожар будет!
    Вот послушал я – послушал, и любопытно мне стало. И остался я поглядеть – не пошёл о ночлеге хлопотать. К мальчишке только вышел, на лошадей взглянул, велел ещё ждать, а сам спрашиваю:
        - Что за диво у вас ожидается?
        - А плясунья искусная! - малый заблестел глазами, возбуждённо стал рассказывать, - ух, и пляшет! Дух захватывает! Во сне всем потом снится! Вон народ-то у нас толпится – никогда такого не было! Хозяин двойные цены вздрючил – как не заметили! С неделю она у нас. Сегодня второй раз выйдет.
        - Ну, вот тебе ещё добавка, - я сунул ему мелочь, - не спи, в оба гляди,  а я погляжу, что за пляски такие….
      И пошёл назад, в корчму.

      За моей спиной угасал закат. В корчме мужики уже шеи вытянули, прислужных девок забыли. Глядят.
     Я нашёл себе место в углу, сел, наблюдаю. Вот рокот голосов пронёсся, вышел сам хозяин. Народу поклонился, сделал призывающий жест:
        - Почтеннейшая публика! - эка щегольнул словечком заморским! А дальше попривычнее:
        - Люди добрые!
    И пошёл патоку лить:
        - Дозвольте преподнести вам диво дивное, чудо чудное, красоты неописуемой, под солнцем не виданной, мастерства непревзойдённого, китайскую царевну из китайских земель!
    С последним звуком его голоса вдруг ударили струны и бубны, и откуда ни возьмись, на середину корчмы стремительно выкатилось что-то крутящее, летящее, блестящее - как искры вокруг рассыпались! Голубой сверкающий вихрь в метели голубых же сверкающих лент. Всё это волчком вертелось и кружилось, так что ничего невозможно было разглядеть.
     Жгучий смерч вертелся всё быстрее и - в момент, когда глаза окружающих перестали что-либо различать, а в головах зашумело - вдруг замер и упал.
     И вижу – не смерч никакой и не вихрь – а  река течёт. Лазурный поток переливается, волнами плещет. Волны набегают – всё чаще и чаще, и – раз! – змея извернулась, кольцом скрутилась – и вдруг птица взвилась! Голубые гибкие руки взметнулись, ворох струящихся лент вдоль них, как перья птичьи, заиграл.
      Взмахнула птица вольными крыльями и взлетела! И полетела! И не было ни у кого вокруг сомненья: и впрямь летит она по воздуху!
     Ахнул народ, гул поднялся! Потеряли люди представление о неяви-яви…. А волшебная птица опять замерла - и мелко-мелко задрожала.
     Задрожали блескучие ленты-перья, заискрился-замерцал в быстром колебании голубой пушистый султан высокого венчика на её голове, трепет прошёлся по крыльям-рукам, по гибкому тонкому стану. Изящная, как у птицы, головка склонилась набок, поникла долу. Танцовщица обернулась лицом в мою сторону, в дрожи распахнув и распластав крылья, и тогда-то и отвела от лица гроздья перьев-лент. И тут я её увидел.
      Что сказать? Видал я танцовщиц. И красавиц видал. И эта была, конечно, очень красивая. И танец восхитителен. И тело гибкое, точёное, с женской прелестью. И лицо нежное, прекрасное….
      Только вот лицо это – было лицом Лаки. Полактии, сестры моего друга, Габрииловой дочки. Вот так-то….
      Я глядел, вцепившись пальцами в край стола, и не верил своим глазам.
      Мог ли я ошибиться? Бывают же похожие люди…. Да, это её лицо. Подкрашенное, нарумяненное. Но её. Глаза раскосо подведены чёрным, что наводило на мысли о Китае. Ей шло.
     Однако лицо лицом, но Лака так не танцевала. Уж я-то помню, как танцевала Лака. Ловко, ладно танцевала – но не так…. Всяко могло, конечно, случиться. Прошло три года. И тут я получил подтверждение своим догадкам.
     Танец кончился. Голубые летящие ленты улеглись. Увенчанная кудрявыми перьями головка опустилась в низком поклоне. Я испугался, что красавица сейчас убежит, и ошибся. Поклонившись, она выпрямилась и разомкнула уста.
     Я понял, что сейчас ей трудно говорить. И всё же неровным и дрогнувшим голосом она медленно и внятно произнесла:
        - Добрые люди! Меня зовут Полактией. Мой отец Габриил. Если вам угодны мои танцы, я взываю к вашей милости: известите по белому свету, что я танцую в городе Плесне, в корчме Китайский Зонтик. Моё имя Полактия! Я танцую в корчме Китайский Зонтик!
     Да. Корчма носила глупейшее название Китайский Зонтик. И танцовщицей в ней была Полактия, дочь Габрики. А у меня в кошеле оставались жалкие гроши.
     Но даже если бы не гроши. Даже если бы в кармане лежала цена двух лошадей. Это всё равно было безбожно мало, что бы выкупить китайскую царевну.
     В голове моей быстро замелькало всё, что я мог бы сделать в моём положении. Я сжал голову руками, сдавил пальцами. У меня не было возможности достать казну в Плесне. Этот город лежал вдали от моих дорог. Я здесь был случайный человек. Да и с хозяином вряд ли сторгуешься – он явно неспроста вложил средства и намерен крепко заработать на китайской царевне. А китайские царевны – они, похоже, дороги! Не знаете ли, добрые люди, почём нынче на рынке китайские царевны?!
     Царевна тем временем голубым переливчатым облаком скрылась за тёмной глухой завесою. Корчма возбуждённо гудела. Я глянул на хозяина – он радостно потирал руки. Я решил проявить осторожность и заручиться его благосклонностью. А когда ты имеешь дело с хозяином корчмы, благосклонность его зарабатывается только одним путём. Я подозвал его, выказывая всяческое уважение:
        - Ты, вижу, проницательный человек и большой знаток красоты и искусства, - заговорил я вкрадчиво-значительно, - умеешь отличить алмаз от подделки, понимаешь толк и в танцах, и в танцовщицах. Я ценю твой вкус – возьми как поощрение, - я повертел в пальцах червонец, - купи красавице гостинец…. Мы ещё потолкуем с тобой….
      Хозяин рассыпался в подобострастных поклонах, трепещущей рукой ловя монету. И тут же, наклонясь к самому уху мне, зачмокал и сладостно забормотал:
        - Ах, господин! Это дочка самого китайского императора! То, что ты видел – лишь ничтожная часть её мастерства, уверяю тебя!
    Хитрые глазки его совсем сузились. Сам он куда более походил на китайца, чем его китайская царевна. Но я не стал подвергать сомнению его слова. Наоборот, протянул с доверительным почтением:
        - Скажи, пожалуйста! Неужели самого китайского императора?! Видно, ты не промах, хозяин! И корчма твоя скоро станет золотой!
    Хозяин расплылся в такой улыбке, точно родился в Китае, и отошёл от меня, осчастливленный и сердцем, и мошной.
     «Боже правый! – взмолился я про себя, стиснув руки, - научи меня, что мне делать! Святый угодниче Божий Николае! Заступись пред Господом за меня, окаянного!».
    Теперь мне было ни до танцев, ни до ночлега. Но я верил в силу и крепость двух моих лошадей. Лишь бы вызволить царевну из корчмы!
    Тьма народу, и выход не близко…. Я встал, пошёл-оглядел оба выхода: один на улицу, другой во двор, где стояли лошади. Недалеко от последних дверей поднималась лестница наверх – я понимал, куда…. И, кажется, другая лестница опускалась где-то возле хозяйской стойки…. Известно - там, наверху, маячит караульный.
    Я вышел к лошадям, зауздал их получше, сказал мальцу: «Жди!». Вернулся на своё место.
    Тут снова расселись музыканты. Опять поплыли чарующие звуки, чарующий танец вступил в свои права.
    Лака выплыла как лебедь – медленно, мягко. Плавно закружилась - с двумя горящими сосудами в каждой руке, из каждого рвалось пламя – и сама вся в огненно-красном. Оказавшись в середине зала, вдруг точно сбросила всю свою плавность. И взметнулась, и взлетела, и заполыхала алыми своими одеждами, и тут началось!
     Язык огня извивался и дрожал, и взмывал ввысь. Проносились и разрезали чёрное закоптелое пространство корчмы огненные росчерки. Живой огонь у Лаки в руках летящим всполыхом своим завершал движенья вёрткого тела. Невозможно было различить, где огонь настоящий, а где - огню подобная – она! Точно воедино слились! Трепет живого огня переходил в трепет огня мнимого, огня вьющихся  одежд. И этот мнимый огонь не особо прикрывал прелести тела. Не могу сказать, что она плясала голой, но и одетой её назвать было нельзя. Наверное, мне это доставило боль, но было не до боли. Я должен был навсегда пресечь все её танцы  - и в этой корчме, и в любой другой. Ведь она во всеуслышание попросила об этом. Я это понял.
    Танец её всё играл, всё переливался. Сидящие мужчины подвинулись, давая место – огненный язык заплясал меж столов, то быстро, крутясь, то дрожа-замирая. Там-сям, легко, летуче! Как занимается кустарник от лесного пожара.
    Вдруг на полыхающее стройное бедро легла пятерня. Такая, знаете ли, мерзкая жирная лапа в золотых перстнях. Пламенный лепесток изящно изогнулся, выскальзывая. В глазах Лаки заметался испуг, на устах – вежливая улыбка. Она что-то тихо сказала, покачала головой и опять полетела в танце. Я, похолодев, перебрался поближе к рукастому мужику.
    Он держался спесиво, одет богато, ярко, неотёсанная рожа выражала недоумение и возмущение.
    Понятно, он подозвал хозяина. Я, будто случайно, пристроился рядом. Хозяин подошёл. Спесивый посетитель потребовал девочку.
    Хозяин закусил тощий ус и рассыпался в угодливых поклонах - однако, нарядному отказал:
        - Ты же видишь, господин – это искусная танцовщица. Её не берут на час.
        - Это почему ещё?!
        - Она не сможет танцевать.
    Нарядный оскорбился:
        - Да ты чего думаешь-то…. Я что? Я ж не покалечу: понимаю, поди….
        - Тем не менее, - твёрдо возразил хозяин,- я не могу так поступать со своей танцовщицей. Всё имеет свою цену. Это слишком дорогая плясунья….
   Заплывшие глазки нарядного понимающе мигнули. Он, не торопясь, развязал кошель:
         - Давай столкуемся, - предложил он хозяину, высыпая груду червонцев, - вот смотри: обычно за красавицу – два-три дают – а я  даю тебе пять…. Нет? Десять! Бери! Мало? Пятнадцать! Двадцать!
       «Никак, рехнулся?»,- зашелестел народ вокруг. А спесивого понесло! Знай, монеты кидает! Вот ведь шлея под хвост ударила дураку! Я, судорожно сглатывая, считал его золото. Что мне оставалось? Только перебить цену. Хозяин заколебался на двадцати пяти:
        - М-м-м… попробуем….
        - Попробуем?! – захохотал вконец зарвавшийся хряк, - что ж это за невольница, которой приказать нельзя?!
        - Ты забываешь, господин, - возразил хозяин, - что это дочь китайского императора….
        - Кого?!
        - Императора…! Она – китайская царевна!
        - Китайская?! - мужик зашёлся рыкающим смехом, - китайских я ещё не пробовал! Царевна, говоришь? Пришли её ко мне – по-китайски с ней побеседуем, что там за царство у папаши её…, - и он торжественно отсчитал хозяину тридцать червонцев. Тридцать червонцев у меня и было. Тютелька в тютельку.
     Я вовремя спохватился: чуть было не ляпнул хозяину, что мало ценит свою плясунью. Хряк заплатил бы ещё. Я видел – эта скотина закусила удила и заплатит любые деньги.
    Тридцать червонцев…. Увидев такой барыш, хозяин взмахом руки подозвал Лаку.
    Та приблизилась, заканчивая танец. Увидев нарядного, вздрогнула.
        - Госпожа, - в смущении начал хозяин, угодливо ей в глаза заглядывая, - вот этот господин, - он указал на жирного хряка, - просит тебя потанцевать для него отдельно… там, наверху…. Он хорошо заплатит.
    Лака в изумлении вскинула на хозяина прекрасные свои глаза. Помолчав, тихо произнесла:
        - Ты знаешь, господин…. Я не танцую без музыки.
    Окорок гоготнул и зачмокал губами:
        - Да я сыграю тебе…. На дудке – хочешь? У нас с тобой такая музыка загудит!
    Он потянулся и обхватил её стан, притягивая к себе. Лака отпрянула, глаза её округлились от ужаса. Кабан рывком прижал её к толстому брюху, пророкотал и сладострастно, и с угрозой:
        - Ну, ты не упрямься, дура! Чего топорщишься-то?! Почему не хочешь?
    Этого уж я не выдержал - с размаху грохнул на стол  все свои тридцать червонцев и, отбросив хряка плечом, насмешливо ему объяснил:
         - А - не нравишься ты ей!
    И обернулся к Лаке, пристально взглядывая ей в глаза:
         - Верно, роза нежная? Ты со мной пойдёшь….
    Я с облегчением увидел, как напряглась она, услышав мой голос. Глаза её тревожно вгляделись в мои. Я только боялся, без сознания бы не упала - и потому, оттолкнув хряка, обнял её, поддерживая, а, вроде как, заигрывая.
    Кабан возмутился и развернулся залепить мне:
        - Это с какой же стати – с тобой-то?!
    Этот удар я отбил, мужик отлетел назад и грохнулся навзничь вместе с лавкой. Рыча, начал подниматься с откровенно боевыми намерениями, но там, на счастье, хозяйский подручный на нём повис, драку устранил. Бывают на свете полезные люди….
    Лака пришла в себя и торопливо указала на меня:
        - Я только для этого господина могу танцевать.
    И, услышав яростный рёв взбешённого кабана, отбивающегося от повисших на нём псов, сочла необходимым пояснить окружающим свой выбор:
        - Он мне нравится! Он мил и любезен! И -  красив!
    Лицо мне закрывал глухой чёрный платок. Корчма забурчала сдержанным смехом.
    Обняв Лаку, я спокойно взглянул на хозяина – тот низко поклонился. И я повёл Лаку вслед за слугой, указывающим нам дорогу. А хозяин принялся успокаивать негодующего претендента.
    Мужики вокруг проводили нас завистливыми взорами. Теперь ни в коем случае нельзя было возвращать сюда девчонку: тут же подхватят, раз уж пошла со мной.
    Мы стали подниматься по лестнице. Я весь дрожал. Слуга заметил, понял по-своему, подмигнул мне. А я, трепеща, молился: «Святый Боже! Прости мне грехи, покрый мя твоей благодатью! Помози ми! Вразуми, спаси и помилуй!».
    На верхней галерее я пригляделся, запомнил, что где…. Молодец-смотритель отпер мне дверь каморки, подал свечу, бесцветно пригласил:
        - Пожалуйте, господин…. Будьте любезны…. Ежели что угодно….
    Я отметил, что ушёл проводивший нас слуга. Стало быть, молодец тут один. Я зашёл в каморку, зажёг все свечи – сделалось  светло. Я огляделся. Так… постель, скамья, ковёр…. Небольшое окно в решётку – понятно. За окном – надвигающаяся ночь. Но я знал – ещё не перекрыты заставы. Ещё час - никто не спохватится здесь. «Господи, помоги мне!».
    Я взглянул на Лаку. Она стояла посреди комнаты, опустив руки. Напряжённо смотрела на меня. Я кивнул ей, тихо приказал:
        - Кричи!
        - Что? - не поняла она.
        - Кричи, - слегка раздражаясь, повторил я и пояснил еле слышно, - ну, вроде, пристаю к тебе….
    Бледная Лака судорожно кивнула – и послушно вскрикнула. Ну, и дальше давай покрикивать на разные голоса. Сперва неуверенно, а потом разошлась. Вошла в роль, заголосила, заплакала.
        - Давай, давай! - подбадривал я: под вопли-то  бубнИ что угодно! А в голове тикало: «скорей! скорей!»…. Дёрнул себе рубаху на груди, скулу полоснул ногтём. Прикинув глазом, безжалостно растрепал красавице причудливо убранные кудри, сорвал с гладких плеч рдяный шёлк - придал подобающий вид. Потом, насколько можно бережно, зажал ей ладонью рот, и крики пошли сдавленные. Получилось похоже. Во всяком случае, когда, немного погодя, я высунулся из каморки, молодец оказался под дверью в выжидательной позе и взглянул на меня понимающе.
        - Помочь? - спросил с презрительным смешком.
        - Помоги, друг, - смиренно попросил я, изображая досаду и огорчение, - никакого сладу с девкой! Чего она у вас какая-то…? За что я деньги-то плачу?!
      Усмехнувшись, молодец лихо-уверенно распахнул дверь. Вошёл, не спеша, с угрозой в поступи, впереди меня. У него был такой вид, точно он мог сокрушить всё и вся.
        - Чего орёшь? - стиснув зубы, со знанием дела, двинулся он к Лаке. Та испуганно отступила. Он схватил и заломил ей руку.
     «Господи! - взмолился я, - прости мне лихое дело!». Я нащупал нож за голенищем. Лака с закрученной рукой вскрикнула и, дёрнувшись, опустилась на пол. «Ну, - думаю, - чисто мастер работает! Все девки у него шёлковые – отлажено!». Подумал так про него зло, со спины прикинул удар и, крякнув, всадил нож по рукоятку.
     Он повалился без звука. Кафтан порезан – а крови нет.
     Медлить было нельзя. Я тут же занялся убитым, быстро поснимал с него одежду, бросил Лаке. «Одевайся!», - приказал. Та вся тряслась – но, не пикнув, стала торопливо нацеплять кафтан и сапоги. Молодца я завалил сброшенной постелью. Некогда было особо прятать его. Да и не спрячешь. Я завернул Лаку в плащ-кобеняк, башлыком голову закрутил, запасным платком завязал ей лицо. Дёрнул за руку: «Пошли!».
     Галерея, как я и надеялся, была пуста. Мы бросились к выходу на задний двор, к лошадям. «Боже! – твердил я про себя, - дай нам спастись! Прости мне грех!».
     Спустились по лестнице, выбежали во двор, а дальше я придержал Лаку за руку. Дальше надо – спокойно, не спеша.
     Иду я – спокойно, не спеша – а меня аж колотит, еле держусь, за молитву только и цепляюсь: «Боже! Помоги нам! Не погуби, Боже!».

     Мальчишка ждал. А у меня и денег-то не осталось – толком за труды вознаградить его: старался мальчишка, не подвёл. Я, молча, сунул ему в руку последнюю мелочь, взял лошадей под уздцы, подсадил Лаку в седло верного своего коня: «Держись!»,- шепнул. Сам вскочил на карюю новоприобретённую кобылу. И неслышно скрылись мы с заднего двора.
     Дальше полетели во весь опор, благо в поздний час никого народу на улицах. У самой заставы смирили лошадей. Проехали лёгкой трусцой, и помех нам не было. А могли и придержать нас – кто ж выезжает из города, на ночь глядя?
    Поблагодарил я Бога, отъехали мы подальше – а там – хорошей размеренной рысью, по наезженному большаку, не задерживаясь, но и не загоняя лошадей, поскакали на юго-восток.
    Какое-то время ещё худо-бедно видели дорогу, а потом ночь опустилась – августовская, чёрно-бархатная. Звёздный купол небес распростёрся над нами на все четыре стороны света, и чувствовал я благодать этого покрова. Ночь спасала и скрывала нас. «Ничего не видно…», - изумлённо пролепетала Лака. Я всё время придерживал повод её коня - беспокоился: не привыкши она….
    Дорогу я как-то разбирал. Двигались мы то рысью, то шагом. Но вот просто мрак непроглядный окутал нас. Земли как будто не было – одни звёзды вокруг. Точно в небе летишь среди звёзд. ТАк вот - рассветёт, думаешь, а дороги под тобой нет. И конь у тебя летающий. Так и попадали, верно, люди в мир горний. Так и уходили на тот свет. Что ж – вывозите нас, сердешные! Вам отдаёмся, лошади-звери! Вам лучше знать!
    Положился я на лошадей – и отпустил их. Бросил поводья. Идите себе, куда Бог велит! Ход наш, понятно, замедлился, но всё же мы продвигались – словно плыли, нырнув в чернила. Я старался помалкивать. И Лака поняла это. Так, что только подковы поцокивали.
    Ну, долго ли – коротко ли, а взошла, наконец, луна. При её волшебном свете узнал я  леса вокруг, понял, где нахожусь. И слава Богу! Потому как вскоре, на развилке, направил лошадей по нужному пути.
    Луна взошла кстати. Ехать стало легче и верней. А всё ж исчез скрывающий нас покров мрака. Я прежде прислушивался к ночной тиши, а теперь стал нет-нет да оглядываться по сторонам. Но кругом была ночь, и ничего в ней было не разобрать.
    И всю эту ночь несли нас резвые и сильные лошади, не прерывая бега, покрывая многие вёрсты, к родной стороне. Только далеко это было, в чужих краях мы скакали - в чужих и враждебных.
    Лака чувствовала мою тревогу, ни о чём меня не спрашивала – обрадовалась только брезжащему востоку, тихо молвила: «Светает…». А я ничего так не боялся, как рассвета. И я был прав.

     Едва взошло солнце, я увидел их. Это мог быть кто угодно, но я знал, что это они. Я отметил троих, но, возможно, их больше. Как и откуда свалились они на мою голову?
     Оглядываясь через плечо, я считал медленно сокращающееся расстояние. Со мной была женщина, которая плохо ездила верхом. И которую я не мог, не смел, любой ценой не должен был отдать им!
     И вот тогда, пришпоривая лошадь и одновременно загоняя в ствол заряд, я взмолился, как не молился никогда. Чего только ни обещал господу, уповая на милосердие его. Во всех грехах каялся, клялся всё изменить в себе, по другому жить, баб забыть – до венца, до законной жены – любой, которую Господь даст! На поклоны встать! На хлеб-воду сесть! Да всё, что угодно, Господи! Всё, что ни пошлёшь – на всё готов! Только выручи!
    До меня донёсся крик первого всадника. Слов не разберёшь, но я понял, что он угрожает мне. Он уже приближался на расстояние выстрела и держал ружьё наизготове. Я не выпускал его из поля зрения и, на Лаку не глядя, приказал ей:
         - Если меня ссадят – смотри не останавливайся! Уходи, что хватает сил!
     Она задохнулась, замотала головой, едва смогла выкрикнуть:
          - Я же всё равно без тебя жить не стану!
     Я это знал.
     Сквозь стиснутые зубы повелительно прорычал ей:
          - Не смеешь ослушаться! Уйдёшь! Не моги Гназдов срамить!
     И прибавил:
          - А меня – лошадь вывезет!
     Я знал, что сперва на прицеле у них я, а потом коняга мой, на котором девочка. И, прикинув глазом расстояние до первого молодца, быстро вскинул ствол нарезного своего аглецкого ружья, чётко-бережно прицелился.
      Два выстрела слились в один. Но меня даже не задело, а я видел, как тот кувырнулся в пыли.
      И тут же второй, скачущий следом, поднял коня на дыбы и поворотил вспять. Неохота, видно, ему стало за чужое добро грудь под пули подставлять. И третий явно смутился, коня придержал. И сразу вдали они от нас оказались, исчезли, пропали из виду. Не сбавляя хода, понеслись мы дальше.
     Дорога шла прямо, я не боялся, что нас обойдут со стороны. Но могли существовать ещё посланные нам вслед, на лучших лошадях, рыщущие по развилкам других дорог, прочёсывающие всё окрест, и на них рано-поздно можно нарваться.
    Мы продолжали свой путь, и я по-прежнему внимательно вглядывался вдаль. Наконец, мы добрались до Лутавы. Я повеселел, увидев издали её светлые воды, услышав влажный её плеск.
    Дорога вилась вдоль берега. Переправляться здесь было опасно: много водоворотов и бурунов. Лихим удальцам по молодости лет – и то неразумно, а мне с женщиной – куда ж? Переправиться можно позже, южнее, где река станет сонной и покладистой, делая петлю. Ибо там, за этой рекой - продолжение нашего пути.
     Я быстро повернулся к Лаке:
        - Эти, в корчме – они знают, что ты из Гназдов?
    Сейчас это было важно: знают или не знают те, кто может быть причастен к нашей поимке, что идём мы в земли Гназдов, что за рекой – вожделенная наша сторонка - и не караулят ли они нас тут….
         - Я не знаю…, - пролепетала Лака. Я посмотрел на неё – из-под выгорелого башлыка на меня глядели насмерть перепуганные глаза. А лица не было видно: как повязал я её платком, так она и осталась, не смея снять его без разрешения.
         - Жарко, поди? – участливо спросил я. - День тёплый…. Открой лицо.
     Она, молча, сорвала платок и скинула башлык. Взору моему предстало бледное мраморное лицо с сиреневыми губами. Я всё же не ожидал такого состояния. Надо ж, как напугал женщину….
     Смутившись, усмехнулся:
        - Ну-ну…. Не надо уж так-то…, - и постарался отвлечь, - ты лучше вспомни – могла ты сказать кому, кто ты?
        - Я не говорила, - заволновалась она, - но из третьих уст они могли услышать….
      «Третьи – не первые…, - подумал я, - ладно, авось, обойдётся…». Я повернул лошадей к реке.
       Мы сошли с дороги, спустились вниз по покатому склону, вошли в воду. И дальше, по воде вдоль берега - двигались не меньше часа. Дно вдоль самой кромки воды было ровным; и с берега, и с реки нас прикрывали заросли ольхи. Скоро я заметил всадников, следовавших по дороге. Мы затаились в ольхе, осторожно проследили за ними. А они ехали спокойно, довольно расслабленно – человек пять. У меня не возникло особого страха: мало ль кто тут ездит? Но остеречься стоило.
      Я понаблюдал, что они предпримут – они проехали мимо, не интересуясь окрестными зарослями и следами подков. Мы продолжили путь по воде, пока это не сделалось невозможным из-за разросшихся корней. Пришлось вернуться на дорогу.
     Там я велел Лаке повязать лицо и набросить башлык на голову. Ей бы следовало дать отдохнуть, подсесть к ней в седло, поддержать, да я пока не решался, ожидая неприятностей – что б руки были свободны.
     Глядя задумчиво на водную гладь, она проронила:
        - Я три года не видала рек…. Я и забыла, какие они….
     Помедлив, я осторожно спросил:
        - А что ты видала?
        - Стены, - ответствовала она и более не произнесла ни слова. Я промолчал.
        - Нам придётся переправиться, - сухо сказал я через некоторое время, - сейчас дорога повернёт налево. И мы спустимся к излучине реки….
     На повороте я оглянулся вокруг, убрал в чехол лежащее поперёк седла ружьё. Потом достал кисет и набил трубку. Лака внимательно поглядела на меня.
     Она была забавная - в кобеняке и с завязанным лицом – а всё равно хорошенькая, хоть видны были одни глаза. Я усмехнулся и подмигнул ей, пуская кольцо дыма.
     Порывисто и с надеждой, вся подавшись ко мне, она спросила:
        - Алику! Мы… в безопасности?!
     Я пожал плечами, прищурившись, глянул вдаль. Пробормотал с сомнением:
        - Да вроде, отцепились….
     Она выдохнула и сразу как будто вся стекла вниз. Я поглядел на неё, осмыслил её состояние и с сочувствием спросил:
        - Устала?
     Она замялась.
        - Ты отдохни, - я спешился, привязал кобылу к хвосту коня и вспрыгнул к Лаке в седло позади неё. Подхватив её под левое бедро, усадил боком к себе, поддержал под спину, освободил от маскировочных завес её лицо и голову.
     Лака пригладила растрёпанные волосы, взглянула мне в глаза в немом восхищении и вдруг, схватив мою руку, быстро поцеловала её.
         - Алику…, - проговорила сдавленно, - моей жизнью можешь распоряжаться как тебе угодно. Она твоя.
     Я хмуро пробормотал:
        - Я не поп, что б женщина мне руки целовала…. А жизнь, - добавил, - мне и своя-то не принадлежит – куда уж твоя…?
     И глухо уронил:
        - Я виноват. Не благодари меня.
     Она опустила голову и долго ехала молча.
     И мне говорить не хотелось: едем же, чего ещё? Только посоветовал ей:
        - Покемарь немного, пока время есть…. А то переправляться скоро – для тебя это дело новое….
     Она кивнула, ещё помолчала и вдруг спросила:
        - Алику…. А что бы с нами сделали, если б поймали…?
     Меня изнутри сквозняк прохватил.
     Хмурясь и нехотя, я пробормотал в ответ:
        - Самое лучшее – тебя бы к хозяину вернули, меня бы избили и бросили….
     Она удивлённо и тревожно взглянула:
        - А самое худшее?
     Я постарался не встретиться с ней взглядом, едва слышно пробубнил:
        - Не спрашивай, Лаку…. ПодремИ лучше.
    Я привалил её головой к своему плечу, и она сразу притихла и замерла.
    Мы ещё сколько-то двигались по дороге вдоль реки, постепенно приближаясь к ней, и вот, наконец, достигли переправы. Тут я снял Лаку с коня, отвязал карюю кобылу, из перемётной сумы извлёк сложенный кожаный мешок, раскрыл пошире, велел девочке:
        - Клади сюда всё.
    Она заморгала глазами:
        - А что класть?
    Я засмеялся:
        - Одежду клади….
    Сам свернул её плащ, сунул в мешок. Сбросил кафтан, рубаху с портками – всё в мешок уложил. Сапоги, онучки туда же – стал гол, как сокол:
        - Давай-давай, - смеюсь, - мешок большой!
    Она, глядя на меня, поснимала чужую верхнюю одежду, в мешок сложила:
        - Вот, - говорит.
     Я на неё посмотрел – стоит предо мной в этом диком и малолюдном месте, среди ольхи и рогоза танцовщица из китайского дворца в переливчатом огненном наряде – но, правда, довольно потрёпанном. Масса лент на ней и многочисленных юбок по щиколотку – что б, значит, за коряги-корни способней цепляться….
     Я просто растерялся:
         - А это-то…? - показываю ей на ленты-юбки. Здесь она уже не казалась мне такой возмутительно голой, как в корчме. Скорее, возмутительно одетой.
        - Это – тоже? - искренне удивилась она, отступая.
        - Тоже! - говорю не без ядовитости, - ты уж не откажи!
     Стала неуверенно стаскивать она свой воспламеняющий наряд и при этом испуганно взглядывать на меня, прикрываясь волосами.
     Я в удивлении присвистнул:
        - Ты что, Лаку? Ты совсем забыла меня?
        - Нет, - затрясла она головой, - я не забыла – я отвыкла.
    С сомнением глядел я на неё: «И куда тебе, - думаю, - в танцовщицы, скромница ты моя? Как же ты пережила-то – всё, что тебе выпало?». О том, что выпало, я старался не думать и не хотел спрашивать.
    Оставшись удовлетворённым её рабочим видом, я потребовал последнее:
        - Волосы наверх подбери.
   Она закрутила свои спутанные дебри вокруг головы. Я завязал мешок двойным перехлёстом – не промокнет, ничего ему не сделается – и приторочил к седлу. Ухватив под уздцы лошадей, потянул их в воду -и кивнул русалке своей:
        - Ну! За мной!
   И, расплескав волны, шумно вбежали мы в спокойные воды реки. Дно быстро ушло из-под ног, лошади поплыли. Я подтолкнул Лаку к коняге своему, велел держаться за луку седла. Сам направлял лошадей и внимательно просматривал реку и берега вокруг.
   Бог миловал. Всё прошло благополучно.
   Мы переплыли реку и выбрались из воды на другом берегу. Я взглянул на мокрую и дрожащую русалку и понял: зуб на зуб не попадает. Верно, холодно.
        - А ну, - говорю,- бегом с лошадьми – на кручу взобраться – вон по той тропе! Заодно подсохнем и погреемся!
   Велел ей держать повод. И мы, ведя лошадей, вскарабкались на высокий берег и углубились в лес.
   Мне, конечно, Лаку впереди себя видеть хотелось. Я её и не разглядел-то ещё толком. Она же в порыве скромности всё отставала и за кобылу пряталась. Но я всё же заметил, что за три года она изменилась, а уж с той щепочкой, что была в пятнадцать лет, и не сравнишь. Пышная, цветущая женщина.
   Я ещё тогда угадал это в ней. Я думал, что буду с ней счастлив. Я не допускал мысли, что наступит день и час, когда она перестанет быть моей.
   Вот она сказала, что отдаёт мне жизнь…. Она должна была сказать: «Мою поломанную жизнь, которая мне и самой-то опротивела». Это тогда, пять лет назад, она отдала мне жизнь. Тогда я принял её как драгоценную жертву.
  Неожиданно я спросил её:
        - Лаку! Прежняя ли ты?
  Она остановилась, выпрямилась и серьёзно поглядела на меня. Помолчав, сказала:
        - Да, Алику! Я прежняя! Все эти три года я ждала свободы. Я тем и жила, что надеялась.
  Я недоверчиво покачал головой:
        - Но ведь это чудо – что так случилось!
  Она произнесла с вдохновением:
        - А на что же ещё можно было надеяться? Только на чудо!
   Я остановил лошадей, снял поклажу:
        - Вроде, подсохли…. Одеться надо, - и вытряхнул из мешка одежду.
    Сам первое, что проверил – это порох и табак. Лака опять облеклась в алый пламенный наряд и с отвращением взглянула на портки убитого. Я с сочувствием вздохнул:
        - Придётся надеть, Лаку. Целей будешь.
    Она не прекословила.
    Мы согрелись. Я усадил её к себе в седло, и мы двинулись шагом - лесом, без дороги. Так было спокойнее. Проехали сколько-то в полном молчании. Только сколько ж можно молчать-то? Сколько можно прятаться и глаза закрывать? Всё равно от этого никуда не денешься…. Ноет это…. Ноет-болит…. Вырвать надо. Собраться с духом и вырвать. Вот собрался я, изготовился, все силы напряг – и ухнулся в эту пучину!
     Нарушил я молчание - с вопросом глянул на неё, ответа потребовал:
        - Ну?
     Она вздрогнула, растерянно взглянула на меня.
        - Рассказывай! - пояснил я.
        - Что рассказывать? - едва слышно прошептала она, всё ещё цепляясь за хрупкие ветки.
        - Всё по порядку, - потребовал я. У неё перехватило дыхание. Я повернул к себе её лицо, яростно вопросил:
        - Кто тебя украл?
    Она перевела дух.
        - Кто? – продолжал я, - что ты о нём знаешь? Имя – знаешь?
        - Да…, - прошептала она.
        - Ну?! - подтолкнул я её.
    Упавший голос её прозвучал, как гром среди ясного неба:
        - Господин Ираклий Ружен.
    Тут я чуть с лошади не упал. Воцарилось молчание – и надолго.
    Я ошарашено смотрел на неё. Она – в печали – на меня.
    Постепенно в воображении моём поплыли все возможные картины этого события.
    Что ж? Правдоподобно.
     Все мы знали, что Раклика заметил девочку. Раклика вызывал у нас подозрения. Но именно он наиболее удачно оправдался. Ведь потом уже ни у кого не было сомнений: Раклика невиновен….
    Я заскрежетал зубами:
        - Как же это могло случиться?
   Лака тихо и печально повела рассказ:
        - Помнишь, ты обещал вернуться к Пасхе? А за два дня до этого к нам пришёл коробейник….
        - Знаю. Дальше, - нетерпеливо перебил я её.
        - Так вот коробейник тот шепнул мне, что у него для меня важная новость. А какая может быть новость для меня за два дня до Пасхи? Я сразу и решила, что  новость от тебя. От кого же ещё? Ты не можешь открыто явиться и посылаешь коробейника. Выждала я, когда девчонки отвлеклись, подошла к коробейнику. И он мне сказал, мол, один человек ждёт тебя у Чёрного Яра. У него для тебя что-то важное, - а сам смотрит так таинственно, так многозначительно…. Я запомнила его лицо, но никогда больше его не видела. Когда он так мне сказал, я подумала: что за беда? Пойду, посмотрю – если всё же не ты – сразу уйду. Подходить не буду. Я и пошла. Но так никого и не увидела….
     Я удивлённо взглянул на неё. Она пояснила:
        - Я не помню, как это случилось. Помню только, как на поляну вышла, Чёрный Яр ещё далеко был. День был яркий, солнечный, лес весенний, радостный, птички перекликались…, - она всхлипнула. Я проглотил комок. Спросил:
        - Они что-то знали?
        - Нет, - она покачала головой, - ничего никто не знал.
     Я кивнул:
        - Понятно. Кто это выполнил? Ведь не сам же Раклика?
      Она задумчиво отвечала:
        - Не знаю, кто. Я вдруг увидела себя в четырёх пустых стенах и ничего не могла понять. Долго не могла…. Я думала, что это сон…. В голове был туман….
     «Ах, вот как!»,- я захрипел от бешенства. Вот, значит, как ты с нами, с Гназдами, Ираклий Ружен! Вот как ты с товарищами, рыжая лисица! Мало тебе порченых девиц из разорённых родов! В дерзости своей честь Гназдов не счёл ты преградой?! Ты с нами потягаться решил?! Гордость нашу посрамить?! Славу нашу в грязь втоптать?! Над прадедами насмеяться?!  Поколебать законы решил, незаконный сын незаконного отца! Разбойник, не имеющий своей земли!
      Я задохнулся от гнева. Уж Раклику-то я знал! Ему, конечно, понравилась девочка, но не только юной прелестью. Не меньшей прелестью для него было то, что она из славного рода Гназдов.
     Поперёк горла ему пришлись Гназды! Наше крушение в мечтах лелеял! Ведь мы, Гназды, никогда бы и в жёны Руженам дочь не отдали – не ровня!
     Я поднял на Лаку тяжёлый взгляд. Спросил глухо:
        - Для себя взял?
     Она кивнула.
        - А, может, нет? – вдруг зло прищурился я, - может, с другими делился?
        - Что ты…, - она вздохнула,- он был ревнив, как сумасшедший…. Из-под замка не выпускал. Всё цеплялся: не плачь, не пой, не вздыхай, не скучай, не вспоминай….
     Я смягчился:
        - Ты помнила меня?
     Из глаз её хлынули слёзы.
        - Как же ты могла, Лаку, - горько упрекнул я её,- так обмануться?! Так неосторожно поступить?! Уйти к Чёрному Яру?! Где и разъездов наших нет!
        - Я думала, ты остерегаешься разъездов, чтобы брату не сообщили о твоём возвращении,- она заплакала, - а я так ждала тебя! Ты же обещал вернуться!
      Тут уж меня слеза прошибла, рукавом глаза вытер. Проглотил слёзы, говорю:
        - Так я ж вернулся!
      Она подняла на меня совершенно мокрое лицо, и мои глаза уже не удержали влаги. Я почти крикнул ей:
        - Я опоздал только на день!
      Она упала головой мне на грудь, затряслась от рыданий. И долго мы ехали, оба обливаясь слезами. Но мои высохли раньше – от гнева.
     «Так ты удачлив, Ираклий Ружен? - прошептал я про себя, вновь заходясь яростью, - ведь ты веришь в удачу! Ты везуч, коль сумел обойти меня на пару дней! Я слыхал от тебя ни раз: твоя звезда – удача и любит тебя, как ни одна из женщин…. А пуля, а? Раклика Ружен? Такая, знаешь ли, небольшая продолговатая пуля - она, может, тоже любит тебя со всей своей страстью? Знаешь, какая страсть у пули? Не повенчать ли вас с нею?!».
     Собственно, с Ракликой всё было ясно. Развлёкся с красавицей и разбил нам жизнь. Но не это главное. Задето достоинство рода.
     И это не пустые слова. От этого зависит судьба многих поколений Гназдов. И эту язву надо выжечь. Пока не пошла от неё зараза.
     Да, всё так. А всё же я не могу такое во всеуслышание объявить народу. Если б мог – участь Раклики была б решена. И, пожалуй, не только его одного. Да вот только - задевает оно мои интересы. Что же я – верну девочку в крепость и сразу тавро на ней поставлю? Семью друга ославлю? Допущу, что б стало известно, что сестра его была наложницей? Да, её похитили, но ведь она так танцует! Одного её танца достаточно, что бы пресечь все пересуды. Такому искусству в постелях не учатся. И, можно предположить, похитили её, что бы сделать танцовщицей. Все знали, как она ловко пляшет. Такую обучить и на обозрение выпускать! Это же вероятно! А я могу свидетельствовать, как очевидец, что это именно так.
      Конечно, она всегда будет на подозрении, и на неё станут коситься, но это совсем не одно и то же, что сказать открыто. Имя Раклики не должно произноситься рядом с её именем.
     А значит, кто-то из нас – либо я, либо Северика – разберутся с Ракликой. И, скорее всего, учитывая, что Северьян обременён многочисленным семейством, разбираться буду я. Больше некому.
     А Раклика непредсказуем. Поступки его часто неожиданны. И расчет его – расчет на первый взгляд странный - и всегда удачный. Таков этот человек.
     Но он не должен был продать Лаку. Ружены не отпускают своих девок, вечных узниц Бетевского Двора. Тем более, если речь идёт о девушке из рода Гназдов.
     Я потрепал Лаку по плечу, приподнял к себе её заплаканное лицо, спросил:
         - Долго при себе держал?
     Она опустила глаза, пожала плечами:
         - Всё время….
     Я не понял.
         - Ну, сколько времени-то? Неделю? Месяц? Год? - пояснил, слегка раздражаясь.
         - Всё это время….
         - Сколько?
         - Все три года….
     Я был изумлён:
         - Ты хочешь сказать, что он держал тебя три года и потом продал в корчму?
         - Нет, он бы не продал.
         - Вот-вот!
         - Он в первое же своё появление сказал мне, что я покину замок только в гробу.
         - Самого бы заколотить! - не удержавшись, прорычал я. При упоминании о первом появлении ревность вновь зашевелилась во мне:
        - Первый раз, говоришь? Он что же – миром решить пытался? Договориться полагал?
     Я подлил в голос презрительного высокомерия, но получилось жалко, сдавлено. Не сдавался, однако – ухмылялся криво, точно зубы мне свело:
        - Ухаживал? Уговаривал? Подарки дарил? О любви говорил?
     Лака кивнула головой.
     Я с ненавистью поглядел на неё:
        - А ведь ты из рода Гназдов!
     Она быстро взглянула на меня:
        - Конечно!
        - Ты не должна была ладить с ним!
        - Я и не поладила! Он сам через неделю объявил мне, что потерял терпение!
        - Ну, дальше…, - насторожился я.
        - Я обрадовалась! Я подумала, что он всё же отпустит меня! Я давала ему многочисленные обещания - что не выдам его!
     Я насмешливо присвистнул:
        - Де-е-евочка моя….
        - Вот и он так же сказал…, - совсем упавшим голосом прошептала она. Меня задело, что она равняет меня с ним. Я нахмурился, отвернулся.
    От волос её повеяло тонким ароматом жасмина. А из меня полезла такая дрянь!
        - Три года, говоришь, с ним? Больше, чем со мной! Привыкла, поди?! И до мёда дошло! Небось, от него за кобылу не пряталась?!
        - Я же не поладила с ним…, - попыталась она защититься.
        - Ты забыла, как со мной было! Давно миновало – в памяти стёрлось!
        - Алику! - в ужасе вскричала она и уронила голову, застонав,- что ты говоришь?
      Отдышавшись, я хрипло пробормотал:
        - Что говорю? Поинтересовался только – может, ничего тебе жилось? Может, если б законным браком, так понравилось бы?!
       И пошёл куражиться:
        - Чего? Богатый, значительный человек, всем в Бетеве голова. Хочешь, под уздцы его возьму?! Женится, как порядочный!
       Глаза её округлились:
        - Нет, нет, Алика! Я не хочу к нему!
       Я насмешливо успокоил её:
        - Не бойся, не выдам! – и добавил, - это верно! Что значит законный брак для попирающего законы? Да у него ж во всём замке ни одной иконы не найдётся! Так? Или, может, есть где по недосмотру?
        - Я не знаю…. Я по замку не ходила….
        - Совсем? Где ж ты там была-то?
        - Ах, я не знаю, Алику? Где-то очень высоко…. Ничего не было выше. Широкая площадка, вокруг неё галерея, над головой простор небесный. Я три года ногой земли не касалась. А ходили за мной две женщины. А ещё третья учила меня танцевать.
        - Минодора?
        - Да….
        - Ах, вот что…? – уже смирно пробурчал я, вспомнив Минду, - что ж? Знавал такую. Ярко плясала. В чести была. Замену ей, значит, искали…. Что ж? Сильно в летах?
        - Да, она сама говорила, что её время прошло. Но она была добра ко мне. Жалела меня.
      Я насмешливо вскинул бровь:
        - Что? Старшая подруга?
        - Да, - простодушно ответила Лака. Я объяснил ей со вздохом:
        - Все эти женщины, Лаку, когда-то были молоды и красивы. И свободны. Ты понимаешь, что я хочу сказать?
        - Да, я понимаю. Я знаю, что когда-нибудь оказалась бы в их числе. Но Минодора никогда не была свободна. Она с детства в неволе и была балаганной плясуньей. Она рассказывала мне о себе.
        - Она очень откровенна…, - заметил я, - а ты?
        - Я?
        - Ты что-нибудь рассказывала ей?
        - Да….
        - О делах сердечных? О первой любви? Она знала обо мне?
        - Очень туманно…. Нет, о тебе она не знала.
        - Но догадывалась. А Раклика? Лаку, я не впустую спрашиваю. Для меня это важно. Раклика знал обо мне?
        - Нет. Раклика ничего не знал.
     Я с сомнением глянул на неё. Пожал плечами:
        - Но это неправдоподобно. Он должен был узнать. Не такой он человек, чтоб не допытаться. Он держал тебя для себя, ревновал – значит, ему было небезразлично, кто опередил его. Ты как-то отговорилась? Что ты ему сказала?
        - Ничего. Об этом не было речи.
      Я не выдержал и даже рассмеялся. Она взглянула большими честными глазами:
        - Я говорю правду. Он был уверен в моей непогрешимости.
        - Что?!
      Нет, определённо, мне судьбой было назначено в этот день то и дело валиться с лошади. Я второй раз еле удержался в седле.
        - Как же это может быть?! - ошарашено покрутил я головой. Потом в изумлении воззрился на неё:
        - Ты хочешь сказать, что сумела обмануть такого искушённого человека, как Раклика?!
      Она объяснила:
        - Я же из Гназдов. Он и не ждал ничего другого. Потому и терпелив был.
        - Три года был терпелив?
      Лака опустила голову и, помолчав, прошептала:
        - Я поранила его. А он меня. Я спрятала нож. Он отнял. У него все руки были в крови.
       Я зажмурился, пытаясь унять воображение. Оно навязчиво рисовало мне кровавую картину постельной разборки. Толкало завыть. Но, вконец одурев от боли, я расхохотался:
        - А! Он жизни твоей угрожал?!
    И захлебнулся злобным смехом:
        - А ты? Ты – хотела жить?!
     Бедная девочка издала такой вопль, что я осёкся. Мгновенно мир вокруг замер и затих. В наступившей тишине едва расслышал я скупые слова:
        - Меня не спрашивали, что я хочу.
     Я молчал. Лучше бы я молчал с самого начала.
     Разве ты не знал прописной истины, Аликеле? Из двух зол, а значит, двух бед, двух болей – выбирай меньшую. А ты, что же – одну из другой вычесть полагал? Не вышло. Сложил вместе.
Я бережно приподнял на ладони один из её чёрных локонов, осторожно приложил к губам:
         - Прости, - сказал еле слышно.
      Больше мы не произнесли ни слова.
      И она молчала, и я молчал.
      Так и ехали по лесу – не спеша, в тишине и молчании. И правильно делали. Не о прошлом – о настоящем надо думать. Вот – о ночлеге, например. О нём стоило подумать.  Солнце перешло на запад, день завершался. Лесом я спрямил путь. Ничего не стоило заплутаться, но я знал эти места.................................................
 
 
 
 

Страница сгенерирована за   0,035  секунд