Псевдоним:

Пароль:

 
на главную страницу
 
 
 
 
 




No news is good news :)
 
 
Словари русского языка

www.gramota.ru
 
 
Наши друзья
 
грамота.ру
POSIX.ru -
За свободный POSIX'ивизм
 
Сайт КАТОГИ :)
 
литературный блог
 
 
 
 
 
 
сервис по мониторингу, проверке, анализу работоспособности и доступности сайта
 
 
 
 
 
Телепортация
к началу страницы
 
 

Татьяна Ст

 
 
 
/В то светлое раннее утро.../ продолжение/ (10) "Скатный жемчуг"
 
 
 
  .................................................................
Так и ехали по лесу – не спеша, в тишине и молчании. И правильно делали. Не о прошлом – о настоящем надо думать. Вот – о ночлеге, например. О нём стоило подумать.
    Солнце перешло на запад, день завершался. Лесом я спрямил путь. Ничего не стоило заплутаться, но я знал эти места. Прикидывал так: тем ходом, как мы идём, мы как раз поспеем до темна к хутору Семики Поха. Там всего три двора, а нам вернее всех крайний годится. Другого ночлега нам тут не найти, а этот куда как хорош….
    Знакомство ещё отца и дядьки Габрики. Давнее надёжное убежище. И тем хорошо, что в глухих местах – кто нас может там искать?
   Туда и направил я бег лошадей. Глядь – а солнце уж к лесу склонилось, сквозь ветки расплавленным золотом льёт. Я бодрей лошадок поторапливаю, озабоченно на запад поглядываю. Но как ни торопил сердешных – а засветло не поспели.
   Уж темно стало – а только свернули на ведущую к хутору тропку. Наконец, тусклый огонёк замаячил сквозь густую листву. Жилым духом пахнуло.
    Совсем в темноте уж до ворот добрались. Собаки залаяли, гуси загоготали. У Похов на хуторе хозяйство хорошее. Семика в летах, но мужик крепкий. Живёт с женой. Два сына с семьями по соседству. К старику в ворота я и стукнулся.
    На собачий лай вышел хозяин, за воротами схоронился, крикнул:
        - Эй! Назовись! Зачем пожаловал?
     Я уже спешился, кричу в ответ:
        - Да Аликела-Гназд! Аль не признал?
     Тут ворота открылись. Гляжу: оба встречают – Семион с ружьём, жена с фонарём.
      Семион меня увидал – ружьё за плечо закинул. Ну, я, как положено, в пояс поклонился, в гости попросился. Ну, и, понятно, не отказали….
      Ввёл я лошадок во двор, Лаке помог сойти. Пока лошадей устроил, она стояла-оглядывалась.
      В темноте особо не разглядишь её. Семика ей торбу в руки сунул:
         - Ну-ка, малый! Помоги отцу – отнеси овсу!
     Она мне овса принесла, а я слышал всё, смеюсь:
         - Позабыл, дед! Я ж бездетный.
     Повёл хозяин нас в дом. Час поздний. Они уж спать ложились, как мы нагрянули. Но каша у них ещё не остыла. Подала хозяйка воды умыться, позвала к столу. А к Лаке всё обращается – малец да сынок.
     Усадили нас за стол, на лавку, овчиной покрытую. По подушке под бока подложили – устроили с почётом. Дали по ложке, каши навалили, взвару горячего налили: пост Успенский….
     Как же мы на кашу налегли – сутки-то не жрамши! Всю, какая была – съели. Взвару отведали – согрелись; тепло, уютно. Сразу в сон потянуло.
     Но неприлично сразу-то…. Побеседовать нужно: гостем же я у них.
     Отвалился я от стола, рот раскрыл – поблагодарить да поговорить,- глаза на хозяев поднял, а они чего-то молчат. Глядят напряжённо, шеи вытянули.
     Повернулся я – куда глядят? На Лаку…. Ну, понятно….
     Совсем девочку разморило, еле сидит – ко мне приваливается. Плащ с головы сполз, волосы длинные – косы плетёные, локоны крученные, из-под распахнувшегося кафтана борозда огненных лент выбилась.
     Раз такое дело, стал я рассказывать – что б сомнений не было, что тут всё честь по чести.    Вот, - говорю, - это сестра моего друга, дочка Габрики. Так и так с ней приключилось, - пришлось правду-матку сказать. Про Руженов, ясно, ни слова. Говорю - плясунья непревзойдённая, танцовщица искусная, на то и польстились, а по таланту и честь. Выкупить немыслимо, пришлось вызволять тайно. Домой вот добираемся, а нас ищут. Выручайте, мол…. Что ж мне скрываться от этой семьи? Здесь надёжно.
    Пока обсуждали это, чувствую – девочка моя всё ниже и ниже клонится, прямо течёт у меня по спине. Я ей локтем назад подушку подвинул – она тут же в неё ткнулась и замерла. Я, наклонившись, ножки её из сапог вынул - а ножки в туфельках, пришлось и их снять – положил её целиком на лавку у себя за спиной. Хозяин мне подал другую овчину – я девочку укрыл. Спи себе!
     Пошутили мы слегка, мол, девушка за разговором сомлела. Посмеялись по-доброму о слабостях человечьих. А у меня у самого уж глаза слипаются, сам носом клюю.
     Ещё побалакал о том, о сём, и чувствую – не могу больше….
        - Не обессудь, - бормочу, - хозяин любезный…. Пора на покой….
      Хозяйка подхватилась:
        - Сейчас-сейчас, гость дорогой! Постелю тебе….
     Она – в хлопоты, Семика поднялся – видно, помочь чего, а у меня, как они отвлеклись, всё перед глазами поплыло. Ощутил я спиной тёплую девочку, к ней привалился, и уже кажется мне, что она, тёплая, у меня, за спиной, на лошади, и едем мы с ней через тёмный лес – в листве плывём, в седле покачиваемся – и зорко я по сторонам гляжу, и преследует нас злая сила….
      Ах, нет, вспоминаю, я ж у Семики в гостях. Семика скорей сам костьми ляжет, чем гостя выдаст. Здесь безопасно…, спокойно….
     Только подумал – «спокойно» – опять поплыл в седле, на пути лес за лесом громоздится, один черней другого; за спиной – груз драгоценный, жемчуг скатный, ларец заветный, зеница ока…. И ждёт нас – впереди ли, позади ли – жадное до нас дуло, и я это знаю.
    Случись такое – что делать? Уронить себя с седла по другую сторону от супостата, упасть-затаиться…. Только, как же упасть-то, когда за спиной – груз драгоценный, жемчуг скатный….
   Сквозь лесные чащи проступает-светится то ли солнце, то ли месяц….
   Ах, то не солнце, то не месяц – огонёк свечи. Хозяйка подошла.
   Сквозь пушистые мшелые ветви я вижу её….
   Да не лапник это лесной – тулуп овчинный! Долетает сквозь него хозяйкин голос:
        - Батюшка, да что ж с ним делать-то?
    И голос Семики:
        - Оставь!
    Я пытаюсь открыть глаза и вижу  сквозь чёрную узорную листву пляшущих красавиц в огнях и пламенных перьях. Красавицы шелестят шёлковыми шалями, шепчутся озабоченно старушечьими голосами:
        - Что ж это, что ж это, батюшка…. Негоже вместе-то им….
        - Да не трогай ты его! - доносится далёкий рокочущий голос Семики,- видишь, умаялся?!
     Это последнее, что я помнил. И как-будто сразу солнечный свет забил в глаза.
        - Ну, горазд спать! - услышал я над собой добродушный бас, - этак до дому не доедешь! Уж солнце над лесом поднялось!
      Я вскочил:
      «Ах, ты,- думаю,- свалял дурака! Не добраться мне теперь до Пеки. Там так же ночлег неплох. Теперь что ж? Не к Даре же Лаку везти…».
      Глянул на неё – спит, как Ангел во плоти. Тихая, розовая, румяная….
      Хозяйка тоже, рядом оказавшись, подошла, взглянула:
          - Ах, какая девочка, - говорит, - какая красавица!
          - Будет болтать, - проворчал Семика, - в путь им надо, накорми их да ломоть дай на дорогу! Да девчонку разбуди – собери! Не мужику же заниматься ею!
       Ну, Лаку-то я всё же сам разбудил. Потормошил – она враз проснулась, глазами захлопала. Ну, что о ней скажешь? Солнце встало, землю осветило! Хоть в непогоду, хоть в хмуром небе – а всё равно солнце! Выхожу в двери из горницы, на неё оглядываясь – усмехаюсь: «Надо ж, - думаю, - всю ночь вместе проспали, друг друга не чуяли…. Когда-то случая искали, свидания ловили – а тут – на тебе! Навалился ж на меня сон!».
       Подумал так – и Раклику вспомнил. Сразу боль пронзила, точно шило в палец всадил – аж задохнулся! Вот ведь накатывает, зараза! Это ж сдохнуть можно!
       В конюшне лошадей седлаю, губы кусаю: «Всё, - хриплю, - пальцем не прикоснусь! А до дому доберёмся – тут же на другой женюсь! На первой попавшейся!».
      С рычанием и корчами взнуздал лошадей, а там поутих малость. «Чего, - думаю, - на стенку полез? Дару вон с кем только ни делил! И ничего – прикасаюсь, и не только пальцем…».
     Услышал тут голос хозяйки – к столу зовёт. Дело хорошее: голодно…. Да и поторапливаться надо, ехать. И так время упустил.
     Поспешил к столу. Мою руки, а Лака мне из ковшика поливает. Тихо улыбается – сиренью цветёт. Улыбнулся и я ей – ласково-весело. А про себя подумал: «Вот отчего и беда моя, и боль непомерная…. Оттого, что Лака ты. Не Дара. Даре – что ж? Ей – можно!».
    Ну, сели за стол - откушали, из-за стола встали, хозяевам поклонились, простились, в путь пустились.
    Лаку усадил я отдельно – вроде, отдохнула – на этот раз на кобылу – ничего она мне вчера показалась. Сам сел на коня – всё ж я потяжелее. Семике с женой помахали на прощанье и выехали со двора.
    И пошёл опять мимо нас мелькать всё лес с перелесками – как и вчера. Мелкие речки попадаются – вброд переходим. То на кручу, то с кручи – такие места….
    Лака позади – её кобылу я к конскому хвосту привязал. Опять обрядил её в мужское платье. Голову только позволил не укрывать. Лесом – ничего. А приспичит – дело недолгое.
    Она молчит всё время, слова не проронит. Я временами поглядываю на неё – вижу, сияет. Аж заходится счастьем! Лесу, птичкам – всему рада. И я понимаю – свобода! Обалдела она от неё, от свободы!
     Вот и со мной не всё у неё гладко, и дом далеко – ещё неизвестно, как прогуляемся, и что дома-то ждёт – неясно, сомнительно положение, - а ей всё нипочём! Знай, ловит солнце чёрными своими янтарями. А у меня – только Раклика в голове.
     Вот гляжу на неё, на красивую, а перед глазами – ястреб этот желтоглазый! Только о нём и думаю. Каждого Ружена по очереди вспоминаю и всех вместе. Двор их Бетевский вспоминаю, башни неприступные, переходы-своды…. Верхние галереи.
    Раклика, значит, сказал - каприз себе на старости лет позволил? А может, на старости лет из ума выжил – таким капризам потакать? То-то ребятки его места себе не находили, вокруг меня вьюном крутились, девок своих повытаскивали. Стало быть, в верхних покоях у Раклики было что скрывать?! И не одна ревность тому причиной?! И там, в Бетеве, меня отделял от Лаки десяток-другой сажен!? И там, в моём присутствии, в то время как я трудился над Руженовской девкой….
     Ох! Аж замутило меня от этой мысли. И, хватаясь за соломинку, я быстро обернулся к Лаке, быстро спросил:
         - Месяц назад, в начале августа – где ты была?
     Разомлевшая Лака не сразу и ответила. Подумала, пожала плечами, рассеянно молвила:
         - Всё там же….
     Я скрипнул зубами. Новая спасительная мысль всё ж мелькнула:
         - А где? Знаешь, как звалась твоя тюрьма?
         - Бетев.
     От этого спокойного ответа мне стало так худо, что я, не удержавшись, переложил на неё половину своей горечи:
         - В начале августа я был гостем в Бетеве, - тяжко выдохнул я, - ночевал там, с Ракликой за одним столом ел-пил, беседы вёл. По верхним переходам ходил….
     Известие это, как я и ожидал, потрясло её так, что перехватило дыхание. Сперва слова не могла вымолвить, а потом зашлась жалобными вскриками:
         - Ай, что ты говоришь, Алику?! Ай! Ты приезжал?! Был рядом?! Ай!
     И поток слёз в довершении. Упала на гриву кобылы, причитает навзрыд, кричит, без слов, всё: «Ай! Ай!». Я испугался, как бы с кобылы не упала. Уж не рад был, что сказал. Себя с досады ругнул, а девочка – знай – всё: «Ай!» да «Ай!». Еле отплакалась.
     Я её и не утешал. Чем мне её утешить? Не было у меня таких слов. Меня бы кто утешил…. Однако ж, через силу сказал – что-то такое вымученное – аж плюнул, сказав – уж лучше б молчал!
          - Да не плачь…. Обошлось же….
    Получил новый приступ плача. Сквозь слёзы она заговорила:
          - Я в это время места себе не находила. По ночам не спала. Я всё считала дни-то…. С тех самых пор. Все три года. Я же знала, что зимой вышел твой срок. Что на тебе уже нет обета. Дома я тАк время торопила! А в Бетеве – наоборот – придержать мечтала. И всё-таки этот день настал. И с этого дня я стала сама не своя. Каждый день мне казался днём твоей свадьбы. В мыслях всех невест перебирала и каждую боялась. Ведь я – я ничего не могу сделать! Я – заперта в Бетеве! Это так ужасно! Я думала – ты забыл, похоронил меня…. Ты ведь не женился, Алику?! Нет?!
         - Нет-нет…, - пробормотал я, отворачиваясь и сразу вспомнив девичий хоровод. Очень и очень был недалёк я от женитьбы.
         - Господин тогда сказал мне,- продолжала она, - что если я рожу сына, он обвенчается со мной и уладит этот вопрос с Гназдами. И тогда я смогу навестить родных. Это было самое ужасное, что он мог мне обещать! И я все силы направила на то, что бы этого не случилось.
       Я осторожно спросил:
         - А ты могла бы родить ребёнка?
      Она, ещё всхлипывая, удивлённо взглянула на меня:
         - Не знаю…. Почему бы нет? Но у меня не было такого случая….
      Я подумал про себя: «За пять лет, при двух мужиках – и не было случая?».
      Вопрос о детях волновал меня. Он был ключевым при выборе невесты.
      Вспомнив кстати о невестах, я мысленно поставил Лаку с ними в один ряд. Лака, конечно, сразу засверкала, а невесты поблекли. Но, отсверкав, Лака вдруг рассыпалась горсткой золы, в то время, как невесты сохранили свой прежний, пусть несколько линялый, вид. У них было одно преимущество: в их жизни не было Раклики Ружена.
      Я спохватился: постой, Аликеле! Ты же ещё ничего не знаешь! Не была ль твоя Лака в положении девок, что веселят гостей – и уже не у Раклики…. Как-то же она попала в корчму!  Расспросить бы надо, только вот, что б без слёз…. Да оно – не знать-то – может и лучше….
      Я поглядел на солнце и досадливо прищёлкнул языком – нечего было и думать поспеть до темна в Пеки. А было б хорошо! Миновать стороной Крочу с пышнотелой Дарой – и напрямую; в Пеках у меня добрые знакомые, приветят, пригреют….
      В Крочу нельзя! Стало быть, в Язы, пораньше Крочи. Что ж? Тоже можно. Тоже добропорядочная семья. Народу только много. Неловко, тесно. Больше толков. Но делать нечего…. И спешить, значит, некуда. Уж в Язы к концу дня я поспею….
      И потому я взял лапушку к себе в седло, дал ей отдохнуть, расслабиться, и осторожно, издаля, завёл с ней разговоры:
         - Ну, скажи ты мне, трель ты моя соловьиная, как жила ты без меня до того, как мы встретились?
         - Я танцевала! - охотно ответила она, и в голосе её неожиданно зазвучало вдохновение. Этим она меня слегка озадачила.
         - Да, - подтвердила она, - это была единственная, но большая моя радость! Я стала понимать, что такое танец! Я бы научилась большему! Я так привязалась к Минде! Я даже господину была благодарна! Всё-таки он додумался и приказал учить меня….
         - Как же он додумался?
         - Мне он объяснил это заботой обо мне. Я действительно поначалу все дни плакала и ничего не ела. Похудела, поблекла. Подарки его были невыносимы, а сам он ещё хуже. И тогда он привёл Минодору и Пелу, музыкантшу. Впрочем, Минда и сама могла быть за музыкантшу. Она такая! И вот она стала танцевать и ласково на меня смотреть. Так, знаешь, с сочувствием…. Да я сначала и глядеть не хотела. Всё сидела, обхватив колени и уронив голову. Только Минда танцевала и танцевала – и не сердилась. Понимала. А музыка красивая. От музыки же никуда не денешься. Не смотреть – можешь, но не слышать-то не можешь – так и льётся в уши. Я голову и подняла. И загляделась. Глаз не могла отвести! Я никогда такого не видела! Ах, как она танцевала! Как бы мне хотелось так, как она! А я могла бы – она мне это говорила…. Она сразу сказала, что я смогу танцевать. Посмотрела, покрутила меня – это уже когда мне самой понравилось, и мы подружились. Господин спрашивает: - «Как? Можно научить?». - Она говорит: - «Поздно, конечно, но девочка гибкая, тело своё чувствует, музыку слышит».- «Научи, Минда,- господин ей, - а я сестру твою по белу свету поищу – вызволю, коль жива». - Он сказал так, и у неё глаза вдруг так преобразились, что и сказать нельзя! Она встала перед ним на колени и руку ему поцеловала. А меня с этого дня стала учить. Каждый день в урочный час её впускали ко мне. Этого часа я ждала целый день. Она приходила то с Пелой-музыкантшей, то одна, и всегда сначала сама танцевала – даже без музыки – с ложками или испанскими кастаньетами – есть такие штучки на свете, я покажу тебе. А иногда сама себе на дудочке подыгрывала и танцевала при этом. И так изящно у неё это получалось! Где мне до неё! Я пока не мастерица – и уже не буду….
      Я поразился:
         - Ты жалеешь?
         - О ней – да.
     Я криво усмехнулся: а, собственно, к Раклике ли её ревновать? Нет, ну, почему, сказал сам себе. Искусство, общая судьба, доброе сердце. Оставь, Аликеле, дурные мысли. Женщины дружат, в этом нет ничего предосудительного.
     Посмотрел на Лаку, спросил сдержанно:
         - Как же вы расстались?
     Глаза её испуганно метнулись:
         - Не спрашивай…. Я ничего не знаю…. Всё случилось две недели назад, среди ночи. И я так и не поняла, что произошло!

      И тут я услышал такую новость, от которой – понял – точно мне нынче суждено грянуться с лошади! Новость - хоть поворачивай коня и лети по всем стоянкам заново переиначивать дела! Но я же не мог бросить девочку. Надлежало доставить её домой.
      Вот эта новость (хоть стой, хоть падай): не существует Бетевского двора! Нет больше на свете неприступного гнезда Руженов! Богатства его разграблены, чёрные смоленые стены преданы огню, а все, кто в нём оставался, погибли или пленены.
      И самое главное, Ираклий Ружен может даже не знать об этом – вот ведь какая ловушка для него! Какой это козырь и что можно сейчас наворочать! Тут не только один день – один час может всё решать! А я с девочкой повязан и ничего не могу…. Я чуть не задохнулся - от восторга и отчаянья одновременно.
     Первой мыслью моей было оставить её в Язах на попечение добрых людей и повернуть вспять коня. Но, успокоившись, уняв головокружение, я всё же решил продолжить свой путь. Красавицу я должен передать с рук на руки брату – в конце концов, я виноват перед ним, а столь сокрушительное известие должно стать достоянием всех заинтересованных Гназдов, при поддержке которых можно гораздо больше преуспеть, чем одному. Мы добьём Руженов и завладеем их золотом! Только надо правильно подвести к этому Гназдов. Всё же они считают Руженов союзниками. Трудная задача, но я чувствовал, как мне следует поступить.
         - Что ж ты, девочка, не с того конца рассказ повела…? - дрожащим голосом упрекнул я Лаку. И, глядя в удивлённые её глаза, понял, что она совершенно не понимает причину моего волнения. И верно…. Что для неё Бетев? Ненавистное место падения и заточения. Правда, там была Минодора…. Минда. Миндаль цветущий. Я задумался о ней. В голову мне полезли забытые образы.
      Молодым мальчишкой был, когда впервые увидал её. Когда трепетал и заходился восторгом от её танцев. Каждую ночь во сне танцевала она передо мной и глядела таинственными глазами. Танцовщица-сказка. И вот странно: в танце Лаки я не узнал её танца. По-другому Лака танцевала. Пространные и вольные были танцы у Лаки. Стихия! А та – искусница, волшебница, чаровница. Она цепляла душу множеством невидимых нитей и крутила-перебирала их, как ей хотелось. И ты весь, во власти её очарования, всецело принадлежал ей, умереть за неё мог бы  – вот ведь как! Так было. Но это было давно. Какая ж она теперь-то? Она ведь меня, мальца, старше была…. А чародейкой осталась: вон, даже Лаку околдовала…. Теперь, со мной, свободная – та вдруг печалится о Минде…. Они расстались после ежедневных своих плясаний накануне той ночи. Больше Лака её не видела и ничего не знает о ней. Как всё случилось? С дрожью в голосе Лака поведала мне это:
         - Господин последнее время стал часто уезжать. Хмур стал и неразговорчив, и я догадывалась, что-то у него не ладится. По случайно оброненному слову могла понять я, что уезжал он не один. Сколько с ним было человек и сколько оставалось в Бетеве, не знаю, но оставалось сколько-то…. Потому что в ту ночь я слышала множество выстрелов и криков, и длилось это очень долго. Я же ничего не понимала и, как всегда, была заперта. Со мной никого не было. Было очень страшно. Господин уехал третьего дня. Вот всё, что я знаю.
Всю ночь грохотали, стреляли, кричали. А я одновременно и боялась, и надеялась. Мне пришло в голову, что наши, Гназды, прознали, что я здесь! Ведь могли же прознать?! Ведь, правда?! Я понимала, что всё идёт к перемене, и подумала – вдруг не ко злой, а к доброй! Скажи, Алику, ведь это могло быть?!
      Я ответил не очень уверенно:
         - Что ж? Могли и Гназды быть…. Искали тебя всё это время. На Руженов только не думали.
     Она серьёзно кивнула:
         - Да…. Я знала, что меня ищут. Вестей только не могла подать. Потому и надеялась в ту ночь. Но это были не Гназды.
         - А кто? - спросил я очень напористо.
         - Я не знаю….
     Я повернул к себе её лицо, захватив за подбородок, жадно вгляделся в глаза, алчно потребовал ответа:
         - Как выглядели? Что говорили? Имена какие, может, поминали?
         - Ни слова не говорили…. Головы накрыты были, и лица повязаны….
      Я отпустил её подбородок, пробурчал в сторону:
         - Жаль….
     Я не стал спрашивать, что было дальше. Что бывает?! Я уже отупел от всего, что на меня свалилось, и дальше слушал её речь почти равнодушно. Жива – и слава Богу.
     Но неожиданно, в рассказе её оказалось много такого, что меня приятно удивило:
          - И вот, - продолжала она, - вдруг всё стихло…. То есть выстрелы стихли. Более никто не стрелял ни разу. А криков было много. Женских. Таких криков! А потом и они стихли. И рассвет забрезжил. И самый страх пришёл! Такой страх! Я слушала, прижавшись к двери, и услышала шаги. Быстрые, стучащие. Я спряталась за дверь, а дверь открывалась вовнутрь. И занавес висел на двери от сквозняка. Вот в эту занавесь и спряталась. Я подумала, если пойму, что чужие, - успею выскользнуть в открытую дверь. Я ещё надеялась, но очень зыбко…. Меня смущало, что никто не кричал мне и не звал по имени. Значит, не меня искали. Несколько  раз ударили, раздался треск, и дверь отвалилась. Вбежали двое безликих, быстро оглянулись во все стороны, пригнувшись и растопырившись, как два чёрных краба. Бросились везде заглядывать. Вот тут мне бы надо попробовать – в дверь, а я со страху шевельнуться не могу. Занавес боюсь оставить. Может, думаю, не заметят. Один тут же за дверь и глянул. В первый момент не понял, но не отходит. Потом мгновенно руку протянул. Хвать за волосы – и вытащил из угла. Тут уж я стала биться и кричать. Но меня скрутили этим самым занавесом, в котором пряталась, и выволокли в двери. Свистнули, другим передали. Те вниз потащили. Пинают да волокут – я ничего не вижу, не понимаю, в голове одни вспышки. Связали – ни рукой, ни ногой, терпеть невмочь. Бросили в крытую повозку. Упала на что-то жёсткое, ребристое, еле приладилась, что б выдерживать это. И кто-то ещё рядом живой. Женский всхлип кругом. Стонут, плачут. Не успела очнуться – телега дёрнулась и покатилась. Мне видно было, в открытом пространстве позади, вереницу телег, следовавшую за этой. А ещё я увидела зарево. Отъехали порядком, когда замок вдруг весь вспыхнул, как огромный факел. Как адское видение! Более страшного зрелища я не знаю….
         - Что? Так весь и горел? - усомнился я.
     Она кивнула:
         - Весь. Все башни, все стены объяты пламенем….
     Я согласился:
         - Что ж…. Смоляной же, - я погладил её по затылку, - ну-ну…. Успокойся. Дрожишь вон вся…. Всё позади.
      Она заплакала. Я понял – о Минодоре. Попробовал утешить:
         - Не отчаивайся. Она, может, цела. Может, на другой телеге. А может, вообще затаилась, спаслась. На свободу вырвалась! Не плачь….
      Мало-помалу уговорил. Она спохватилась дальше рассказывать, но я остановил её:
         - Не надо. Я уже понял.
         - Почему, Алику? – неожиданно возразила она, - не отказывайся выслушать меня. Я хочу поведать тебе, за что я обязана Минодоре.
     Я удивлённо поднял голову:
         - Да? – поколебавшись, согласился, - ну, говори….
         - Слушай, дальше было так…, - начала она почти радостно.-
Ехали очень долго. Леса да леса. Понемножку я растянула и расслабила связывающие меня тенёта, и стало полегче. Уже на исходе дня телеги остановились. Не пойми где…. Лес – не лес, хутор – не хутор. Что-то построено, а жилья не чувствуется. Всех сбросили с телеги. Гляжу – только одна и есть телега, другие исчезли. Наконец, всех развязали и даже дали в себя прийти. Потом заставили подняться и подтолкнули к одной из построек. Ноги меня плохо слушались, и других, видно, тоже. Неловки, спотыкаются. Я оглядела прочих – всё женщины. Три молодые, красивые. Две постарше. Тех, кого я знала, не было. Ни Пелы-музыкантши, ни Минды. Я потёрла руки – половчели. И ноги разошлись. И сама размялась. Нас подогнали к дому, у входа сидел человек. Он поглядел на нас. Потом встал, не торопясь, подошёл, рассматривает. Вдруг как запустит мне пальцы в волосы, оттянул назад, заставил голову поднять, спрашивает: «Кто такая?». И вдруг меня осенило! Я поняла, что должна сделать! Это же война! Тут всё годится! Я сказала ему: «Позвольте, господин, вам это показать!». Он усмехнулся: «Ну, покажи…», - отпустил волосы, смотрит выжидательно. А у меня только кастаньеты – они всегда со мной. Но терять-то нечего – кастаньеты так кастаньеты! Я дробно ими почокала, интересный такой ритм выколотила, Минодору вспомнила, рядом её вообразила. Решающей была минута – и я не упустила её! Ах, как я плясала! От страха, наверное…. От страха и лихость, и отчаянье пришло. Ничто меня не удерживало! Жизнь была на кон поставлена! Перебрать не боялась! Всё мне нипочём стало! Что будет – то будет! Если б ты поставил меня на землю, я показала бы тебе тот танец – такой изящный, летящий танец, Минде он у меня нравился - но, пожалуй, так мне уже не сплясать! И пока я плясала, слышался только звук кастаньет – ни шороха, ни шёпота, никакого другого звука, как будто все люди разом исчезли…. Но краем глаза я видела их. Много народу окружало пятачок, где я танцевала. И все стояли не шевелясь! А место это, как потом оказалось, было неровным, кочковатым, а я даже не подумала об этом. И не заметила. Потом только оглянулась – сама себе удивилась. Завершила я последнее движение, чётко встав перед тем человеком: мне же нужно было говорить с ним. И я сказала ему: «То, что ты видел, господин, стоит больших денег. Очень больших, если правильно распорядиться, поверь…. Ты слышал – и теперь я покорно жду твоего приговора…»,- и я поклонилась ему как можно ниже и изящнее. Он глядел на меня внимательно и задумчиво. Потом спросил: «Чего ты хочешь?». И я сказала, прямо глядя ему в глаза: «Свободы я не прошу. И – будучи в здравии - я готова танцевать по всякому приказу. Я хочу быть танцовщицей. Только танцовщицей – и ничем иным. Если ж меня кто хоть пальцем тронет – танцевать я не смогу, и тут ничего не поделаешь – таково моё свойство! Я не смогу танцевать, хоть на куски меня режь! Так мне предназначено!». Я глядела ему в глаза, и он – поверил мне! Больше испытывать не стал – кивнул: «Будь по-твоему!». Махнул рукой, позвал служанку: «Устрой подобающе!»,- приказал. На своих грозно глянул, руку надо мной простёр: «Моя защита!». Немолодая безмолвная служанка повела меня прочь. Уже заходя за угол строения, я услышала его слова, обращённые к кому-то другому: «Ну, а ты кто?». И следом – усталый вздох: «Забирайте, дети мои!». Тут же раздался истошный женский визг, так что я вздрогнула. Более ничего об этом я сказать не могу, потому что меня увели и заперли в каморке. Правда, каморка была удобна, мне дали вымыться, накормили и постелили постель. Я тут же уснула. И следующим вечером опять танцевала. Уже тогда я объяснила господину, лица которого я так никогда и не увидала, что если он хочет удачнее меня продать, мне необходим подобающий наряд, музыкант и обстановка для танца. Он спросил, явно озадаченный: «Кто же играл тебе? Кто учил тебя?». Я рассказала про Пелу-музыкантшу и про Минодору. Он нахмурился, ничего не ответил. Отведя взгляд, буркнул сквозь зубы: «Ладно. Найдём». И вскоре принялся показывать меня разным людям, которые приходили именно посмотреть на меня. Для них я танцевала каждый день. И в это время мне уже подыгрывал музыкант, и сшили платье – вот это, красное….

      Она не зря рассказала мне всё это. На душе моей наконец-то разлился елей. Я с улыбкой и восхищением глядел на неё. Я уже мог шутить:
         - А другое-то платье мы что ж – позабыли? Надо было сначала барахло собрать – тогда уж и бежать!
      И вслед за этим сказал уже серьёзно, с долей почтения:
         - Ишь ты какая…. Смелая ты, оказывается!  А я-то с тобой всё: куколка да девочка…. А, впрочем, - тут я произнёс на едином вздохе, от чистого сердца, - я никогда не сомневался в тебе. Ты из рода Гназдов…». Как она призналась мне потом, это было лучшее, что я ей когда-либо говорил. И дальше всю дорогу мы с тихим обожанием глядели друг на друга, и она больше не плакала.
      Однако крыло старого ворона по-прежнему застило нам белый свет. С этим я ничего не мог поделать. Было! Хотя временами в сердце моём шевелилось нечто вроде благодарности к нему. В конце концов, он спас её от жалкой участи. Может, даже и догадывался о грядущих событиях.
    Я задумался. Потом спросил:
             - А то, голубое платье - давно у тебя?
    Она радостно отвечала:
             - Мне его сшили за короткий срок уже в корчме. Хозяин вошёл в дополнительные расходы, дабы поторопить мастериц. И в дальнейшем предполагалось сделать мне ещё одно, ярко жёлтое. Я увлекла хозяина мыслью, что буду танцевать в нём при ярком солнечном свете вот сейчас, плодоносной осенью, с блюдом плодов земных. Надеялись, что можно будет с поклоном одаривать зрителей яблоками и грушами, проявляя к каждому внимание, ну, а те в ответ, от щедрот своих, не поскупятся, поди…. Хозяин сетовал, что и в обед бывает много посетителей, и было бы желательно танцевать.
     Все это звучало очень мило, но меня грызло другое:
         - А Раклика, - я внимательно глянул на неё, - не одаривал тебя нарядом для танцев?
     Она смутилась.
         - Ты ведь плясала для него? - допытывался я.
         - Конечно, - горячо воскликнула она, - Минодора должна же была показывать ему свою работу. Я очень старалась!
     Я кашлянул и пробормотал, скривив рот:
         - Ну, и как он? Доволен был?
         - Доволен, - просто ответила она, - мы так готовились! Был назначен день и час. Минда рассталась с сестрой, когда её продали Раклике, и с тех пор ничего не знала о ней, а родителей она не помнит. Как ты думаешь, искал господин её сестру?
    Я усмехнулся:
         - Свет велик, трудно найти человека, да ещё спустя столько лет…. Ну, может, когда и поинтересовался, конечно, да не в ущерб своим делам. Это перед мужчиной слово держат. А невольница…- кто ж с нею считается?
     В глазах Лаки я прочитал негодование. Я был удовлетворён. Мои силы были направлены на низвержение Руженовского истукана. А насчёт танцев – я ведь и сам понимал, что Лака не требовала нарядов для танцев перед Ракликой. Зачем они ей? Какая ей разница, в каком виде танцевать перед старым облезлым вороном!
     Лошади шли шагом по редколесью, всё было спокойно. Я достал из сумы запасённую у Семики лепёшку, разломил, половину протянул сопутнице своей:
         - Ну-ка, угостись!
     Не спешиваясь, поели, похрустели огурцами. Вот едем. Молчим. Вроде и ничего нам. А ворон над нами всё кружит. Везу в седле красивую женщину, чувствую привязанность и ласковость её, можно и обнять бы, но едва потянет, ворон этот – раз!- крылом, как серпом по сердцу! Тут же холод пронизывает, душа отвращается, самого так и подмывает на вторую лошадь пересесть.
     В конце концов, я так и сделал. И коню полегче. И кобыле повеселее.
     Поближе к Язам, не таясь, выбрались мы на дорогу и двинулись быстрей. Проехали сколько-то, и вдруг я оборачиваюсь к ней  и наконец-то спрашиваю – то, что давно меня приводило в недоумение. А спрашиваю задорно, поощрительно:
         - Что ж ты, - говорю, - Лаку, о доме-то не спрашиваешь?
     И, к удивлению своему, вижу её скорбное лицо. Она глаз на меня не подняла, сдержанно и нехотя ответила:
         - Я по тебе вижу, что благополучно. Если б случилось что – ты  мне уже сказал бы….
         - Верно, - смущённо пробормотал я, пытаясь осмыслить её чувства.
    Верно, верно…. Девочке ничего не светит в родном доме. Ей предстоит тщательно доказывать свою непогрешимость и жить скромницей и затворницей. Молодой парень не возьмёт её замуж. Вдовец с детьми только. Даже мне она не пара.
     Хотя, если и жениться кому, так только мне. Сам привёз – сам и женись. Свидетельствуешь о её безупречности – вот и докажи! Пожалуй, это единственный выход. Только представил себе красочно этот выход – ворон проклятый – раз! – крылом по уху, в морду перьями погаными. Тьфу, гадость! Даже в дрожь бросило! Вот несчастье-то!  Что ж, думаю, такое? Сколько баб мне в жизни перепало…. Думал я об их мужиках? Да в голову не приходило! Баба – и баба! Чего думать?!
     Я покосился на Лаку: «Понимает, поди, всё…». Подумав, опять обернулся к ней. Сказал, как мог, подбодряющее:
         - Ты, Лаку, не печалься! Дому родному все рады! Добрые люди заступятся, а злые пошипят да уймутся. Брат-то твой как обрадуется! Сколько он искал тебя! Как горевал! – добавил участливо, - все ребята тебя искали, все дороги избороздили, весь свет изъездили!
     Она понимающе закивала, сказала безучастно:
         - Ну, конечно! Ведь я из Гназдов.
     Я продолжал ласково уверять её:
         - Ну, а семья-то твоя! Представляешь, как счастливы будут! Как племянники обрадуются! Подросли они. Старший уж отцу помощник. Шустрый такой, деловой…. Всё цельный день мастерит-колотит! Его подхвалят – он рад-радёшенек, в сто крат старается! Да, вот ещё: младенец у них в марте родился…. Девочка….
    Лака оживилась, стала расспрашивать. В том числе спросила, как назвали. Я не солгал:
         - Хотели, - говорю, - Полактией назвать, хоть и не по Святцам - да не решились – Еленой назвали….
         - Моей несчастной судьбы, верно, побоялись?
    Тут я солгал:
         - Да нет…. Верили, что ты вернёшься, а две Полактии в одной семье – сама понимаешь….
     Она пристально взглянула:
         - Вы, правда, до сих пор верили?
     Тут я, обернувшись, серьёзно глянул на неё, с упрёком сказал:
         - А как же не верить, Лаку? Ты же верила…. Сама сказала, что только тем и жила…. Так ведь?
        - Да….
        - Ну, так и мы также….
     Сказал твёрдо. Она примолкла. Я видел, что мои слова убедили её. Может, и нашепчут подруги, как я по хороводам с девицами пошучивал да леденцы сыпал, но уж отговорюсь как-нибудь….
     Так мы и продолжали путь. На исходе дня дорога привела нас в Язы. Про ночлег наш что рассказать? Приятель у нас с Северикой там – Папика. Когда-то с нами в делах был, да не пошло у него, кругом обломался и вовремя понял, что не его это. Выручили мы его тогда, не дали пропасть, остались друзьями. Он другой промысел нашёл, женился, дом поставил, детей наплодил. Как сели за стол – я стал считать да со счёту сбился: крутится мелочь, то друг за друга, то под стол – в глазах рябит…. Двенадцать, однако ж, насчитал. Дочка старшая у него - годами, как Лака. Младшая, как Елена-кукла, про которую я Лаке рассказывал. Гвалт за столом! Ложками стучат, хлеба просят, друг друга толкают, на месте подпрыгивают! Вот уронили что-то – под стол полезли, над столом попка беспортошная, ноги вверх…. Отец об стол ложкой – грох! Одного-другого по макушке – хлоп! Тишина…. Никто не пикнет, не шевельнётся, только в рот загребают. На папу опасливо косятся. Рай, в общем, семейный…. То, чего Ружены отвергли, а Северика принял, не ропща. Он у Папики, в основном, и останавливался, когда редко, но приходилось куда ехать. Ни к Даре ж ему стучаться…. Это я у Папики редкий гость.
     Я мысленно поставил себя на место хозяина во главе каравана. Ничего не получилось. Жена не та, дети не мои. Усмехнулся странным своим мыслям и давай ложкой работать….
    Лака напротив меня сидит, глазки скромно держит, изящно ложку ко рту подносит, манеры  дворцовые. Ничего не поделаешь – привычка! По зАмкам всё приходится жить, с мамками-няньками, усердными служанками, на злате-серебре есть-пить, в шелках-бархатах ходить…. Царевна!
    На ней сейчас не кафтан порезанный – платье алое блестит, плечи прозрачной кисеёй укрыты, видно, что не голая – всё, как положено, всем ясно – царская дочка. И все более-менее подросшие девчонки за столом на неё глаза таращат.
    Всякие: патлатые, конопатые, без передних зубов, с сопливым носом. Шеи повытягивали, рты пораскрывали, перешёптываются.
    У Папики всё по чину, всё как положено. Сам в торце стола под образами, хозяйка – напротив. По праву сторону от образов – сыновья, по леву – дочки. Все по возрасту: к отцу ближе -  постарше, к матери – помладше. Кроха грудная у старшей сестры на руках, сухарь мусолит.
    Ну, нас как гостей при хозяине посадили. Мы с Лакой, едва в дом вошли, средь дочек волненье произвели. Глаза дочки вытаращили, и вопросы пошли – кто ж это такая…. Отец на них шикнул, ну, а я – погодя, конечно – пошутить вздумал: мне ж девчонки забавны. Я возьми да и скажи им: царевна, мол, китайская - вот только-только из Китая едет.
    Папика-то - как свой - знал, что за беда у нас приключилась. Ему я про корчму сказал, не скрыл – про Руженов только умолчал. Но сообщил о сгоревшем Бетеве. Сам он вряд ли этим воспользуется, но всё ж пусть знает, только помалкивает. Может, ошибок избежит. Среди дельцов мир перетряхнётся после такого события. А я этим отблагодарю его за частую помощь и постой. Хороший же человек!
    Сестру Северьяна он, конечно, приветил и уважил, пустого не спрашивал. Ну, а девчонки его - те в Китай поверили. Старшая же – невеста уж на выданье – тихонько на Лаку поглядывает. Может, про наши беды слыхала, а, может, своё что думает. Ох, девочка! Далеко тебе до Лаки – ну, да это и к лучшему! Держись крепче отчего дома, не слушай речистых-рукастых вроде меня, ибо даже крепостные стены и удалые Гназдовы разъезды не уберегли твоей ровесницы!
     Поужинали, а там и ко сну дело. Пепика спрашивает:
         - Как уложить-то? Девицу, может, к девчонкам моим в горницу?
     За слово это я такую благодарность почувствовал! Не усомнился честный человек! Девицей назвал! Захотелось шапку пред ним долой – да поклон земной! Но удержался: вроде как лишнее…. Говорю:
         - Не надо в горницу, Папику: расспрашивать начнут, а ей покою бы надо…. Положи её в сенях, где летом гостей, а я на сеновал пойду.
     Так и порешили.
      Ну, с китайской царевной этой, конечно, маху я дал. Девчонки не отстают, да и мальчишки интересуются: что это за Китай такой и как там, в Китае, китайцы живут? Совсем огнецветную мою замучили. Она смеётся да помалкивает. Ну, пришлось выручать её. Я поблажку малолеткам дал – напридумывал чего-то, а напоследок перед сном говорю:
         - Вот покажет вам сейчас царевна танец китайский. Спляшешь, Лаку?
      Она кивнула – да и сплясала.
      Нацепила кастаньеты свои, лихо-дробно прошлась – и такие пляски выдала милым неискушённым девочкам, что те долго стояли, раскрыв рты и растопырив руки, уж после того, как танец кончился. Ахи, охи, соседи из-за забора глядят, на двор к Папике лезут. Стемнело как раз. Я у хозяйки масла спросил, фитиль скрутил, в двух плошках пламя зажёг – во! было зрелище! Разгул стихий!
      Разгул-то разгул, да Папика упрекнул меня:
         - Напрасно ты это, Аликеле! Мои же девки дом сожгут!
     Да, это я не подумал. Хотел угодить, за постой поблагодарить…. Смущённо пробормотал:
        - Запрети построже!
    Оно, конечно, не мне его учить…. Но ведь верно! Долго ещё танец Лаки будоражил юные головы. И, когда спустя два-три месяца я опять остановился у Папики, всё нежное население Яз вспоминало мою китайскую царевну и пыталось подражать её пляскам.
    Мне всё это забавно было. И нравилось, что она пляшет. А тем более я знал, что плясать ей – в радость. Улучшив минуту отдохновения, я спросил её:
         - Объясни мне, факел мой неистовый, как получалось, что в корчме ты взлетала птицей и взвивалась ввысь, подобно языку пламени?
    Она прошептала мне с лукавой опасливостью, прикрывшись ладонью:
         - В корчме во время танца в полумраке спускали сверху верёвку, а потом утягивали…. Тсс! Это секрет Минодоры!
         - Ишь, ты! - восхищённо покачал я головой.
   Я пожелал ей спокойного сна и проводил глазами соблазнительную фигуру, когда хозяйка увела её на ночлег. Лака обернулась, улыбнулась мне – и дверь за ней захлопнулась.
   Я, сощурившись, поглядел на это и с досадой ус пощипал. Ничего ей, думаю. Не горько. Не волнует вот, что не трогаю её. Раньше-то – среди ночи прибежала бы, лишней минуты не утерпела бы. Без меня какой ей сон был?! Извелась бы! Это теперь – чёрный ворон меж нами.
    А, может, придёт – мелькнуло ненароком.
    Да нет. Если б даже и хотела – в чужом доме не посмеет.
    А вдруг?! Знает же, что я на сеновале!
    Тьфу, ты, думаю, пропасть! И чего в голову лезет?! Я ж в минуту опасности зарёкся! И Бог услышал меня! Мольбам моим внял! Не могу я теперь! Если придёт – прогоню! Если завтра в пути чего нежное возникнет – отошлю! Подумал так и сам засмеялся. Думаю: «Отошлёшь ты! Куда тебе!».
    Проведал я лошадок, онучки сполоснул – на ветру повесил. Что ж? делать нечего – спать пора. Завтра – далёкий путь. Надо суметь его одним переходом одолеть. Завтра я девочку из своего седла – долой! Пусть сама сколько выдержит. Это минувшим днём прогуливались, разговоры вели.
     Зарылся я в сено. Сон нейдёт. Не заработал, видно. Крутился. Вертелся. Женская красота в голову полезла. Ах, ты, Господи! Взвыл аж…. Выбрался на голый пол, на молитву встал: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа…» - бух! башкой! Дело привычное. Глядь, опять бес приступает, баба упругая грезится…. Опять лбом об пол: «Даждь нам, ко сну отходящим, ослабу души и телу…. Соблюди нас от всякого мечтания и темные сласти кроме…».
     Мало-помалу отпустило меня. До того лбом наприкладывался, что еле до сена дополз. И – наповал! А там и утро. Папику просил я растолкать меня пораньше – он и расстарался, едва лишь восток посветлел. Ну, что ж? Оседлал я лошадей, собрался в дорогу. Онучки свои пощупал – ах, сырые. Это не дело. Ну, да ничего – про запас есть. Гляжу – огнекрылая моя у колодца умывается. Воровато оглянулась – никого, час ранний. С плеч рукава спустила, руки выпростала, ковшиком на себя льёт. Меня не заметила, а у меня сами собой пясти сжались, точно в каждой – по сладкому плоду, только вот засомневался, какому. Яблоко – мелко. Тыква? Дыня? Арбуз? Изыди, дух нечистый! Отвернулся скорей - и хлоп опять лбом о сыру землю: «Помилуй мя, Боже, по велицей милости твоей!». Ох, уйди с глаз долой, не подходи, китайская царевна!
     Когда она, собравшись, подошла ко мне в сопровождении хозяйки, я лишь, молча, кивнул ей на карюю кобылу. Ни стремя держать, ни подсаживать не стал. Она сама забралась – навострилась уже. Мы простились и с хозяйкой, и с Папикой. Я низко кланялся, благодарил за убежище и угощение. На том расстались.
     Гораздо позже я узнал о разговоре хозяина с хозяйкой по нашем отбытии. Хозяйка сокрушалась о Лакиной дальнейшей судьбе: ох, де, толки! - замуж никто не возьмёт!  Хозяин же предположил, что я, как друг её брата и человек, полагающий жениться - скорее всего, развяжу этот узел.
        - Нет, - махнула рукой хозяйка,- на это не рассчитывай! Он не женится!
        - Почему? - опешил Папика. Жена закручинилась:
        - Да она, хоть и красавица, а ему совсем не нравится. Он на неё даже не глядит – только всё хмурится.  На лошадь-то – и то не подсадил. Нет, видно, придётся девке всю остатнюю жизнь китайские пляски плясать!
     А мы с Лакой тем временем, уже не прячась, скакали по дороге. Я прикидывал время и путь. Пока мы успевали. Солнце ещё не добралось до полудня, как миновали мы Крочу, и промелькнула красная крыша Дары. Может, даже и Дара в окно поглядела – не до неё было. Лошадей пришпорили, мимо пронеслись ходкой рысью. Дара теперь – платочек на память. Все греховные мысли – долой!
     В полдень, как я и рассчитывал, были мы в ПлОхте, а ещё через час-другой – в Торже, куда Северика однажды возил сестру на ярмарку, да подцепил ненароком Кесрику. Боже мой! Неужели пять лет прошло с тех пор?
     Я обернулся к Лаке, болтнул по ходу мыслей:
          - Вон, гляди, Торжа…. Ярмарку-то помнишь? Женился твой жених!
          - Какой жених? - удивилась она. Я засмеялся:
          - Совсем не помнишь? Да Кесрика…. Тоже тебя долго искал! А потом, вдруг… скоропостиженно! - я скорчил рожу.
          - А…. Помню, как же…,- кивнула она прохладно, - на ком же он женился?
          - На Таисье, дочке Петрики-кузнеца.
     Она одобрительно закивала, вспомнив Таисью. Мы ехали седло к седлу.
          - Сын у него уж родился, - продолжал я рассказывать это и другие происшедшие без неё события, и она всё кивала и спокойно улыбалась.
     Я не удержался и попытался расшевелить её:
         - Лаку! - воскликнул возбуждающе, - ты понимаешь или нет?! Мы Торжу пролетели! Ты помнишь, сколько времени тогда занял ваш путь?
    Она оживилась:
        - Конечно! Мы ещё до полудня были здесь!
        - Вот именно! Чего осталось-то? Мы скоро будем в землях Гназдов! Скоро дома будешь, дурочка! И мысли оставь свои глупые! - я передразнил, - «забыли! не ждут!». Ждут тебя – не то слово! Заждались! А прошедшее уйдёт, как зыбкий сон!
       - Она радостно взглянула и тут же потупилась. Помолчав, осторожно обратилась ко мне:
       - Алику….
       - Да?
       - А… что дальше будет? Что мне делать? Как быть?
    Я избежал её взгляда и сказал как можно беспечнее:
       - Погоди…. Поживём – увидим….
    Она, раздумывая, пролепетала:
       - Может, мне в монастырь уйти?
     Я придержал коня, растерянно пробормотал:
       - Постой…. При чём здесь монастырь? Давай до дому доберёмся. Жизни порадуемся! Спляшешь, Гназдов потешишь! Родных повеселишь! В монастыре же не танцуют. Чего ты придумываешь?
      Она задумалась:
       - Тогда что же? В танцовщицы?
      Я строго осадил её:
       - По праздникам пляши себе – и будет! Не для того я двоих уложил, что б ты  по балаганам скакала! Думать не смей! Пристрелю!
     Она изумилась:
       - Но постой! Почему ты против? Ведь это заработок! Я не хочу сидеть на чужой шее!
       - На чьей, на чьей шее?
       - На чужой….
     Я вытянул кнут из-за спины, красноречиво положил на седло перед собой, проговорил назидательно:
       - Ты дочь Гназда. А все танцовщицы – девки.
       - Совсем не обязательно! - горячо воскликнула она, - это искусство! Это серьёзно!
       - Не надо! - насмешливо оборвал я её, - не рассказывай мне! Я знаю, какая жизнь у самых искусных танцовщиц. Та же, что и у неискусных – только цена дороже!
     Помолчав, добавил сердито:
         - Дочь Гназда – и держись Гназдов. Их покрова и защиты.
         - И танцы забыть?
         - Зачем забыть? Танцы твои – людям радость. Танцуй. Дочек своих научишь.
    Она изумилась:
         - Но у меня нет дочек.
    Я засмеялся этой наивности.
     Взял – и шутканул сдуру:
         - Нет – так сделаем!
     Чего болтнул? Спохватился – да поздно: слово вылетело.
     «Тьфу ты!», – ругнулся про себя. Нерешительно глянул на девочку, увидел широко распахнутые обожающие глаза и страдальческий рот. Усмехнулся: «Ладно, - думаю, - коль так получилось, придётся поговорить с ней об этом…».
         - Чего смотришь? - мигнул ей примиряюще, - сделать дочку?
     Она глянула в замешательстве. Я, подавшись с седла, взял её за кисть руки и сжал в своей. Сказал уже без шуток, серьёзно:
        - Выслушай меня, Лаку, девочка моя. Этой зимой вышел мой срок. Вот уж сентябрь грядёт. А я не женился, ты понимаешь это? А давно мог бы. Родня в спину толкает, торопит. Я тебе ничего не обещаю. Не знаю, что будет – правду говорю. Может, образуется всё. Может, нет. Но почему-то я всё ещё не женился. А потому не смей выходить замуж, даже если и найдётся жених. Гляди у меня!
         - Не надо, Алику, - жалобно попросила Лака,- не говори так…. Не вынести мне….
     Я мрачно проговорил:
         - Всё вынесем. Куда денемся? Должно же это чем-то кончиться….
     По щекам её тихо поползли слёзы. Я утёр их рукавом, сказал с жалостью, как можно ласковее:
        - Ты не плачь, Лаку…. Я ведь всё помню…. Уста твои нецелованные…. Сосуд запечатанный…. Аромат медовый…. Но и ворона твоего старого не забуду. Ястреба когтистого желтоглазого. До самой смерти. И ничего с этим не поделаешь! Терпи уж, как болезнь терпят!
    Она прошептала сквозь слёзы:
        - Воля твоя, Алику…. Только прошу тебя – не отвращай меня насовсем! В крёстные возьми детям своим. В няньки. Я ведь всё равно любить тебя не перестану. До самой смерти. И ничего ты с этим не поделаешь! Терпи, как болезнь терпят!
   И больше мы этого не касались. Вообще больше не разговаривали. Собственно, сказали уже всё, что в глуби сидело. Чего ж ещё…. Теперь – дорога. Спустились в долину, пошли вдоль реки, переехали мост, перебрались не другой берег, а там миновали гряду, отделяющую нас от владений наших дедов.
         - Вот она, - тихо сказал я Лаке. - Вот земля Гназдов – встречает тебя!
    И мы поехали по знакомой дороге. Вскорости поприветствовали попавшийся дозор.
    Лаку не узнали. Я не хотел показывать её и заставил закрыть лицо. Её приняли за моего гостя.
    Впрочем, мальчики попались малознакомые, а Лаке – так и вовсе чужие. Мальчики её не растревожили. А вот мельница – слезой прошибла! А когда колокольня вдали поднялась да золотой маковкой взыграла – девочка зашлась и смехом, и плачем. Я уж встряхнул её:
         - Держись, подруга! Не смущай народ!
     А она всё родные места узнаёт, поля, дома, деревья. Каждому радуется – и, знай, слёзы льёт! И шумит где-то далеко на западе, могучими ветвями кивает, глубокими оврагами сбегает, валунами теснится, зловеще шумит листвой, взъерошенным вороньём каркает - напоминает о себе Чёрный Яр.
    Солнце уж багровело над кромкой леса, но я теперь не тревожился. До родного дома хоть с закрытыми глазами доберёмся. По дороге мы догнали так же, как и мы, припозднившегося Ермику. Поздоровались, с разговором вместе едем: «Откуда? Как? Какими путями, да с какими новостями?». Меня же с Пасхи до Успенья дома не было.
    Лака у меня в мужской одежде, в кобеняке: есть причина мне скрывать её. Не нужен мне  пока слух, что сестра Северики вернулась домой. Уж больно быстро слухи расходятся по белу свету. Я и Ермике не сказал: никому – значит, никому.
   А хотелось погордиться: в конце концов, мне удалось то, чего не смог за три года никто из Гназдов.
   Лака при виде Ермики примолкла, нахохлилась. Ермика и принял её мальчишку:
         - Смотрю, гостя везёшь? Чей мальчик-то? Откуда?
    Пришлось отговариваться – а что делать? Назвал далёкое имя, что б нельзя было проверить, и уладил это.
   Совсем в темноте добрались мы до ворот крепости. Узнав нас, раскрыл старый Флорика настежь ворота. Опять поворчал, мол, поздно, и мне, как редкому гостю, дополнительно досталось:
         - Родители, - мол, - глаза проглядели, опять на полгода исчез!
    Ворчлив стал последнее время. Спасибо, хоть про невест не заикнулся.
    Процокали лошади мимо Флорики, закрылись за спиной ворота, и только теперь, наконец-то, вырвался у меня вздох облегчения: «Слава тебе, Господи!».
    Крепость благодушно светилась вечерними огнями и пахла свежепечёным хлебом. Нет лучше аромата, чем аромат родного дома! Добрые люди, отужинав, ложились спать. А я приближался ко двору моего друга и вскоре ввёл лошадей к нему в ворота. Расседлал, напоил, пустил сена щипать. В доме тускло горел огонь: не спали хозяева….
    Я ухватил за руку Лаку:
         - Ну, не дрожи! Пойдём! - и повёл за собой следом.
    И вот тут я совсем расслабился и размяк. Я настежь распахнул дверь и ввалился в горницу с такой широченной улыбкой, что и Северика, и его Вела, обомлев, долго глядели на меня.
    А я от охватившего меня волненья долго ничего не мог произнести. Мой друг с женой переглянулись в недоумении и вновь воззрились на меня, а я всё стоял и улыбался. И Лака стояла рядом со мной, схватившись за мою руку.
    Наконец, она скинула башлык и, заплакав, протянула руки. И тут же вдруг стала падать – я едва успел подхватить её. И она тут же обняла подбежавшую Велу, жалобно повторяя: «Веле…! Веле…!». И тут же обняла потрясённого Северику, так же всё всхлипывая: «Братец! Братец!». Тут же у Велы хлынули слёзы, и Северика глаза утёр. И женщины обнялись, зарыдали в голос! А Северика меня за плечи схватил и молчит. И такое у него во взгляде, что и сказать нельзя! Ну, а я - стою и, как дурак, широко-счастливо улыбаюсь. Вот такая сцена!
    Не знаю уж, сколько оно длилось…. Очень нескоро мы все обрели дар речи. Очень нескоро женщины перестали рыдать и перешли на всхлип, и Вела гладила Лаку по голове и всё повторяла: «Бедная ты моя! Бедная!». Я подумал, что она как мать. Славная Вела. Нет, повезло Северике с женой! Ну, он знал, на ком жениться!
    Северика, не сводя с меня восхищённых глаз, за обе руки повёл меня к столу. Не знал, куда посадить, чем угостить. Трепещущим голосом всё приговаривал:
         - Отдохни, друг дорогой! Поешь с дороги….
    Запах еды привёл меня в чувство. Слёзы – слезами, радость – радостью, а желудок-то пустой. Недолго думая, я навалил себе варева в плошку, перекрестился – и давай наворачивать! А он всё глаз с меня не сводит.
    Лаку тоже усадили, да она, гляжу, и есть не может – всё плачет. Развезло её в родном доме – совсем раскисла…. Уж и брат её утешать стал, уговаривать:
         - Полно, девочка…. Поешь. Всё прошло. Всё позади.
    Только ведь понимаем мы все, что не прошло…. Не проходит такое.
    Наконец, Лаку кое-как накормили. Она вконец сомлела и, точно плавленый воск, стекла на лавку. И такую её – полустёкшую - подхватила Вела ласковыми белыми ладонями под локотки-лопатки и повела наверх, в её розовую светёлку, где с тех пор мало что изменилось, лопоча и воркуя:
         - Пойдём-пойдём…. Я тебя устрою…. Тебе постелю…. С тобой побуду.
    Я как-то сразу успокоился, когда её увели: наконец-то жемчуг в ларце, птичка в гнезде, кобылица в табуне – всё по своим местам, и в мире порядок. Можно плечи распрямить…. Ох, и намаялся!
    Ушли женщины, и теперь поговорить я смог с Северикой. При всхлипах-то немного наговоришь…. Да и при нежном их присутствии только и думай, чего бы лишнего не сказать. А потолковать бы надо.
         - Ну? - вопросительно и нетерпеливо глянул он.
    Перво-наперво, я высказал ему такую свою заботу:
         - Мне необходимо, что бы как можно позже узнали о ней. Я понимаю, что шила в мешке не утаишь, но… утаи подольше. А уж я поверчусь, расшибусь – не лодырь!
    И тихо, кратко я сообщил ему о сгоревшем Бетеве, об открывшихся теперь возможностях и о праве Гназдов на всё это.
    То есть про Раклику.
    Про него – в самом конце, чуть слышно, еле слова цедя.
    Северика выслушал всё молча, ни разу на меня не взглянув. Побелевшие его пальцы сжимали край столешницы. Позор, покрывший его голову, давно не был неожиданностью.
     Глухо он спросил меня, как мне это удалось. Я рассказал. Он кивнул:
         - Ну, что ж, - закончил разговор, - завтра с молодцами потолкуем.
     Мы оба понимали: на это придётся пожертвовать  день. Он снял со стены ружьё и осмотрел ствол. Я положил ему руку на плечо:
         - Не надо.
     Он кровожадно блеснул глазами.
         - Не надо,- повторил я,- мне крепкий тыл нужен. Без этого я не волен.
     Мы поднялись расходиться. Мне надо было выспаться к завтрему. Северьян взялся устроить моих лошадей. Я не возражал. Мы простились.
         - Что ж? – напутствовал он меня, за плечи обняв,- береги башку!
     Это верно: башка моя не крепка-стала на литых плечах….
....................................................................
 
 
 
 

Страница сгенерирована за   0,096  секунд