Псевдоним:

Пароль:

 
на главную страницу
 
 
 
 
 




No news is good news :)
 
 
Словари русского языка

www.gramota.ru
 
 
Наши друзья
 
грамота.ру
POSIX.ru -
За свободный POSIX'ивизм
 
Сайт КАТОГИ :)
 
литературный блог
 
 
 
 
 
 
сервис по мониторингу, проверке, анализу работоспособности и доступности сайта
 
 
 
 
 
Телепортация
к началу страницы
 
 

Татьяна Ст

 
 
 
/В то светлое раннее утро... /продолжение/ (11) "Голуби"
 
 
 
  ....................................................................
На следующий день, пред рассветом, пока не разошёлся народ по работам, я отправился на площадь перед храмом. Поднялся на звонницу и ударил в колокол. В спине похолодело при первых его звуках. Но отступать я не мог.
    Пока народ притекал, я молча ждал на ступенях колокольни, затягиваясь трубкой. Потом выпрямился, поднял голову и оглядел собравшихся. Меня окружало грозное воинство Гназдов. «Сила, - подумал я, - этой бы силе – за знамя в руки! Ну, да как-нибудь…. Бог не выдаст!».
    Я собрался духом, прилюдно перекрестился широким крестом и низко поклонился народу. Распахнув рубаху на груди, выпростал напоказ крест нательный, призвал в свидетели своих слов Христа Господа и всех святых. И, ухнувшись в пропасть головой, объявил громаде о нарушении союза с Руженами, о вероломстве Раклики и предательстве им наших интересов. В будущем пообещал неоспоримые доказательства, а в залог – буйну голову.
    Видит Бог, я не солгал. Просто всей правды не сказал. Ни к чему она – вся-то правда. В подтверждение своих слов ко кресту приложился - и будет с вас, Гназды. Верьте мне! Я, Ликельян Гназд, Иванов сын, Николов внук, и слово моё твёрдо! И отец, и дед мой правды держались! Знайте, подсидели нас Ружены. Нужда была – подольщались, а нынче оскалились. Против нас дело повели. Теперь берегитесь Руженов. Враги они. Война им отныне! Другие нам нужны союзники. Ныне тот нам друг, кто Руженам враг. Есть у них враги. Есть сила против них. И сила эта подняла голову. Огрызнулась. Спалили Бетев им в начале Успенского поста. Дотла! Ни досточки, ни косточки! Ружены сейчас по свету разбойничают, про свою беду ведают – не ведают. На казну надеются. А нет у них той казны! Многих и самих нет! В Бетеве полегли. Ну же! Кто со мной?! Кто не прочь в дураках Руженов оставить?! Дела их захватить?! Самих пострелять, шеи поскручивать?! Скорей, ребята! Пока они не опомнились! Пока не разобрались! Пока не затаились! Одним махом смести можно! У каждого из них гнёзда есть, и мне известны. Добить их надо, молодцы, покуда коварством и хитростью нас, Гназдов, они не извели! Ну!
      И поверили мне! Уважали меня Гназды.
      Сто молодцов со мной вызвалось! Двадцать лёгких-ловких мальчишек, двадцать людей опытных, степенных и шестьдесят лихих удальцов под мою руку встало.
      Сразу обо всём и сговорились. Сразу я их обучил, навострил да наставил. Сразу пути-дороги поделили, связи наладили.
      Точно частая сеть заплелась, на мир упала – так рассыпались Гназды по белу свету. На чужбине все силки ко мне сходились, в Гназдовой земле – к Северике. И пошла та сеть мир теребить да прощупывать.
      Как ребятишки схватывают рака, выворачивая придонный камень, - так Гназды накрывали в тайных логовах прошляпивших удачу разбойничков. Много было Гназдов. Продуманы, верны и внезапны пришлись их удары. Никто из них не сложил головы. А про Руженов поступал мне счёт: Раксика, Розика, Рданика…. Семнадцать Руженов покинули бренную землю и отправились в мир иной. Семнадцать ушлых, расчетливых, опасных, злых, изворотливых, ловких, прытких жилистых мужиков. На меня лично пришлось трое. И совесть меня не мучила. Первый раз только прихватила – когда я на Рубенику вышел.
      Я подстерёг его в заранее известной мне полутёмной захудалой корчме – терпеливо ждал, затаившись в углу. Он вошёл беспечно - нагловато поблескивая холодными серыми глазами – молодой здоровый мужик, жить и жить бы ещё. Меня он если и заметил, так не узнал. А ведь в прошлом месяце седло к седлу мы ездили по свету, по-дружески говаривали, от одной ковриги хлеб ломали….
      Пронзила меня боль - и жалость захлестнула. Чувствую – не могу. РубЕника это, приятель мой…. И тогда, стиснув зубы, вспомнил я другое…. Дороги дальние, поиски тщетные, терпимые дома…. Вспомнил бедную свою девочку…. Да и других девочек…. Позор своего рода. И, главное – что нет выбора мне. Случилось! Схлестнулись интересы Гназдов и Руженов! Так пусть живут Гназды!
     Я подкараулил его у дверей. Стемнело. Он вышел, не спеша. За углом держали в поводу его коня. За стеной клокотала жизнь. И только тут, за дверями – падала тень, и не было ни души. Из этой тени он так и не вышел. Я поразил его, как того молодца в корчме в Плесне, и, как тот, этот не издал ни звука. Я спрятал нож и исчез. А другого, РАзмику, взял на мушку неделю спустя. И он тоже так и не увидел меня. Слетел с седла кубарем, и я понял, даже не подходя, что это труп.

     Какое-то время Ружены пребывали в недоумении. Потом поняли, затаились. Я увидел это по барышным их делам. До того момента их золото щедрым потоком текло в карманы Гназдов. И вдруг источник пресёкся.
          - Осторожней, ребята, - скомандовал я своим, - укройтесь и наблюдайте.
    И всё-таки Ружены нас высчитали. И перестали быть лёгкой добычей. Более того – теперь опасность угрожала уже нашему гнезду. Я послал предупреждение в стан. Пусть усилят дозоры, пусть строго охраняют крепость.
    Лавируя в деловом мире, я нашёл для Гназдов доказательства Руженовских козней, которые – говоря честно – были сильно подделаны мной. Но после первых же Руженовских враждебных выпадов доказательств уже не требовалось – первый выстрел сказал сам за себя. Дальше уже пошло око за око.

    Гназдам повезло. Один из наших был ранен, однако, выжил. Сошёл за мёртвого, затаился и остался жив. А могло быть всякое. Я столкнул две грозные силы, развязал войну. Сдвинул с места твердыню на глиняных ногах – былой мир с Руженами – а дальше само пошло. Силы были неравные, но война есть война. Где война, там гуляет смерть. Я взял на себя грязное дело. Но кто-то же - должен был на себя его взять….
    Если верить моим сведениям, Руженов осталось всего ничего. Сколько их могло охранять Бетев? Три? Пять? Сколько человек могло несколько часов удерживать оборону?
    Маловато пятерых. Всем десяти дело нашлось бы. Раклика – на особом счету. Раклика – он мне нужен. Что же? Один он, что ль, остался? Ничего не известно нам. Молчали, стереглись Ружены. Зловещая тишина стояла в мире.

    Да, кружил где-то с хищным клёкотом, чутко наблюдал с высоты полёта немигающими своими жёлтыми глазами, взмахивал косматыми перьями линялых крыл виды видавший и осторожный, как тень, старый ястреб Раклика. Выглядывал, выискивал, определял врага.
   Много же ныне врагов у тебя, пернатый! Полнятся их ряды. Потому как уж больно остры крючкастые твои когти и прожорлив зоб. Не на моей – на твоей совести покошенные твои сородичи! Сам ты и положил их, стервятник ненасытный! Где ж ты скрываешься? На каком дубу, на каком юру, на каком утёсе-уступе неприступное гнездовье твоё? Бдят-следят радетельные Гназды все твои норы-логова, да тщетно! Стороной их обходишь, хоронишься. Чуткий нюх у тебя, старина! Чуткий нюх, вострый глаз, поступь тихая…. Где ж сыскать тебя?!

    Было одно место, на которое я в глубине души надеялся. Один дом в Баже, где живёт с матерью так похожий лицом на Раклику сын его Прошика. Дорожит Раклика сыном, о нём тревожится. Боится Гназдовской мести. Должен бы о нём побеспокоится. Приглядывают Гназды за дорогами к Бажу. Так ведь гадюка в траве проползёт. Навестить, что ль?
    Вспомнил я, как Раклика Лаку мою выследил. Странников подослал. Никто ряженых не заподозрил. Верно. Странники – Божий народ. Странники везде пройдут. Странничком, что ль, сказаться?

    А странничек – вот он! Тут как тут! Я еду – о нём раздумываю, а он – мне навстречу. Плетётся по дороге старик согбенный в кафтанишке ветхом, на посох опирается. Я придержал коня, подпустил его, с седла окликнул:
      - Эй, добрый человек!
      - Ась? - глянул старик, не останавливаясь. Я впопятную, за ним следом, верхом:
      - Постой, - кричу, - старче! Продай кафтан с плеча!
      - Это на что ж тебе? - усмехнулся он, а сам всё идёт да идёт своей дорогой. Я рассердился:
      - Вот ещё будешь спрашивать! Денег дам – новый купишь!
     Тут он остановился, глянул, засмеялся беззубым ртом:
       - Денег…. Ты, сокол сизый, так мне милостыню подай…. А кафтан – на что он тебе? Я в нём в Русалим ходил…. А ты на какое дело собрался? Да и порвёшь враз: плечишки не те….
     Сказал так – и пошёл себе. Я только головой покачал: «Ну, ты,- думаю, - и бестия!». Да и Русалим задел меня. Внутри зависть шевельнулась: «Эх,- думаю,- где я только ни бывал: и в неметчине, и в туретчине, в землях булгарских и мадьярских, а вот в Русалиме не доводилось!». Опять догнал его, уже с уважением, с поклоном обратился:
        - Постой, стар человек, побеседуй со мной.
    Он сбавил шаг, глянул серьёзно, выжидательно:
        - Изволь, - говорит, - ежели охота пришла….
    Я спешился, держа коня в поводу, приблизился к старику, шапку снял. Стали беседовать.
    Любопытство меня разобрало:
        - Давно ль ты, отец, в Русалиме-то бывал? - поинтересовался я.
        - На Пасху бывал, - отвечает степенно, - теперь вот назад иду.
    Я изумился:
        - Что, так вот и идёшь?!
        - Так вот и  иду.
        - От самого Русалима?
        - От самого Русалима.
    Я присвистнул:
        - Ну, ты, дед, силён!
     Он пожал плечами:
        - Господь помогает.
      Я почтительно вздохнул:
        - Праведник, небось?
      Он с укором взглянул, передразнил:
        - Праведник…. Грешник окаянный! Окаянней тебя, молодца!
      Я смутился вконец:
        - А чего ты, - пробормотал, - меня-то помянул? Что ты обо мне знаешь?
        - А всё и знаю! - серьёзно сказал он. Я дерзко ухмыльнулся:
        - Откуда?
        - В Русалиме бывал! - отвечал он всё так же серьёзно.
        - Вот заладил, дед, - поморщился я с досадой,- в Русалиме – в Русалиме…. Ну, и чего там – в Русалиме-то?
        - Как что? - он возвысил голос. - Гроб Господень! Огонь Благодатный!
        - Что? Видел?
        - Видел.
        - Ишь, ты! - примолк я на минуту. Потом спрашиваю:
        - Ну, а что за жизнь там, в Русалиме? Люди-то там живут?
        - Живут.
        - Ну, и что за люди?
        - Да такие же, как мы с тобой.
        - И какого ж они роду-племени?
        - А какого ж им быть роду-племени, ежели град зовётся Русалим? Русалим – стало быть, русы живут.
     Я оторопел:
        - Как - русы?!
        - Так – русы.
    Я разочарованно засвистел:
        - Ну, ты, дед, плетёшь! Если по имени града судить – так скорей там русалки плавают, чем русы живут!
        - Русалкам там плавать ни к чему. Да и негде. В песке особо не расплаваешься. А вот люди живут – точно, русы.
    Я необычайно заинтересовался:
        - Как так? А других нет?
        - Может, и есть. Тех не видал. Вокруг всё свои были.
        - И что? Ты с ними по-русски говорил?
        - А что говорить-то? В Русалим не говорить ходят – там всё больше молчальники…. А крестное знамение положишь – сразу своих и видишь….
        - Ах, вот как, - протянул я почтительно. В полном смущении, ероша волосы, голову поскрёб. А старик взглянул на меня и сочувственно вздохнул:
        - Ты, сокол, не там летаешь…. Небось, всё в неметчине да в туретчине…. Ты в Русалим лети! Там и разберёшься во всём.
    Я отдёрнулся от старика. С некоторой опаской спросил:
        - Это в чём же я разберусь?
        - Да в себе, сокол! С заботами ты и здесь управишься. А с собой – нет…. В Русалиме только!
   Я протянул задумчиво:
        - А. Так…? - и чуть поддел деда:
        - Ну, а что за заботы-то у меня? Ты вот вроде всё знаешь, говоришь – из Русалима-то….
  Старик невозмутимо ответил:
        - Обыкновенные твои заботы. Какие у людей бывают? Сам ты вдов, не женат, а венец тяжеловат. По дорогам рыщешь – супостата ищешь. Не находишь места. Причина – невеста.
        - Ну, а ещё что скажешь? - пробормотал я глухо, стараясь не встретиться с ним взглядом и унимая лёгкий испуг. Он спокойно продолжил:
        - А совет те дам…. Ищешь-то не там. Думаешь, раз вор – от него запор? Ты взгляни-ка выше: ястреб-то на крыше!
   Тут я свирепо поплевал на ладони и двинулся на старика, зашипев:
        - Ну, ты мне не шути, странничек! Ты мне загадками не сыпь! Говори по делу, раз разговорился, или щас испробую твою святость на стойкость!
        - Не пужай, мил человек, - с кроткой усмешкой промолвил пилигрим, - мне в свои годы чего терять? Я те правду говорю. Ступай в Русалим!
        - Да хоть имя назови! – завопил я, не сдержавшись, - что за крыша-то, скажи!
     Дед задушевно вздохнул:
        - Красная крыша на высокой круче. Крыша – ржа. Круча – скала. Вот те имя.
     Тут я плюнул с досады и прорычал в ярости, отметая старика с дороги:
       - Проваливай, старый дурень! Чего я только слушал – околесицу-то твою?! Радуйся, что не пришиб!
     Вскочил на коня и – в шпоры его. И милостыню-то не подал, как сначала хотел – уж так рассердился!
     Отъехал я подальше, гнев унял, хотел забыть о старике – а чего-то не забывается…. Крутится и крутится в голове. Крыша, круча, ржа, скала. На исходе дня раскаялся, что погорячился. Надо было всё ж поприставать к страннику. Может, не ясней было бы, а всё ж спокойней. Да где ж его найдёшь. Да и обидел.
     Перестал я осторожничать после старика. Засело мне в голову, что не то я делаю. Оно и верно: толку-то нет! Может, и легкомысленно было поддаваться таким настроениям, а только снял я ребяток на подступах к Бажу. С двумя молодцами в открытую явился в гости к юному отпрыску Руженов. Четверо же Гназдов под прицелом двери-окна держали.
         - С миром, добрые люди! - приветствовал я, едва войдя, хозяйку и мальчишку. Оба внезапно помертвели, как я открыл дверь. И мать, и сын. Мать - не молодая, но красивая - сын, всеми чертами неуловимо напоминающий Раклику, совсем юный, безусый - оба в ужасе молчали и на глазах бледнели.
     Я был знаком с мальчиком. Значит, тот знал о теперешних отношениях отца с Гназдами. Значит, отец делился с сыном своими делами и был здесь недавно. Баж мы обложили дозором сразу же, как выступили на тропу войны. Я был уверен в бдительности сторожевых Гназдов.
         - Здравствуй, Прохор, - ласково обратился я к молодому Ружену, - знаешь, зачем я пришёл?
    Мать сделала быстрое движение к сыну, но я тут же остановил её:
         - Не бойся. Я не ворона, птенцов из гнёзд не таскаю. Мне не малец - старик нужен.
   Мать и сын, оба белые, как мел, молчали. Мы, трое Гназдов, подали знак своим в дозоре и быстро разбежались по дому. Дом был просторный, многокомнатный, добротный: не поскупился Раклика для сына. Мы облазили дом с чердака до подвала, и под конёк крыши я слазил (крыша, кстати, красная была), но никаких следов пребывания папаши не обнаружил. Ничего мы не нашли – ни ходов тайных, ни укрытий запрятанных - голубятню вот только на чердаке.
    Поглядел я на голубков - и мысли у меня появились. Кинулся я к печке, кочергой золу выгреб. Да впустую. Прогорела печка. Зола чистая по пальцам потекла.
   Я пересчитал голубей – пятнадцать:
         - Забирай, ребята. Тащите плетёнку.
   Мои молодцы удивлённо глянули на меня, но спорить не стали. А юный Ружен едва сдержал слёзы.
         - Что, - спрашиваю, - голубков любишь?
   Мальчишка, всхлипнув, закивал головой.
         - Отец подарил?
   Прошика уныло глянул и молча кивнул. Кроме печали, его жёлтые ястребиные глаза не выражали ничего: ни хитрости, ни скрытности. Я по-доброму пояснил ему:
         - Я б тебе их оставил, да отец у тебя больно вёрткий. Не бойся – не съем птичек. Может, и получишь их когда.
    Прошика глянул с робкой надеждой. «Боже мой! – подумал я про себя, - ничего мальчик-то! Без зла. А ну, как Раклика таким мог быть когда-то? Может, и голубков любил…». Нехорошо мне стало от этой мысли. Затошнило. Не оглянувшись на дрожащую семью, вышел я в двери.
    Покинув Баж, мы приглядели пригорок повыше и поднялись на него. Я бережно вынул из корзины одного голубя, привязал к его ножке знак почудней, какой придумать смог: пускай враг голову поломает да ночь не поспит – и высоко подкинул птицу.
    Голубь вспорхнул, потрепыхался в ясном небе и уверенно взял направление на юг.
         - В Русалим полетел, - пошутил один из Гназдов, зная от меня про встреченного пилигрима.
         - К земле Гназдов полетел, - заметил другой с тревогой.
         - Чётко на полдень пошёл, - подытожил я,- давайте, ребята, сниматься отсель. К дому править.
    Скоро сказка сказывается, да нескоро дело делается. Потянулись мы на юг. На следующее утро выпустили второго голубя. И этот пошёл на юг. Гназды встревожились. Враг обретался куда ближе к их отчему дому, чем они сами. Впрочем, мог быть и дальше – о другую сторону.
     Этого голубя, поглядев на его полёт, подстрелили: хватит о себе заявлять.
     А красиво летел голубь. Радостно. На волю, думал, вырвался. Надоело, поди, в тесной плетушке. Засверкал на солнце белоснежным опереньем, воспарил к голубым небесам – душа умилялась глядеть на него. А упал – как камень. Жалко!
    Так поступили мы ещё с двумя, пока третий неожиданно не изменил направление на юго-восток. И тогда рассыпал я ребяток просматривать местность в том направлении. Несколько дней мы держали под стражей все пути и тропки и под разными предлогами заглядывали в дома. И толку опять не было.
     Надо отдать должное Гназдам – они не роптали. Уж коль встал под моё начало – исполняй, не споря. Воспитание.
     Но воспитание – воспитанием, а силы и терпение не вечны. В какой-то момент я почувствовал, что и здесь мы занимаемся пустяками.
     Особенно явственно я это ощутил, когда заметил, что еду по дороге, ведущей к Кроче. Кроча возникла на высоком берегу, как насмешка над всеми моими стараниями.
     Что? Домой притёк, Аликеле? Знакомым путём в Гназдовы земли идёшь? Пристрелялся, иначе не ходишь? Вон к Даре сейчас заглянешь, а там и до дому по привычке.
     Меня взяло зло. Махнул я рукой – а! ладно! К Даре – так к Даре! Пропади всё пропадом! И в раздражении направил я коня прямым ходом к Дарьиному двору.
    Я был один. Гназды бороздили другие дороги и присматривались к иным местам. Кроча в этом отношении ничем не выделялась: её тоже не стоило выпускать из внимания. Я оправдывал этим своё посещение стародавней крали: от кого ещё подробнее и лучше я узнаю обо всём, что происходит в селе.
   Как водится, проник я на знакомый двор со стороны огородов. Обычно, как подходишь ко двору, издаля видишь: вот - возле хлева, тот самый, с давних пор застрявший у Дары работник всё так же, вполне в своём духе, монотонно и скрупулезно навоз гребёт. Или рубит, или тешет чего. Неторопясь, ухватисто. Или ещё какую работу правит – и всегда молчаливо, не глядя, точно и нет его тут.
   Привык я к нему, как вот к этому забору. Как к журавлю колодезному. А тут вдруг нет его. Нет – и как будто чего-то не хватает. И Дара что-то не выбегает, по своему обыкновению, мне навстречу. Впрочем, чего уж выбегать. Столько лет езжу – надоел, поди….
   Я привязал коня во дворе и легко поднялся по ступеням к дверям. Отворил их с самым беспечным и любезным видом, но при звуках, что по открытии двери хлынули мне в уши, слова привета замерли у меня на устах. Ещё из сеней через распахнутую дверь в горницу я услышал тот характерный хрип, то учащённое дыхание, с которым испокон веков всё человечество умножает на земле смертные грехи.
    В темноте горницы со свету что-либо разобрать я затруднялся, но спутанные золотистые кудри любвеобильной Дары, разметавшиеся по лавке у печки, я всё ж разглядел. И кое-как разобрал неясную тёмную личность, с большим увлечением скачущую верхом на вздрагивающем полном теле хозяйки. Я остолбенел на пороге и тупо разглядывал происходящее.
    В следующее же мгновение за спиной прозвучал негромкий знакомый голос:
         - Руки на затылок…. Дёрнешься - стреляю.
   Так неожиданно это прозвучало, что у меня и не ёкнуло-то ничего внутри. Я просто не понял. Замер только. Постоял, замерев. Посоображал. И тогда – понял. Что ж непонятного? Всё понятно. Ствол наставленный – ему кто ж возразит? Вот так вот. Навестил подружку….
   Дуло глядело мне в спину – я словно чувствовал его. Другой голос – тот впервые слышал – напомнил мне:
        - Не дури, смотри. Враз курок спущу.
  Обстоятельства были против меня. Приходилось покоряться. Понурившись, я поднял руки. Тут же  слева и сзади от меня чьи-то проворные пальцы быстро разоружили меня. Глотая злобу, я мысленно и последовательно пересчитывал всё, чего лишаюсь: два пистолета, три ножа…. Ружьё у седла осталось. В голове короткими вспышками работала попытка осмыслить случившееся. Кто? Где? Каким образом? Я видел перед собой только приподнявшуюся и мертвенно бледную Дару с распахнутыми в ужасе глазами и открытым ртом. Рот этот едва слышно выдавил хрип: «Алику…».
    Баба врагом не была. Были другие. Я уже догадался, кто, и свирипел с досады: просчитался, обошли меня.
    Но здравый рассудок повелел мне: «Уймись, Аликеле. Затаись и наблюдай. Ещё не всё потеряно. Думай».
     Я и думал.
     А потому не удивился, когда поверженную и размазанную передо мной Дару и соскочившего с неё, победоносно воззрившегося на меня всадника, мне совершенно, кстати, не знакомого, заслонила плотная фигура Ираклия Ружена.
     Он появился откуда-то сбоку, чёрт его знает, из какой табакерки: там и появиться-то  неоткуда. Лицо его было открыто. Ястребиные глаза не выражали ни ненависти, ни торжества. Никаких слабостей человечьих. Он просто смотрел – даже без любопытства. Как на блоху какую. Из чего я должен был заключить, что расправа близка.
     Но Ружен не торопился. «Говорить хочет, - понял я, - можно потянуть время. Только о чём тут говорить?».
     Нашлось, о чём. Я же сам и нашёл. Оно, конечно, может, и не следовало мне первому рот открывать: в моём положении ни к чему карты открывать. Но как-то сказалось. А раз сказалось – не отступать же.
        - Что, старина, - проговорил глухо и грустно, сцепив пальцы на затылке и тем пригнетая голову, отчего глядел на Раклику исподлобья, - подсидел? Ловок же ты.
     Ружен ответил не зло:
        - Не ловчей тебя. Уложил мне ребяток-то? И каких ребяток! Нешто девка того стоит?
     Я заметил насмешливо:
        - Да уж коли за девку миром-дружбой не дорожат да слово верное попирают – стало быть, стоит.
     Я задел его – Раклика окинул меня ненавидящим взглядом. Задумчиво повторил:
        - Стало быть, стоит…. Что ж, - объявил, - оно и стоит. Стоимость – жизнь твоя. Но мне твоей крови мало. Ты войну развязал, Руженов положил, Бетев пожёг. Ты мне подороже ответишь.
    «Ой-ёй-ёй, - подумалось мне, - что-то мы стали промахиваться…».
         - Ираклий! - обратился я к нему.- У тебя есть сильный враг. И ты его - не знаешь.
         - У Руженов много врагов,- спокойно проговорил Раклика, - друзей – нет. А врагов много.
     «А ведь он на кого-то, как раньше на Гназдов, опирается да надеется, раз оглашает, что друзей нет, - пришло мне в голову, - или просто меня уже за труп считает».
         - Ты что же, - спросил я осторожно, - не хочешь знать, кто тебе Бетев пожёг?
     Ружен внимательно взгляделся мне в лицо. Помолчав, нахмурился, взгляд тоскливо затуманился.
         - Хорошо, - сказал, слегка отступая, - опусти руки. Сядем за стол переговоров, - он сделал мне приглашающий жест к столу. Я не стал отказываться. Разминая затёкшие руки, отодвинул скамейку, сел.
     Я знал, что за спиной у меня по-прежнему не дремлют два дула, и не испытывал нужды оборачиваться к ним. Всё оружие при мне – скамейка под задницей, да и ту ухватить не успеешь, как пуля пришьёт. Не прозевает Растика.
    Это его голос услышал я пару минут назад позади себя. Двух других я не знал. Кто они – терялся в догадках.
    Бравый Всадник – красивый, кстати, мужик – стоял позади и правее Раклики в выжидательной позе.
    А ещё дальше, совсем в тени, у печки – вытянувшись в струну, замерла Дара, и глаза у неё занимали большую часть мертвенно-бледного лица. Я никогда не видел у неё такого лица. Никогда бы её такой не узнал. Впрочем, сейчас не до неё было.
   Осматриваясь, кося глазами по сторонам, не заметил я, а, скорее, почувствовал, присутствие ещё кого-то. Слабый шорох возник сзади, как я подумал, в дверях. Раклика перевёл на вошедшего вопросительный взгляд. И тут же удовлетворённо опустил глаза.
   Итак, свежие новости…. И явно, не для меня приятные.
   Здесь, в Кроче, в доме прекрасной, а ныне до голубизны перепуганной Дары мне противостоят пятеро. Откуда их только Раклика с Растикой понабрали, откуда повыдергали? Кто они? И нет ни одного обстоятельства мне в помощь. Разве что…?
    Я вкрадчиво обратился к Раклике:
         - А ведь ты, Ираклий, шутник. У Руженов не только враги – и друзья водятся.
    Раклика отвечал почти ласково:
        - Ты, Ликельян, не всех Руженов знаешь. Их куда больше, чем ты предполагал.
    Тут я утёрся. Если это правда – плевок был смачный. Я мало знал о Руженах. Это и  была моя ошибка. Я надеялся на малое их число, а они, вишь, цепче оказались, пошире племенем раскинулись и - таиться мастера.
    Только все ли Ружены такие, как – ну, не Раклика: таких, небось, больше нет – а хотя бы как Растика – тоже малый не промах! Может, и среди Руженов попадаются иные, чьи ястребиные глаза не утратили того выражения, с каким глядел Прошика, расставаясь с голубками.
    Однако же, не так важно, кто твои враги – важней, как избавиться от них. В голове вертелось тысяча предпринятий – и ни один толком не годился.
    Раклика откинулся немного назад очень самоуверенным движением и оглядывал меня взглядом собственника.
         - Ну, что ж, - произнёс, не торопясь и не сводя с меня пристальных глаз, - давай толковать, - и кивнул только что вошедшему:
         - Уведи бабу. Не женское дело.
    Выдвинувшись слева от меня, взору моему предстал Ригорика. «И этот, значит, уцелел, - подумалось мне, - до чего ж племя живучее.
   Ригорика приблизился к Даре и, довольно ласково приобняв, подтолкнул за собой со вкрадчивым словом:
         - Пойдём, хозяюшка, нечего тебе тут делать.
   Дара как не слышала. Она по-прежнему стояла неподвижно, как обелиск, со странным своим лицом, сама на себя не похожая, и не отрывала  от меня жуткого взора.
   Ригорика, немного отступив, оглядел её с ног до головы, помедлил и, ухватив весьма решительно, поволок за собой. Дара очнулась и, задёргавшись, рванулась от него. Визг её прозвучал пронзительно и впечатляюще, после чего перешёл в вопли, причём вот такие:
         - Не надо! Не убивайте! Нет! Не убивайте!
   Раклика поморщился, с раздражением велел Ригорике:
        - Да убери ты её!
   Ригорика пару раз наотмашь ударил Дару, та обмякла, но потом ещё рьяней заголосила и совсем зашлась в рыданиях. Молодец сгрёб её и вытащил в двери.
    Женские вопли слышались ещё какое-то время – и вдруг смолкли. Раклика уже вёл со мной разговор, когда Ригорика вернулся.
   Я, не удержавшись, обернулся на него. Он был очень сконфужен, сгорблен и растерян - и не поднимал головы. Лицо его теперь было повязано плотным платком, платок постепенно и на глазах набухал алой влагой, со лба стекала яркая струйка. Он удручённо глядел на свои растопыренные пятерни. На пальцах ясно читалась плохо стёртая кровь. Раклика, оторвавшись от меня, удивлённо глянул на него и долго глядел, не отрываясь.
         - Что? - спросил, наконец. Ригорика с хрипом вздохнул и махнул рукой. Раклика в недоумении вытянул шею, изумился:
         - Пришил, что ль?
    Ригорика досадливо отмахнулся и всхлипнул. Старшой, с укором глядя, раздельно и неприязненно проговорил:
          - Чего ж – такую бабу-то? Ну, ты и зверь!
    И перевёл взгляд на меня, процедил злорадно и с презрением:
          - Что? Жалко?
    Жалко ль мне было Дару? Конечно, жалко! Не то слово, как жалко! Только положение у меня было таково, что жалости тут места не оставалось. Другие чувства вытесняли. Если останусь жив – пожалею. Если.
   Ираклий пригляделся к Ригорике и, прикинув что-то в уме, кивнул ему:
         - Не ходи больше туда. А ты, - обратился к одному из молодцов, что держали меня на прицеле,- передай ему ствол да последи за двором….
   Переступ ног известил меня о  смене караула.
   Старшой возобновил переговоры.
         - Ну…, - бросил на меня недоверчивый взор, - и что ж ты сообщить намерен?
   До сей минуты я всячески оттягивал ответ: удавалось, пока такие дела творились, - но тут уж явно приходилось на что-то решаться. Я заговорчески придвинулся к Ружену и таинственно забормотал:
         - Приходилось ли тебе, Ираклий, знавать человека, собой вроде бы не примечательного: ни высокого – ни низкого, ни старого – ни молодого, ни толстого – ни тонкого, волосом русого, со светлыми глазами, без каких-либо примет?
    Раклика вытаращил глаза. Минуту оторопело смотрел на меня. Потом угрожающе прошептал, потянувшись рукой к рукояти ножа, торчавшей из-за пояса:
         - Ты что, Гназд? Рехнулся?!
         - Поверь, нет, - отвечал я, глазом не моргнув, - это тот человек, что стоит во главе весьма сильного братства, о котором тебе, видно, ещё не приходилось слышать. Но ты услышишь, и очень скоро. Это новые люди в наших краях, и я знаю их убежище так же, как знал твоё. И человека этого узнаю среди тысяч других.
    Ружен испытующе уставился мне в глаза. В его янтарных зрачках отражалось моё лицо. Но куда ясней оно отражалось в массивной червонной серьге левого его уха. В ней отражалось ни только моё лицо – искажённо и смутно отражались оба Ружена за моей спиной. Справа в окно полыхал кровавый закат и ярко, насквозь пронизывал горницу.
    Раклика впился мне в глаза жадным взглядом, помедлив, усмехнулся:
         - Откуда, Гназд, такие сведения? Что-то не слыхал я о новых людях в здешних местах.
    Я доброжелательно поправил его:
         - Верно. Ты не слыхал – зато ощутил.
    Ружен нахмурился и, отпав назад, мгновение наблюдал за мной, потом потребовал:
        - Давай подробно! Откуда?!
     Я принялся плести ему более-менее правдоподобную байку, во всех мелочах и деталях - и самым тщательнейшим образом стараясь не путаться, связывал известные нам обоим события такими причудливыми узлами, что потом, вспоминая, сам себе дивился. Не то, что б мастер был я на такие вымыслы, только ведь что ни выдумаешь, коль жить захочешь.
    И врал я тем отчаянней, чем отчаянней было моё положение. А было оно – верно – незавидно. Сынка, сынка – сынка вплести б ему! Слабое это его место. Вот пусть и подёргается. Как бы ему это побольней…. А, вот!
          - Я про Бетев твой сперва и не знал ничего – вот те крест! - перекрестился я размашисто, - к погибели его никто из Гназдов руки не приложил, - я перекрестился вдругорядь, - о Бетеве впервые услыхал я от тех, кто пожёг его, - тут креститься поостерёгся.
Стал быстро, горячась, рассказывать:
          - Как захватили мальчишку нашего, посыльного прислали, казны потребовали – а я иначе дело повернул, по другому следу их пустил, тебя пообещал, а в залог Прохора оставил. Так что – выкупай. А про Бетев между дел - они проговорились: усомнились, мол, как это – Бетев пожгли, а парнишка цел, и ни при отце – сын ли?
     Раклика впился в меня ненавидящим взглядом. Замедлил дыхание. Наконец прошипел, ощерившись:
         - Ну, и как же ты их убедил?
    Я отвечал самым легкомысленным тоном, точно не замечая ощеренных  зубов:
         - Да я не убеждал. Привёл парня – всё родство налицо. Твоя личина. Тебя они знают. А вот ты их – нет. Или я ошибся?
     Раклика промолчал. В раздумье опустил глаза. Когда поднял вновь, в них блистал лютый холод. Сквозь оскаленные зубы Ружен жёстко пообещал мне:
         - Я тебя съем, Гназд…. Живьём.
         - Повремени, - предложил я невозмутимо,- как ты выйдешь на них?
         - Сами выйдут, раз ищут, - мрачно отрезал Ружен. Я возразил:
         - Они-то выйдут, да ты их не встретишь. Сил у тебя нынче маловато.
     Ружен насмешливо цокнул языком, злорадно пробормотал:
         - Не свои деньги считаешь.
     Я осторожно поинтересовался:
         - Что? Хватает ещё Руженов?
     Он снисходительно утешил меня:
         - Тебя постругать – хватит.
         - А мальчика выручить? - ласково напомнил я.
     Он внимательно поглядел мне в глаза и задумался. Я терпеливо ожидал, со всем спокойствием, какое нашёл в себе. У него было только два пути: либо мне верить, либо не верить. Вот он и решал. И решил до поры прислушаться. Ухлопать-то меня никогда не поздно. Значит, поживу ещё чуток. А там – как знать. Бродит же по белу свету, чудя да шуткуя, господин случай.
     Закат догорал, ночь была не за горами. Закат догорал  всеми своими алыми переливами, и в ответ ему ярым золотом сверкала серьга в ухе Ружена. При вздохе хозяина она вспыхивала, с выдохом – гасла. И я невольно подчинился этому ритму, время от времени взглядывая на неё, - и вместе с ней, точно в волнах колыхаясь, то надеждой зажигался, то силой обстоятельств тух. Даже дышать стал ей в ритм. И когда мерк в ней небесный пламень, я видел в сдержанном её блеске двух отражённых Руженов с направленными мне в затылок стволами. А за спиной Ираклия стоял нагловатый Всадник, снисходительно поглядывал на меня и поигрывал моим же присвоенным пистолетом.
     Ах, если б, если б! Если б в каждой руке моей чудом каким-нибудь возникло вдруг по такой двуствольной забавке! В мгновенье ока разрядил бы я обстановку! Но что мечтать попусту? И застонало, заныло в сердце: «Господи! Господи Боже мой! Вспомни ты обо мне! Обернись ко мне всей щедростью твоей и благодатью! Простри надо мной десницу защиты своей!». Молитва плыла в сердце своим путём. А разговор с Ракликой тёк – своим.
     О голубях я помалкивал, а сам всё пытался сообразить: где ж здесь поблизости голубятня, при каком доме? И вспомнил. Однажды увидал краем глаза и значения не придал, а теперь кстати всплыло в памяти. У соседей на задворках, ближе к лесу голубятня стоит. И сарай при ней. Давно, верно, обосновались здесь Ружены – а вот со мной не сталкивались. Значит, кто-то у них жил тут постоянно – кто-то, мне неизвестный - и держал голубиную связь. Никогда не приходило мне в голову интересоваться Дарьиными соседями. А жаль.
    Задумавшийся Раклика прервал молчание:
         - Что за убежище? Где это?
    Я кивнул:
         - Укажу.
         - Назови, - потребовал Раклика. Я покачал головой:
         - Не могу. Укажу.
          - Имя! - он судорожно сжал кулак. Я тихо возразил:
          - Не знаю имени. Укажу.
     Раклика упорно изучал меня взглядом. Опять замолчал. Когда я почувствовал, что молчание явно затянулось, он вдруг необычайно весело подмигнул мне:
          - Что, Гназд? В дорогу тянет? Привычка? Или сбежать надеешься?
    Я невозмутимо пожал плечами:
         - Вас пятеро.
   Он произнёс напористо:
         - Верно. Нас пятеро. А ты здесь один – и безоружен. А потому я спрашиваю, а ты отвечаешь. Понял? Отвечаешь! Вот и отвечай: как на Гназдов своих выходишь? Как связь поддерживаете?
    Ишь, ты! Спросил, таки! Я ждал. Как мы поддерживали связь? Отрядами держались да мальчишек посылали. О том, что  в Крочу подался, Гназдов я предупредил и обещал объявиться назавтра в Торже. Не раньше, чем  через день прискачет за мной мальчишка. А и прискачет – попадётся, а этого допустить нельзя. Потому уйти мне надо из Крочи. И со всеми Руженами. Куда ж их? В какую близь-даль? Как Гназдам дать знак? Были у нас места оговоренные… Метки свои можно было оставить, весть передать. Только не то это всё, не сослужит службу сейчас. Медленны наши связи. Ружены шустрей бодрят…
     Прытки Ружены! Как-то они подсидели меня, разиню? Это ж надо было – даже не задумался, к Даре заходя! И в такое-то время, при таком раскладе! Везде стерёгся – а тут – на ж тебе! Больно своя, больно привычна была Дара! Вот уж точно, за грехи получил! Пока крепился, Бог помогал, а едва помыслил оступиться – в тартарары сорвался! Удерживает Господь от греха!
     Раклика, тонко улыбаясь и по-прежнему не сводя с меня глаз, повелительным жестом  принял пистолет из рук Всадника. На миг оторвав от меня взгляд, насмешливо принялся его разглядывать.
         - Доброе у Гназдов оружие! – похвалил, покрутив в руках и опять воззрившись на меня, - по всему видать, надёжно и бьёт без промаха. Что, Гназд? Покажешь место и хозяина? Вот поглубже ночь захватит, выедем верхом. А что б  на шутки тебя не тянуло, щиколки тебе прострелю. От своего ствола не так болезненно покажется. Он тебя, своего, поди, пожалеет. Зачем тебе ступни? Ходить-то больше не придётся, а?
      «Сволочь!», - подумал я, но пожал плечами как можно равнодушнее, произнёс как можно ленивее:
         - Ну, ты, Ружен, тут не прав: в седле ноги не главное.
         - Вот и я говорю – не главное, - слегка переигрывая, радостно поддакнул Раклика,- привяжем к седлу – и сиди себе, небось, не выпадешь! И стремян не нужно! А из седла – ни-ни! Всегда будешь в седле – ну, пока жив….
      Я с усилием выдержал ленивый тон:
         - Откуда ты знаешь, как у тебя обернётся? Может, мои ноги тебе же и пригодятся? Зачем ломать хорошие вещи? Зачем портить то, назначение чему ты пока не ведаешь? Испортишь – не починишь.
         - Хозяйственный ты, Гназд! Ну, а как с прочими Гназдами связываешься? В обмен на ступни….
     Я сокрушённо вздохнул, помедлил и, точно решившись, придвинулся к Раклике. Глухо, опустив голову, забормотал:
         - Ладно…. Слушай, Ружен. Гназды кругом широко рассыпаны, каждый при своём месте, а вести передают дымами. Насчёт дымов – тебя ж учить не надо. Тебе знаки надо. Что ж? Скажу тебе знаки – в обмен на ступни. Но не только на ступни. На любое увечье. Что? Даёшь слово? Вон, гляди – твои на тебя смотрят!
      Я не стал напоминать сейчас Раклике об измене его своему слову. Чего сейчас злить? Сейчас поладить надо. Бдительность ему усыпить.
         - Так вот, - продолжал я, поначалу чуть запнувшись и сокрушённо уронив голову, - слушай - на ус мотай, раз тебе интерес. Знаки такие: через промежутки по два клуба дыма – давай сюда, ребята, но осторожно, перебежками и крадучись; подряд три - смыкайтесь, обкладывайте это место, хватайте, на что подозрение падёт; то два, то три через промежуток – отступайте, затаивайтесь;  ну, а ежели смолистой хвои подбросить и дым чёрным столбом пустить – это тревога и полный сбор вовсеоружии. Смекаешь?
     Ружены вокруг слушали очень внимательно. Помолчав, подумав, Раклика заметил:
         - Мало знаков.
     Я, не глядя, кивнул:
         - Мало. Это не всё. Слушай дальше… - ну, и пошёл, пошёл…
    Заливал я крепко. Изобретателен. Да и память хорошая. Да и жить хочется. А потому работала голова – не подсидеть меня Руженам.
    Много раз попереспрашивали они меня – слева направо, да справа налево, да вдоль, да поперёк. Только у меня чётко всё – не запутаюсь.
    А и они не путались – надо отдать им должное. Наконец удовлетворение мелькнуло в выражении их лиц. Где-то в глубине глаз – даже презрение. Ну, и торжество, понятно. Не особо открыто, притушено, а всё ж… Я же Гназд. Если до конца и не поверили, то всё же склонились к мировой. А мне пока большего и не надо. Я так же старался поглядывать на них как можно доверчивее.
     Конечно, доверие  между нами – так себе…. Какое может быть доверие?
     Мигнул Раклика Растике – тот быстро в двери вышел. Я понял – попытать знаки, проверить хочет. Пускай. Пока повозится, поленья запалит…. А в небе закат полыхает. Пока разгорятся дрова, пока нужного жара достигнут…. А в полумраке Гназды и не заметить могут…. До утра погодите, Ружены…. Утро вечера мудренее.
    Что ж? Время тянулось. Непроизвольно расслабились недруги мои. Плечи распрямили. Расслабился и я. Отдохнуть немного надо. С силами собраться. А за столом сидим – прямо по-дружески! Раклика – ну, мил человек! Всадник к столу присел, на угол. Я приметил это: горделив, красавчик, а  всё ж с Ракликой не заносится. Ригорика, что под дулом меня держит, поближе подобрался. Я краем глаза усёк – ослабил ствол. Не совсем что бы отвёл – но уж без прицела. Разговор плетётся-тянется – нормальный такой, человеческий разговор. Точно и стволов-то нет. Глаза у Раклики холодные, мглой подёрнуты, а на губах усмешечка – и добродушная усмешечка.
          - Что, - говорит, - дознались-таки Гназды про девку? Разыскали? Слыхал, слыхал. Кто ж, как ни я, обучил её. Прогремела промеж людей яркая слава. Какая плясунья, а? Кабы меня враги не смелИ, никогда бы вы, Гназды, не заподозрили. Что? Не так разве?
    В удовольствие такие речи были Раклике, победная искра мелькнула в тускло-жёлтом зрачке.
    Я смолчал. Перемогся – и смолчал. И не стал поминать, что верили Гназды слову Ираклия Ружена. Злить не стал. Без злобы мне надо сейчас. Обоюдно. Самому так же нельзя голову терять. Унял я этак кипение в груди. Отвечал ему обыденно, спокойно:
         - Сильны Ружены. Не возражу. Верно – мы не подозревали вас. Случайно девчонку нашли, - и обратился к нему по-приятельски, - а вот ты скажи, раз дело это давнее-прошедшее – как удалось вам девку полонить?
    Раклика ласково кивнул:
         - Что ж? Скажу. Коробейник ряженый из наших, Руженов был – тех, кого ты не знаешь. И не узнаешь, - добавил он с торжеством. Далее продолжал:
         - Странники к вам зачастили, если помнишь…. Тоже дальние Ружены. Есть у Руженов гнездовья, не всех нас порубили. Связь у Руженов есть, только тебе уж не проведать….
    Дразнил меня Раклика. Зачем? Душу себе тешил? Или полагал, что медведем я на него поднимусь? Лишнего с досады болтну? Шалишь, старина…! Струженный-лаженный Аликела. Проведи пальцем по длине иглы. Что? Скользкая, гладкая, блестящая? Лежит на ладони – игрушечка изящная? А зажми ладонь…. Если иголка-то  вёрткая, да знает, куда остриё направить, а? Каково тебе? То-то!
    Раклика продолжал, как ни в чём не бывало:
         - Я эту девку чуть ни два года на примете держал. Хаживали к вам мои люди, приглядывали, пока удобный случай не вышел. Как поняли, что сейчас в самый раз – мне дали знать, я на глазах у Гназдов потёрся, всех известных вам Руженов обелил. Дело сделали другие. Снадобье такое есть, слыхал, может….
    Что-то такое я, и впрямь, слыхал, да думал, враки…. Ан, нет…. Есть, значит! Порубить бы того, кто додумался! Дал Бог ума, а он дар Божий на что употребил?! Снадобье придумал?! Как девиц красть?! Разузнать бы про гибель-то эту…. И как к Раклике она попала.
   Раклика подмигнул мне:
        - Что? Где взял, интересно?
   Ещё бы! Я церемонно и неторопливо чуть наклонил голову, постарался произнести поспокойней, понасмешливей:
        - Интересно – не скрою.
   Раклика разом осадил меня:
        - Да тебе и не скрыть. Вижу – вот и поддел тебя. Понятно, путей этих я тебе не укажу. Хоть и не жилец ты, Гназд, - он опять задорно подмигнул, - а всё ж осторожен я – и падшему врагу оружия в руки не вложу. Враги мы теперь, Аликеле!
        - Враги…, - согласился я. Он вдруг спохватился, затряс головой, сам себя поправил:
        - Нет! Что я говорю? С Гназдами – враги. А с тобой – нет. Ты – пленник. Да и продал ты Гназдов. А? - он глянул злорадно, но испытующе – неподвижно и пристально. Я нахмурился, глаза отвёл, пробормотал глухо, рот кривя: «Может, и не продал бы - но пришлось с тобой сторговаться. Ты ж удумал-то чего?
    Тут три Ружена уже откровенно и весело расхохотались. Ручаюсь, что ни единой искры не мелькнуло в моём взгляде. Я сидел, понурый-удручённый, покорно свесив голову.
    Терпеливо подождал, пока они отсмеялись, и, как бы невзначай, задал скромный такой вопрос:
         - А какая-такая забота одолевала тебя, Ираклий, тогда, в последний месяц, пред тем, как сгорел у тебя Бетев?
         - Забота? - переспросил Раклика и тут же остановил на мне  оценивающий взгляд. Но потом, подумав, взглянул уже беспечно:
         - Верно. Была. Была забота. Со Скелами стал часто сталкиваться. Куда ни двинешь, за что ни схватишься - они уж там, из рук перехватывают, подножки ставят, тропы перекрывают. Но придумал я на них противоядие, вырвал жало – уж не буду подробно излагать, какое – но прижал змея, теперь не шевельнётся.
         - Точно, не шевельнётся?
    Тут Ружены дружно загоготали:
         - Пылинки с нас сдувают теперь Скелы, за жизнь нашу молятся! Дядька так дело повёл – весь род их зубастый оплёл. Не вывернутся!
   Очень мне стало это интересно. Но Ружены явно не собирались просвещать меня. Так в неведении и пребывал я, когда дверь приоткрылась за моей спиной. Я не обернулся – знал, что это Растика, старшому кивает. Я и на того глядеть не стал. Чего глядеть? Ну - по запаху чую – костёр развели, подымили порядком. Что за знаки они попытали – кто их знает. Только ведь что ни пытай – толку ж не будет. И не только потому, что нет у Гназдов таких знаков. Темнеет просто. Не увидят Гназды дымы. Бросьте, Ружены! Бестолку вам сейчас эти знаки!
   Раклика нахмурился, враз поднялся. Больше не взглянув на меня, приказал своим:
        - Вяжите Гназда!
   Два Ружена приступили ко мне. Пришлось покориться. Завернули они мне руки за спину.
        - Не бось, не бось…, - приговаривали, скручивая, - мы тебя ласково, бережно…, - но затянули так, что не шевельнёшься. Конечно, я мышцы напряг, как только мог, что б послабей потом ремни пришлись. Ружены заметили, несколько раз заехали мне под дых, а только в напряге перемогся я, в крепости удержался, не сдался. Плюнули они и бросили. Утянули, что было сил, да на двор поволокли. Тут уж я не сопротивлялся, шёл послушно.
    На резном Дарьином крылечке чуть призадержался - огляделся. Сизые сумерки обволокли белый свет, того гляди, совсем стемнеет. Верно, верно, Раклика – самое время тебе, хоронясь, выезжать. Как свечерело – так похолодало, белые мухи полетели. Мухам этим горько я усмехнулся: Покров завтра, завтра я родной матушке жениться обещался. Вспомнил это, человеческое – и сердце захолонуло, боль прожгла. С силой выхлестнул я из сердца мысли такие, прочь отогнал, более близко не подпустил. Всё! Не время! Смотри в оба, Гназд!
    У крыльца меня нерассёдланный мой конь ожидал, Ружен незнакомый под уздцы держал. Скажи, какая честь тебе, Аликеле! Коня подводят! Стремя держат! В седло усаживают! Большой ты человек, коль с тобой так носятся!
     Оно и видно: усадили и так прикрутили, что ни ногой, ни рукой. Сиди, Гназд, вьюк  безвольный, груз бездушный! А хорошо, что снег пошёл….
     Приподнял я голову, рот раскрыл, язык слегка высунул. На язык упала мне снежинка, потом другая. То и дело ловил я ртом всю дорогу летящий снег. И легче становилось.
    Пустились все в ночь в таком порядке. Меня как почётного гостя в серёдку поставили. Повод коня моего привязали к хвосту впереди едущего Растики. Позади бдил-охранял меня Раклика. Замыкал всех - Ригорика с попорченной мордой, возглавлял - незнакомый Ружен. И ещё впереди мелькал Всадник, наотлёте, время от времени уходя вперёд, а потом дожидаясь. Руки мне всё ж облегчили. Это случилось после требовательного и скупого вопроса Раклики:
         - Ну?
         - Ну-ну…, - пробурчал я, - шею выкручивать прикажешь? Я не журавль.
   Раклика немного подумал, потом кивнул:
         - Ладно, - и взглянул на Растику. Растика, спешившись, подошёл сзади, не развязывая ремни, ослабил стяжку. Хоть пошевелиться можно стало. Я с удовольствием повёл плечами - левым неторопливо указал на север. Мой жест Ружены разобрали даже в густых сумерках.
   На север так на север. Можно и на юг. Разницы нет, лишь бы тянуть подольше. Тянуть, ждать, случай подстерегать – а пока – глотать! Глотать его – с жадностью, со вкусом, с наслаждением – этот ненасытный, этот свежий, чистый, душистый, просто божественный, а, в общем-то, такой обычный - и раньше не замечаемый – воздух!
  Направление я выбрал, ну, во-первых, недавно прибыв оттуда и хорошо зная все последние подробности того пути, а во-вторых, понимая, что для подозрительного и недоверчивого Раклики тот путь, в сторону Бажа, самый желанный и наименее тревожный. Пусть слегка ослабит бдительность, а заодно и озлобленность.
      Ехали сначала в сумерках, потом в кромешной темноте. По дороге. Дорога – это лучше, чем лес. Надежды больше. Да и где там ночью по лесу…. Сам-то заплутаешься, а мне сейчас нельзя. Проверяют меня Ружены – ни словом, ни взглядом не запнись, Аликеле….
     Молчали на протяжении всей ночи. Ружены осторожничали, я их не раздражал. Так только, время от времени, Раклика коротко спрашивал: «Сколько ещё? Дальше как?» и всякое такое. Луна слабо тлела где-то в мутном небе, толку от неё было немного, но путь я всё же разбирал. Заполночь свернули на левую просеку. Сперва намеревался я вести их по дороге, но потом прикинул: неподалёку тут место было, где метку можно положить. Сумею, не сумею, да и метка ненадёжная, а всё ж надо попытаться. Потому и свернул в сторону. Когда забрезжил поздний рассвет, как раз подобрались мы к старой кряжистой сосне, которая и была мне нужна.
         - Остановись, - негромко произнёс я.
         - Что так? - насторожено и глухо обронил Раклика.
         - Глянуть надо. Сомненье есть, - объяснил я как можно спокойней и обыденней.
         - То есть? - в голосе Раклике зазвучали грозные ноты.
         - На верховину влезть надо, - проговорил я просто и по-деловому, - направление уточнить.
    В слабом свете утра невозмутимо выдержал я пять подозрительных и гневных взглядов, миролюбиво успокоил их:
         - Чего вы встревожились-то? Улечу я, что ль?
    Поколебались, конечно, Ружены, а всё ж решились. Ремни с меня - долой, из седла - прочь. И вовремя. Ещё б немного, и окаменел бы на коне, скрюченный. Еле сполз. Ох! в наслаждение было распрямиться, руками подвигать, ногами потопать. Не сразу они ловкости набрали – подождать пришлось.
    Пока я на запорошенной земле в чувство приходил, Ружены глаз с меня не сводили, стволы не опускали. И как к сосне подошёл, прилаживаясь, в треугольнике меня держали, а двое по краям внешнюю оборону блюли.
    Под прицелами глаз и пистолетов скинул я армяк, полез я на сосну. В общем-то, выглядывать мне там особо нечего было. Хотелось время потратить, несвязанным подольше побыть, ну, и на белый свет полюбоваться. А может, и углядеть чего….
    Любовался я, любовался - очень уж вниз не хотелось. Высоко - на макушке аж! - хорошо, вольно было. Сидишь там – птица птицей! И сразу мысли-мечты всякие – о волюшке вольной, о матушке родной…. Ох, расчувствовался не вовремя, размяк - а ни к чему мне. Только намучился. Пока опять в кулак весь собрался, силы ушли немалые. А эти силы-то - поберечь бы….
    Вот сижу сорокой, окрест поглядываю, Ружены снизу поторапливают. Уж, вздохнув, слезать решился, как вдруг вижу – далеко, наполдень, едва различим сквозь завесь снежно-туманную – дым.
    Нечёткий, стелющийся, лениво поднимающийся, но идёт себе. Люди там. Глядел с тоской я на этот дым, тот всё вьётся себе негусто, блёклый, как и весь мир вокруг. Вился-вился – и внезапно выдал клуб! Я замер, к дереву прильнул, соображаю…. Не Гназды это. Но ведь кто-то кому-то подаёт знак! Кому?
          - Слезай, Ликельяне! - исчерпав терпение, крикнул Раклика, - сосну, что ль, подпиливать – тебя снимать?!
         - Слезаю…, - обречённо выдохнул я и наполночь оглянулся. Точно! Над частым лесом взлетели два клуба в ответ. Аккурат с промежутком: один, потом другой. Кто, что – не знаю, но когда такие знаки – это сила с силой говорит. Неважно, какая. Это у меня сейчас силы нет. Я при Руженах - вьюк седельный. Мне терять нечего. И чётко я запомнил направление.
     Когда я слезал с дерева, нарочно зацепился я за нижний сук. На локте уж был слегка зацеп, вот я постарался этим зацепом торчащий слом подловить. Ткань затрещала, я хрипло ругнулся, лоскут выдернулся, на щепе повис. Знаков я не мог при Руженах оставить, но уж приметным кафтаном-то о себе напомнить постарался!
    Так вот, не вышло это у меня. Усмехнулся Раклика, мигнул Всаднику. Едва наземь я спрыгнул, Всадник вверх вскарабкался, до сука добрался, лоскуток снял. Раклика снисходительно оглядел меня, наставительно посоветовал:
         - Береги кафтан, Аликеле…. Тебе другого уж не сшить.
    Осторожничали Ружены. Стало быть, нигде поблизости не было им поддержки. А значит, дымы – не им. Да и – не видно снизу дымов.
   На этот раз крепко меня не утягивали. Ноги под брюхом у коня связали, да запястья сзади соединили и к седлу ремнём прикрепили, так что терпеть было ничего, можно. Опять в середине кавалькады оказался. Опять Раклика строго окликнул: «Ну?». Я плечом указал путь.
.................................................................
 
 
 
 

Страница сгенерирована за   0,151  секунд