Псевдоним:

Пароль:

 
на главную страницу
 
 
 
 
 




No news is good news :)
 
 
Словари русского языка

www.gramota.ru
 
 
Наши друзья
 
грамота.ру
POSIX.ru -
За свободный POSIX'ивизм
 
Сайт КАТОГИ :)
 
литературный блог
 
 
 
 
 
 
сервис по мониторингу, проверке, анализу работоспособности и доступности сайта
 
 
 
 
 
Телепортация
к началу страницы
 
 

Татьяна Ст

 
 
 
Скамейка в парке
 
 
 
  Что Никифорова влюбилась в Терёшкина – знал весь класс. Только Терёшкин не знал. Ну, потому что – чего тут знать? Вот если б Щеглова влюбилась!
    Для Щегловой Терёшкин гитару в школу притащил и на вечере сольный концерт учинил. Одноклассники просто отрывались! Ну, так – на карту было поставлено всё. Потому лихость взяла – сам чёрт не брат! Потому и пелось – сроду так не пел. Точно летал!
    Вечер прошёл в ударе и угаре, в окружении девчонок, в восхищении ребят.
    А только Щеглова не влюбилась. Влюбилась Никифорова.
    Она точно соответствовала своему ФИО. Ленка Никифорова. Линька, кефир скисший! Когда она возникала на пути Терёшкина со своим жалобным взглядом и дрожащим голосом, тот на все вентили включал железную выдержку. Она была у него - железная выдержка. Он выдерживал Никифорову нужное количество секунд – и с чистой совестью шёл дальше. В конце концов, утешал он себя - выдержку, чтоб оставалась железной – нужно же тренировать. И вообще – стоит лишний раз проверить своё кондзё!
    Несчастные глаза Никифоровой доставали его на каждой перемене, точили на всех уроках. Вдобавок у доски она, в смущении или по дурости, выдавала такие перлы, что вытерпеть это – нужен был чудовищный запас человеколюбия. Терёшкин мужественно крепился: он был мужчиной!
    А кончилось всё это грустно. В какой-то момент - атаки Никифоровой зашли так далеко, что в одном из учебников Терёшкин обнаружил записку, заполненную круглым почерком круглой идиотки – и слова в ней были явно откуда-то списаны: что-то в духе романтической прозы вековой давности. Суть такая: Никифорова умоляла о свидании - в восемь вечера, где-то в глухих дебрях ближнего парка (ещё Чехов поминал привычки сумасшедших девиц), на скамейке, пятой от начала аллеи – и в довершении всего этого бреда уверяла, что будет ждать его до тех пор, пока он ни придёт – хоть час, хоть два хоть до утра!
    Терёшкин глянул на учебник. Химия. Химии завтра нет – что-то просчиталась Никифорова. Терёшкин имеет полное право книгу не открывать – и, значит, записку не читать.
    Он пошёл по такому, довольно малодушному пути: закрыл учебник, точно не видел. Чокнутая девица и без него кислородом надышится. Может, что поймёт, наконец.

    Телефонный звонок потревожил семью в два часа ночи. Конечно, Терёшкин из глубокого сна не воспринял его – с постели сорвалась привычная к стрессам мама. Она испуганно икнула в трубку, в то время как парень перевернулся на другой бок:
       - Алло!
       - Простите… вы поймёте – вы мать…, - сдавленно бормотала трубка.
       - Да…? – растерянно лепетала мама, - но… мальчик спит….
       - Умоляю вас! Вдруг он что-то знает?! – рыдала трубка. – У Леночки записан ваш телефон!
    Мама осторожно подобралась к сыну и пошевелила его за плечо:
       - Кутя… проснись.
    Вообще-то – он был Константин. Но маме откликался на Кутю. К счастью, Щеглова этого не знала.
       - Ммм…, - выразил он недовольство, но мама теребила всё настойчивей и просительней. Пришлось проснуться.
    В трубке заходилась истерикой Ленкина мать. Терёшкин выслушал – и проснулся окончательно. Вот, значит, как. Эта чучундра всё караулит его на пятой скамейке! Нет, за что ему это наказание?! Ни днём, ни ночью нет покоя!
    Челюсти сжало раздражение. Отшить, что ль, это семейство?! Пусть сами справляются.
    Он уже приоткрыл рот отговориться, что не знает ничего: Никифорова-мать, хлюпающая в телефоне, никаких чувств, кроме злости, не вызывала.
    А вот свою было жалко. Она глядела на сына просящими глазами, а в его глазах искала что-то такое – что он не мог вот так взять – и наврать. И пришлось в трубку бубнить ему правду. О том, что Ленка Никифорова сидит в парке на пятой скамейке по такой-то аллее.
    Вот после того, как он это сказал – ему почему-то стало страшно. Как-то внезапно. Вот они смотрели с матерью друг на друга – и понимали, что им обоим страшно. Это нарастало с каждой минутой, и объяснений ему не было: Ленка же давно продемонстрировала упрямство и навязчивость – и запросто может в парке на часах стоять!
    Когда давящее чувство достигло предела, Константин приподнялся и стал натягивать рубашку. И мама судорожно остановила его:
       - Не надо! Ну, что ты сделаешь?!
    И действительно – что? А напряжение росло, и мама нервно подхватилась одеваться: всё равно ведь не заснуть. Ежу понятно, не заснуть, пока что-нибудь не прояснится! Мама выбежала в прихожую и загремела туфлями. Тогда Костя выбежал следом. Они вместе, суетливо и невпопад, нацепили куртки и вывалились из дому.
    В половине пути стал накрапывать дождик. Он ещё больше припустил, когда они дошли до той аллеи. Они безошибочно отыскали её – ту аллею. А вот дальше, к пятой скамейке – подходить не стали. Незачем. Там и без них….
    Там, возле пятой скамейки, Ленкина мать была. А Ленки… Ленки не было. Ленки Никифоровой, последней дуры – вообще не было на свете.

      Изломанное Ленкино тело лежало на дорожке, и, стоя на коленях, мать со странными хрипами всё раскачивалась над ним, мерно, словно автомат, и всё укрывала снятым с себя плащом. То с одной стороны натянет его, то с другой. А плащ никак не закроет Ленку целиком. Всё съезжает. А мать аккуратно-аккуратно так поправляет – как будто сейчас это самое важное. А из-под плаща – то нога Ленкина выглянет босая, в красных подтёках, то рука, и по ладони полоски ободранной кожи… и видно лоскут юбки, оторванный – весёленький такой, ярко-малиновый. И фонарь…  неоновый фонарь в вышине, и при свете его видно мелкую частую сетку дождя. И капли, как ни в чём не бывало, постукивают по плащу, по Ленке, по спине матери.

     В первые часы, когда приехала милиция, когда задавали вопросы – поганый такой страх леденил Терёшкина изнутри: ему семнадцать, какие-нибудь там личные отношения сочинят! Там, в милиции – умеют сочинять! Чего-то такое не раз и слышал он, и читал. Повесят на него дело! Как пить дать – повесят!
     А потом, когда не повесили – стало стыдно. И после – стыд возвращался. И делалось противно. А Ленку – жалко. Теперь, когда она не маячила  перед ним, завешивая панораму – Косте очень жалко было Никифорову.

    Её хоронили во всём белом. Девчонки шептались, что мать шила ей платье задолго до выпускного бала. И оно уже было готово и только ждало, когда дочка сдаст последний экзамен. Искалеченные Ленкины руки лежали поперёк худого туловища, затянутые в тонкие длинные перчатки, и свеча возвышалась над кружевными оборками. До самого подбородка – всё оборки, оборки… они совершенно скрывали глубокую рану через всю шею.
    Прощаться пришёл весь класс. Их сняли с уроков. Мать стояла у дочкиного изголовья, и на неё жутко было поднять глаза. И всё-таки Константин пришёл. Хотя догадывался, что она должна чувствовать при виде него.
    В классе уже знали о записке, об изнасиловании. На Костю косились, и взгляды – были всякие. Порой довольно нехорошие. Тем не менее – он стоял у гроба, смотрел на Лену, похожую на свечу, и всё происходящее не было жутким сном, и ничего нельзя было изменить, повернуть назад. Ленка Никифорова погибла потому, что ждала его в парке. И с этим ему теперь придётся жить.

    И жил.
    И экзамены сдал прилично. И в медицинский поступил. Как хотел.
    Потом ничего такого уже не было, чтобы Ленку напоминать. В МОЛГМИ учатся на износ. А отучившись – на износ работают. Как на фронте. Не все это знают – но это так. И потому, по-прошествие десяти лет, когда неожиданно поднимают голову и оглядываются назад – с удивлением осознают, что утекли, как сквозь пальцы – десять лет!
По-прошествие десяти лет Терёшкин неожиданно встретил Щеглову. Он давно забыл о ней, но Щеглова теперь отнеслась к нему  напористо, и всё возбуждённо взмучивала вспоминания о прежних днях – так что Терёшкина посетила странная мысль, не придётся ли ему жениться. Они расстались в натянуто-приятельских отношениях, но после встречи со Щегловой прошлое словно качнулось в обратную сторону. Его запертые створки пошли раскрываться одна за другой, всё чаще, всё настойчивей. Из них выплывали образы, следом – события, которым давно место на кладбище. И Терёшкин каким-то непредвиденным путём вдруг оказался на кладбище. Он хорошо помнил кладбище, где похоронили Ленку Никифорову.
    В один из сырых предосенних дней он остановился возле её могилы: как ни странно – легко отыскалась среди множества памятников и лабиринтов тесных тропинок. Она открылась ему так же внезапно и чётко, как высветилась накануне из архива сознания. Чёрная гладкая плита, и на ней заботливо поновлённая золотая надпись «Елена Никифорова», и дата, наверняка вызывающая невольные слёзы у прохожих. Уж такое место – кладбище, там сами собой навёртываются слёзы. Особенно когда вычислишь, что девочка, изображённая в овальном портрете над буквенной вязью, прожила на свете семнадцать лет. Ленка смотрела с эмалевой фотографии всё теми же робкими светлыми глазами и выглядела, как при жизни, но теперь, будучи старше, Константин никак не мог понять, почему она так не нравилась ему прежде. Полудетское лицо, с плавными, нечёткими чертами – вовсе не казалось уродливым, а напротив – довольно милым. Пожалуй, это лицо относится к таким, что поздно оформляются, зато с возрастом выглядят гораздо моложе своих лет. Костя подумал, что сейчас, будь она жива….
    То есть – Костя почти подумал так – но не успел осознать. Потому что скользящий по поверхности плиты взгляд его пересёк надпись под юным портретом.
     Константин  вздрогнул всем существом своим. Золотая витиеватая надпись изменилась прямо на глазах!
     У него никогда не было проблем с глазами! Что за наваждение?!
     «Ах, да… я ж после дежурства! Надо бы выспаться подольше, иначе и не то привидится», - первое, что пришло в голову Терёшкину, и он ладонью прикрыл веки. Посидев так минуту, почти успокоился. Понятно – эти напряжённые шесть лет учёбы, глотающая все силы интернатура, ночные смены – всё это не могло не сказаться на нервах. Порой его так изматывало, что он забывался и плохо воспринимал окружающее. Такое состояние приступало – полуявь, полусон. Бывает, бывает. Немножко тут расслабился под сентиментальными клёнами – вот и примерещилось. Сейчас восстановится зрение… сейчас….
    Константин некоторое время сидел на скамеечке, заботливо прилаженной возле могилы. Сперва с закрытыми глазами, потом рассматривая зубчатую резьбу листвы над головой.
   Какая же тишина окутывала кладбище! Просто загробное царство! До чего притягивает и завораживает! Аж, уходить не хочется. Так и сидеть бы здесь, вдали от жизненной круговерти, работы, звонков, людей - от этой захватывающей суеты, что мгновенно накрывает тебя, лишь выйдешь наружу сквозь полукруглую арку каменной ограды….
    «Как хорошо…, - подумал Костя, - такой покой. Это – потому что здесь покойники…», - абсурд, который незвано возник в голове. «Чепуха. Причём здесь покойники? Действительно – абсурд! Зачем об этом думать? Да и что там от них осталось, от покойников? Что, скажем, осталось от той же Ленки? Что за мысли, за чувства в ней были? Теперь уже ничего этого не узнать. Ушёл человек – и всё ушло с ним. Безвозвратно. Осталась память – да вот надпись – Елена Никифорова…».
    Константин, наконец, перевёл взор на могильную стелу, ещё раз перечитав эпитафию. «Елена Никифорова. Спи спокойно, ненаглядная дочка. 1972-1989». Вот что было написано на чёрной мраморной плите – и чего не обнаружили расширившиеся глаза Кости Терёшкина. Золотые округлые буквы, дрогнув, сложились в совершенно другое! «Я жду тебя». Вот что за слова видел на камне молодой человек – и, сколь ни зажмуривался, сколь ни тряс головой - они не исчезали.
    «Какая ерунда! – вскочив с лавочки, пробормотал он – и нервно отбежал от могилы, - что это всё мерещится… что за наваждение?!».
    Чувствуя дрожь в коленях, он прошёлся по дорожке меж памятников. Как назло, кругом не было ни души. Терёшкин ещё побродил, надеясь кого-то встретить – и наконец, стремительно направился к зданию администрации. Там были люди. Костя издалека заметил служителя и налетел на него с ненормальной заполошностью:
       - Пожалуйста, пройдите со мной!
    Служитель имел другие планы и попытался отделаться от взволнованного посетителя, но Терёшкин ухватил его за локоть и повлёк с собой со всем рвением, какое только возможно было допустить.
       - Вот! – резко потребовал он, притащив служителя к Лениной могиле, - будьте добры – прочтите это!
    Тот растерянно поморгал и уставился на стелу.
       - Елена Никифорова. Спи спокойно, ненаглядная дочка, - проговорил неторопливо.
     Терёшкин вздрогнул – и в недоумении уставился на золочёные буквы.
       - Действительно…, - озадачено пробормотал после некоторого молчания. – Значит, всё-таки показалось.
       - Это бывает, - миролюбиво кивнул ему рабочий, - такое уж место! Людям с горя всякое видится.
    Он выразительно посмотрел на мужчину, не спеша уйти. Костя понял бы намёк – не будь так потрясён. Он всё не отводил взгляда от надписи. И она, в конце концов, шевельнулась. Слабо-слабо потекли её линии. Плавно, как будто нехотя. Константин следил за этим, как заворожённый.
       - Вот сейчас…, - сдавленно прошептал он, - вы что видите?!
       - Да всё то же, - невозмутимо отвечал служитель.
       - Прочтите!
       - Елена Никифорова. Спи спокойно, ненаглядная дочка.
       - Вы уверены?!
    Сам Терёшкин видел иное. «Скоро мы встретимся» - вот что гласила золотая надпись. Рабочий небрежно пробежал глазами надгробные строчки.
        - Конечно, уверен! Всё так и написано. Вот – похоронена Елена Никифорова… всё как есть! Молодая. Да…. Понимаю, жалко. Э! – поддержал он рукой Терёшкина, - вы чего-то совсем поплохели! Вон – прямо зелёный сделались! Может, врача?! У нас тут есть медпункт!
       - Не надо, - глухо выдавил Терёшкин, - я сам врач. Это… пройдёт сейчас.
      На чёрной плите змеилась сверкающая надпись: «Я не расстанусь с тобой».

     По пути домой Константин всё же пришёл в себя. Подействовала уличная суета, толкотня автобуса. В конце концов, врачу ли не знать про невероятности человеческого организма. В течение последующих дней он реже и реже вздрагивал от наплывающих воспоминаний, так и сяк ища случившемуся объяснение вполне естественное. Современного человека же ничем не удивишь. У современного человека такие будни, что в ритм их просто не втиснешь надгробные надписи.
      Потому Терёшкин довольно скоро перестал о них думать. Там, где-то в сознании или под ним – это, конечно, хранилось. Но – как застрявший осколок: не задеваешь – оно, вроде, и не мешает.
     Не задеваешь – это значит, не касаешься. Даже в разговоре. И Терёшкин никому ничего не сказал. Особенно – маме. С каждым годом он всё покровительственней к ней относился, а уж этакой-то чертовщиной пугать – и речи быть не могло. Потому мама, подойдя к столу погожим днём 8 сентября, совершенно спокойно проворковала:
        - Ой… Кутя! Что это тут? Это ты положил?
     Кутя приподнял голову с дивана. Он ещё не разобрал, что за лоскуток приподнимают со стола мамины пальцы – а внутри уже ёкнуло: такое с ним последнее время случалось чересчур часто. Поэтому – когда стало ясно, ЧТО это –задрожать сильней уже было некуда – и он довольно уравновешенно смотрел на белую полупрозрачную перчатку, перчатку с левой руки – которая никогда, ни при каких обстоятельствах не могла оказаться у них дома.
     Мама с недоумением вертела её и плечами пожимала:
        - Откуда это? Ты что-нибудь понимаешь? Я первый раз вижу!
     Костя видел второй раз. Её или в точности похожую. Первый раз был десять лет назад. Такая перчатка была надета на мёртвой руке Лены Никифоровой, держащей свечу.

     Ещё Бальзаком отмечено: врач - изо всех профессий - самый скептик. И Терёшкин не составлял исключения. Сбросив с души остатки ужаса, он открыл входную дверь и принялся внимательно изучать замок. То, что замок был в порядке, тоже ничего ещё не значило. Или он, или мама вполне могли на какое-то время оставить без присмотра сумку с ключами, и если это кому-то было нужно….
     Кому это могло быть нужно?
     Похоже, такие люди существуют….
     Может быть, те, кто считает его виновным в смерти Лены. А может, другие – кто пытается этим воспользоваться.
     Поэтому Константин почти не удивился, когда с пятой скамейки на той самой аллеи навстречу ему поднялась женщина. А скорее – девчонка. В самом деле – ну, какая она женщина, Ленка Никифорова?!
     Она была очень похожа - та, которая встретила его возле скамейки. Только взрослая. А впрочем, всё такая же худенькая – потому что платье на ней было, как на десятикласснице – белое, всё в оборках - Костя хорошо помнил его. Голову, гладко причёсанные светлые волосы - окутывал белый газовый шарф. Он лёгкими складками лёг вокруг шеи – а дальше стекал с плеч. Лена протянула Константину руку, левую, ту, на которой не было перчатки:
        - Наконец-то я дождалась тебя….
     И голос её был обыкновенным, вполне внятным, и не слышалось в нём ничего загробного.
      «Да, ты дождалась, Лена, - подумал Терёшкин, - Лена… или кто ты есть…». Он не спешил принимать протянутую руку. «Вылитая Ленка, -  почти с восхищением отметил про себя, - а впрочем – бывают же похожие люди. Даже передача, помню, была об удивительном сходстве совершенно посторонних людей. А эта и родственницей может быть. А ведь знала, что я приду после той перчатки!».
     Да, он пришёл.  Какое-то время помаялся, ударяясь об углы, не находя себе места – а потом ноги сами вынесли его из дому. И не очень отдавая себе отчёта – добрёл он сперва до парка, потом до той самой аллеи, а потом начал отсчитывать скамейки. Некоторые из них уже заменили на новые, но та – та осталась. Тоже можно расценить, как перст судьбы. А можно и не расценивать. Надо же, наконец, опомниться!
        - Чего Вы хотите? – очень сдержано спросил Терёшкин, пристально глядя в прозрачные Ленины глаза. «Сразу и по существу», – так решил про себя.
     Лена не отвечала, неподвижно взирая на него. Теперь у неё не было того жалобного выражения лица, какое когда-то так бесило. И лицо неплохим казалось. Бледное, но весьма гармоничное, линия губ даже интересна.
     Губы, дрогнув, приоткрылись – Лена произнесла:
        - Пойдём, - и опять протянула ему руку. Поколебавшись, он всё же взял тонкие пальцы – но если прежде сохранял хладнокровие, то теперь ему словно подставили подножку: он разом осел на скамью, завалившись на спинку: рука оказалась, будто из морозильника. Такой она была на похоронах. После морга.
     «Чушь! – в сумасшедшем ритме задёргалось внутри и многократно отдалось в висках, всё время повторяя. - Чушь! Чушь! Чушь! Так не бывает!».
      На помощь Терёшкин призвал все знания, накопленные за десять лет учёбы и практики, а так же остатки твёрдой рассудительности. «Отчего рука человека может оказаться такой неестественной температуры? Всему есть объяснение – есть оно и здесь. Вегетодистания.
Спазмы сосудов. Что неудивительно при такой ситуации. Это бывает – холодные руки при вегетодистании!».
     «Но не настолько же!».
     «Да где он, показатель – насколько?! Индивидуальные особенности организма! Я тоже волнуюсь и не могу судить адекватно. Нужно встряхнуться! Ну, что за слабонервность?!».
        - Пойдём! – повторила Лена, сжав ему пясть ледяной рукой. «У меня подскочила температура! – понял Константин, - я горю. Я волнуюсь и горю. Всё от этого».
        - Куда? – проговорил он очень жёстко. – Куда Вы меня зовёте? Может быть, Вы всё же объясните, что Вам нужно? Весь этот маскарад, проникновение в чужую квартиру, детские страшилки! Давайте начистоту!».
      Ленины бледные губы едва разжались.
        - Конечно, - слабо выплыло из них, - конечно, начистоту! Разве я могу иначе? Идём!
       Она призывно потянула его за собой, и Костя сам не заметил, как повиновался. Они пошли, незаметно, но верно убыстряя шаг.
        - Может, Вы всё же скажете, куда Вы меня тяните? Почему нельзя поговорить здесь? Никого нет.
        - Здесь? – задумчиво проговорила Лена, оглядевшись вокруг, и покачала головой. – Здесь – не то место. Здесь очень тяжело. Ты должен это понимать.
      Это Костя принял.
        - Ну, хорошо, - согласился он, - тем не менее, назваться Вы можете. Какое отношение Вы имеете к Лене? Вы же не Лена – хоть и очень похожи.
        - Да,  я не Лена. Лены давно нет.
        - Это можете не объяснять. Объясните другое: что Вам нужно от меня, - и тут он всё же сорвался, повысив голос, - и какого чёрта Вы так волнуетесь?! Почему у Вас такие холодные руки?!
     Внезапно у девушки радостно вспыхнули глаза:
        - Ещё! – потребовала она. - Ещё – скажи это! - и немного порозовела. Поражённый такими переменами Константин даже подался назад:
        - Что… сказать?
      Она чуть сникла, тем не менее, проговорила уже гораздо живее:
        - Как он сладок – этот мужской гнев! Знаешь ли, что питает его истоки…? А впрочем – не то… не то…, - пошла бормотать она невнятно, а потом, вся вытянувшись, заглянула ему в глаза своими – они блестели и многоцветно искрились, словно хрустальные. Произнесла с алчной хриплостью:
         - Теперь – мы вместе!  Я не отпущу тебя! Ты не пришёл – её замучили и убили. Но у меня… у меня такие холодные руки…!
      Она жадно вцепилась в его ладонь и пропела в каком-то вдохновении:
        - Руки холодные - сердце горячее! Разве ты не знал?! Ты нужен мне! Ты мне ТАК нужен! – голос её сделался сильным и сочным. Более того – рука, впившаяся в него, нежданно приобрела силу, и Костя почувствовал – он уже физически затрудняется ей сопротивляться. Впрочем – он почти не сопротивлялся.
     Он шёл рядом с этой девушкой, и она твердила ему шёпотом жарким, в странном противоречии с ледяными руками:
        - Я люблю тебя! Неужели ты не видишь, неужели не чувствуешь – как я люблю тебя! Я не расстанусь с тобой – никогда и ни за что! Нет силы – знай! – нет и не будет! которая заставила бы меня отказаться от тебя! Мы больше не разлучимся! Нет! Нет! Нет! – голос её нарастал, и она уж почти кричала, так что, возможно, слышно было на другой аллее – но вокруг почему-то по-прежнему не было ни души.
        - Нет! – продолжала она, с уже пылающим лицом: два лихорадочно пламенеющих пятна вместо щёк, - я так долго ждала! Я столько ждала! Той уже нет! Из-за тебя! Всё из-за тебя! Но в память о ней! Из жалости к ней! - голос её надорвался, – меня ты не оттолкнёшь! Мы будем вместе! Навечно! Навсегда!
     «Да она сумасшедшая, - подумал Терёшкин, - хотя – что такое любовь, как ни сумасшествие? Значит, эти штучки с подкидыванием перчаток – не что иное, как поиск путей к предмету?».
     Он усмехнулся: что там ни говори, предметом быть лестно. А, кроме того – эта пылающая, Лена или не Лена, кто она там?  – начинала жутко ему нравиться!
     Повинуясь вновь возникшему чувству, Терёшкин резко остановился и рывком притянул её к себе.
        - Кто же ты?! Как твоё имя?!
        - Лена! – жарко выдохнула она.
        - Лена?! – изумился он, - а впрочем….
     «А впрочем – что удивительного? Тоже – Лена. Почему бы и нет?».
        - Я люблю тебя! Идём со мной! – жадно прильнула к нему Лена, и он вдруг ощутил, сколь горячей стала её рука, и она сама….
     Дальнейший путь он не запомнил. Они шли, даже, кажется, ехали, без конца приникая друг к другу…. Уже давно стемнело, встречные фонари то и дело вырывали из мрака Ленино, ставшее немыслимо красивым, лицо.
        - Ты будешь любить меня! Я знаю! Я красивая! Это раньше ты не любил! А теперь будешь! Вечно! Вечно!
     И Костя соглашался – вечно, почему бы нет? Да и - при чём здесь вечность?!
     Только уже в квартире, куда привела Лена – он на миг опомнился – и достал мобильник:
        - Прости, моя прекрасная! – пробормотал он извиняющимся тоном, - но у меня есть мать, я не могу заставить её волноваться….
     Не слушая ответ, он закричал в сотовый:
        - Мама! Прости… я останусь в гостях… я тебе потом всё расскажу…. Всё-всё! потом! – оборвал он всполошившуюся вдруг мать, - мама! Не тревожься!
      Внезапно мать заорала в трубку так, что наверняка услышали на улице:
        - Нет! Не делай этого! Кутя! Не надо! Иди домой! Кутя!
       «Ох, эти мамы!». В отраве Лениных объятий он не услышал той страшной надсадности, какой никогда прежде не было в голосе матери. Что-то там ей открылось, пала с глаз некая завеса – отчего так закричала она – и чего Костя не уловил по странному равнодушию, вдруг охватившему его.
       - Мама! – Терёшкин вложил в интонацию самый трезвый укор, - ну, так нельзя. Ну, что ты так пугаешься? Запиши адрес, где я нахожусь – и не бойся. Завтра я приду.
     Он услышал, как мать прямо в трубку зарыдала громко и совершенно истерично. Но к нему прижималась Лена. И он не мог.
        - Мама, прекрати! - приказал он матери сердито, - запиши лучше адрес, чтоб успокоиться. Да и вообще – похоже, это, - он подбадривающее усмехнулся в телефон, - будет для нас очень даже небезразличное место – ты меня понимаешь? Пиши: улица Гурьянова, дом девятнадцать, третий подъезд, квартира…, - он продиктовал адрес, - пока, мам! Ложись-ка спать, уже поздно, скоро полночь!
       - Не скоро – уже! – страстно прошептала Лена, обнимая его. – Полночь - уже наступает! Уже приближается! Уже идёт, крадётся на мягких и тяжёлых лапах! Слушай её шаги! Вот они  - совсем рядом!  Вот-вот ударят часы! Мы будем вместе вечно! Смотри на меня!
     Откинувшись неожиданно назад, она сорвала в шеи тонкий газовый шарф – и  Константин в ужасе отшатнулся. Всю шею рассекала глубокая чёрная рана.
         - Видишь? – спокойно спросила Лена, и в разрезе, какой оставляет верёвка, зашевелилось открывшееся горло, - это случилось по твоей вине, и только ты, соединившись со мной, очистишь меня от всей той мерзости.
        Это было последнее, что  услышал Костя Терёшкин.
«…в 23 часа 59 минут, 58 секунд
8 сентября 1999 года
на улице Гурьянова произошёл
взрыв 9-этажного жилого дома № 19…»






 
 
 
 
Отзывы на это произведение:
Михаил Акимов
 
02-07-2011
09:43
 
"Телефонный звонок потревожил семью в два часа ночи. Конечно, юноша не воспринял его из глубокого сна – с постели сорвалась привычная к стрессам мама. Она испуганно икнула в трубку, в то время, как недоросль перевернулся на другой бок:" - и юноша, и недоросль - очень плохо, вычурно.
" В трубке заходилась истерикой Ленкина родительница." - тоже плохо. Чем тебя "мама" не устраивает? Выпендриться надо? Тань, вот эти хреновины придают рассказу такой оттенок: да вы не подумайте, что это я серьёзно! Так, прикалываюсь. - Смешение стилей, короче. Будешь писать юмористический - вот тогда и хохми.
"Там, возле пятой скамейки, Ленкина мать была. И Ленка.
   То есть – Ленки не было. Ленки Никифоровой, последней дуры – вообще не было на свете." - обдумай, мне показалось так лучше:
Там, возле пятой скамейки, Ленкина мать была. А Ленки не было. (и дальше по тексту). Поясню реакцию. По-моему, у тебя первый раз так было. И я воспринимал: ну, слава богу. А ты тут же поясняешь, почему её не было. Это достаёт тебя (читателя)
" Влюблённая Ленка Никифорова дождалась в парке не Костю, а каких-то подонков. Её жестоко изнасиловали, а потом удушили, накинув удавку." - очень плохо! Впрямую сказала! Надо не так прямолинейно. и, возможно, не в том месте. Лучше бы там, где ты про то, что её не было.
В остальном, вроде бы, нормально!
 
Михаил Акимов
 
02-07-2011
17:41
 
" В классе уже знали о записке, а также о том, что убийство сопровождалось насилием." - теперь, по-моему, только это осталось. Какая-то фраза из протокола. Особенно плохо "сопровождалось".
 
Старуха
 
03-07-2011
00:25
 
Начало завораживает, но... с надписи на плите, о которой повторяется очень много раз, понимаешь, что тебя ждет очередная детская страшилка. Короче, получилась фигня, слишком много мистики, хотя начало довольно-таки многообещающее.
 
 

Страница сгенерирована за   0,024  секунд