Псевдоним:

Пароль:

 
на главную страницу
 
 
 
 
 




No news is good news :)
 
 
Словари русского языка

www.gramota.ru
 
 
Наши друзья
 
грамота.ру
POSIX.ru -
За свободный POSIX'ивизм
 
Сайт КАТОГИ :)
 
литературный блог
 
 
 
 
 
 
сервис по мониторингу, проверке, анализу работоспособности и доступности сайта
 
 
 
 
 
Телепортация
к началу страницы
 
 

Татьяна Ст

 
 
 
/В то светлое раннее утро.../ продолжение / (12)   "Феникс"
 
 
 
  На этот раз крепко меня не утягивали. Ноги под брюхом у коня связали, да запястья сзади соединили и к седлу ремнём прикрепили, так что терпеть было ничего, можно. Опять в середине кавалькады оказался. Опять Раклика строго окликнул: «Ну?». Я плечом указал путь.
   Взошедшее солнце – по-зимнему неясное, тусклое – помогало мне не ошибаться направлением. Ветер дул в спину. И двигались все на дым, который - кто его знает, чем собирался распотешить….
    Вёрткий всадник изредка мелькал в голове всей конницы, но чаще уносился вперёд и исчезал за скоплениями сизых дымчатых дерев. Лес был нечастый, меж стволов кружила тропка. Пороша подтаяла, но следы сохраняла. Я слегка кемарил, уронив голову на грудь, и вполне сознательно: надо было беречь силы и отдыхать хоть урывками. Время от времени встряхивался, взглядывал на низкое, едва различимое сквозь обсыпанные снежной крошкой ели солнце и уточнял дорогу.
    Не знаю. Возможно, так же кемарили и не менее меня умотанные Ружены. Во всяком случае, внезапно грянувшие друг за другом и частью одновременно четыре выстрела застигли всех нас врасплох. Лошадь Растики стремглав рванула, за ней – на привязи – так же дёрнула моя.
    На всём протяжении этого стремительного бега я тупо и растерянно наблюдал, как Растика, накренившись, медленно валился, а потом сползал с седла. Его паденье было точно продолженьем сна, из которого я только что вынырнул.
    Лошадиный галоп прервался внезапно, как и начался: тропу преграждала поваленная ель. Здесь Растика окончательно стёк на землю и, наконец, оставил ногою стремя. Он лежал серой бесформенной грудой у ног своей лошади и – больше не существовал. Я видел это. Растика, правая рука Ираклия Ружена. Надо же. Столько лет власти, мощи, силы, стати – и одно нажатие курка….
   Я попытался хоть насколько-нибудь развернуть обратно коня и повернуться самому, чтоб обозреть и уразуметь произшедшие события. В какой-то степени мне это удалось. Вдали нервно перебирали ногами всё ещё дрожащие лошади без всадников. Оттуда в мою сторону неторопливо шёл человек с повязанным лицом. Мне ничего не оставалось делать, как дожидаться его в седле.
   Разумеется, ни раз и ни два я задал себе вопрос, на кого ж это я вывел Руженов. Чей теперь-то я пленник, чей тюк вязаный? Тюк – тюк и есть. Знай, помалкивай. С этим я не спорил. Ни убиваться, ни радоваться не спешил. Наблюдал только, да глазами прощупывал, угадать силился.
   Человек подошёл, пристально оглядел меня – молча, взял лошадь Растики под уздцы, так же молча вывел её из еловой ловушки. Мой коняга послушно следом тронулся. Поворотив лошадей, человек взобрался в седло, из которого только что вывалился Ружен, и неспешно двинулся обратно, к месту, ставшему Руженам роковым.
   На заросшей опушке, сбившись в кучу, всё ещё дичились и всхрапывали ладные Руженовские кони. Их оглядывали и оглаживали безликие люди. Едва я приблизился, они дружно уставились на меня. Кроме спокойного любопытства в глазах их я ничего не заметил.
     Я поглядел на них, потом обвёл взглядом опушку. Сбоку от тропки, на рыхлой истоптанной земле - два тела в искорёженных позах. Что ж? Оба налицо: Ригорика да тот Ружен, что не знаком. Я поглядел и отвернулся: не любуются на покойников.
    Неподалёку свалено было оружие и всё, что можно снять с убитого. Груда сложилась немалая. А в стороне, на отлёте от неё, о другую сторону тропы, корчился, хрипел и царапал ногтями сырую землю раненый. Ираклий Ружен. Вот от него взгляда я не отводил.
     Не злорадствовал, нет. Просто внимательно и удовлетворённо наблюдал, как тот умирает.
     А это у него никак всё не получалось. Он лежал навзничь, задыхаясь и содрогаясь, лицо его было цвета ещё не до конца стаявшей пороши, а пониже кушака рдело алое пятно.
    Сколько раз в мечтах рисовал я себе эту картину во всех красках и подробностях – как умирает Ираклий Ружен. Какова бы ни была дальше моя судьба - она наградила меня: я воочию лицезрел мучения этого человека.
   «Этот? Гназд?», - услышал я негромкий голос и повернул голову. К моей лошади подходили и разглядывали меня двое: один сухопарый, среднего роста, ловкий, ладный – взгляд хозяйский, другой же такой верзила, каких нечасто встретишь. Лицо верзилы было так же повязано платком, и я заметил начавшееся было, но тут же затухнувшее движение, какое произвёл он своими мощными длинными руками – точно хотел сорвать платок. Я пригляделся к нему и уставился с немалым любопытством: равнодушный взгляд этих небольших серых и круглых глаз я часто встречал, когда на закате, бывало, подъезжал к дому прекрасной Дары.
     За все эти годы я даже ни разу не поинтересовался, кто он и как его имя. Потому по имени-то не смог назвать – изумлённо выдохнул так, как обычно называл:
         - Ты, парень?!
    Суховатый начальствующий, подтрунивая, слегка, рассмеялся:
        - Ишь?! Узнал-таки….
   Дарьин работник, всё ж решившись, сдёрнул платок, широко шагнул ко мне и, молча, принялся распутывать узлы на запястьях. Сердце сладко заныло, захолонуло в груди: я понял, что мне даруют свободу. Ах, есть ли на свете слово блаженней?! Упали с ног-рук ремни. Повёл я плечами. Хребтом, как змей, изогнулся. Вытянулся до дрожи. Осторожно, аккуратно ставя ноги, всё ещё с трепетом во всём теле, с трясущимися коленками – тихо спустился с коня. Встал, держась за седло, покачиваясь.
    Постоял так, поразмыслил. Вопросительно взглянул по очереди на обоих избавителей: на лёгкого-ловкого, потом на рослого-мощного. Они поняли.  Здоровяк, как обычно, промолчал, а тот, что по повадкам - набольшим был, снял платок с лица и весело проговорил:
         - Всё узнаешь,  сейчас растолкуем, - и кивнул на сложенное оружие, - забирай своё, Гназд!
   Вот это была радость – так радость! Я и не чаял когда вернуть его, своё, привычное, к руке притёртое. И означало это – полное доверие. Я чуть ни кинулся к лежащим на земле ружьям, но тут же спохватился и запнулся:
         - А пятый что?
   Набольший успокоил меня:
         - И пятый не ушёл….
   Когда отыскал я в груде стволов и клинков свои – чужого не взял, - я окончательно уверился в спасении. И, вооружившись, выпрямился и уже на равных подошёл к этим людям. Низко и почтительно поклонился, поблагодарил от всей души:
         - Дай вам Бог удачи во всём. Я в долгу у вас и впредь добром отплачу, верьте слову Ликельяна Гназда.
         - Верим, - серьёзно отвечал старший, - потому и выручили. Мы ищем союза с Гназдами.
         - Кто же вы? - не удержался я. Тот прищурил светлые глаза, помолчав, заметил:
         - Не догадываешься? Верно. Мы не знали друг друга и держались настороже. Но рано или поздно приходится идти навстречу, - и печально произнёс. - Мы из рода славных Скелов. Подобно Фениксу, мы возродились из пепла, и, подобно Фениксу, проживём не одну сотню лет….
    Внезапно хрипение корчившегося невдалеке Раклики вырвалось в короткий рык. Он был в сознании и всё слышал и понимал.
   Скел обернулся к нему, взглянул равнодушно, проговорил озабочено:
         - Прибрать придётся покойников. Ничего, земля ещё не промёрзла. Ни к чему оставлять.  Пропали – и пропали.
   Он отошёл от меня, окликнув кого-то из своих. Я немного постоял, поозирался, потом взглянул на Раклику. Шагнул и встал над ним. Он всё хрипел. Глаза были уже не жёлтые – в сизой мути. Но глядели пристально и с ненавистью. Зрелище было тяжёлое и мерзкое. Но я не отводил взгляда. Я знал: мне это необходимо как лекарство. А раз я остался жить – значит, лечение мне – первая надобность. Иначе так и будет душа всю оставшуюся жизнь на клюку опираться.
    Я некоторое время наблюдал его судороги и смертельную тоску в глазах. Постепенно стойкая ненависть перешла в отвращение и жалость. Я вытянул из-за пояса вновь возвращённый пистолет, выразительно покрутил его перед Ракликой и сочувственно спросил:
        - Помочь?
    Раклика опять зашёлся хрипом и, через силу разъяв провал рта, трудноразличимо просипел:
         - ПопА!
    Я даже назад шатнулся от неожиданности:
         - Чего?!
    Вот уж чего-чего, а такого в Ираклии Ружене никак не предполагал! Это ж надо! Так-то жизнь проживши – и попА! Но подумав, всё ж заколебался: злодей, конечно, но ведь тоже душа человечья. Покаялся же распятый разбойник.
   Может, оно и так, только ведь где ж ему попа-то возьмёшь? Даже если в угоду змею этому лютому  кинешься, до ближайшего села туда-сюда обернёшься, не дождётся умирающий. Вон уж пелена мутная взор обволокла. Час-другой покорчится – да и затихнет. Я засомневался:
         - Ты хоть крещённый?
   Не сразу - но  выжал он из себя что-то бурчащее, в котором я едва разобрал слово «да». Я растерянно оглянулся, соображая, как быть. Заметил направляющегося ко мне нАбольшего Скела. Тот, не торопясь, подошёл, деловито кивнул на Ружена:
        - Что? Кончился?
   Я сдавлено проговорил:
        - Попа просит.
   Скел присвистнул:
       - Хватился!
   Запнувшись, я обратился к Раклике:
       - Слышь…. Не достать нам сейчас попа. Ты – так покайся. Во всеулышанье. Народу честнОму.
   Раклика, всхрипнув, замотал головой. Откуда-то силы прибавились. Даже зубы оскалил. Прошипел с ненавистью: «Вам…. Нет…». От такой его лютости потянуло меня подальше от него отбежать да за ёлку схорониться.
   Но сдержался: к смерти человеческой всё ж с уважением надо. Миролюбиво объяснил ему:
         - До ближайшего жилья полдня ходу. Не дотянешь – сам, поди, чуешь.
   Он долго молчал, и видно было, как он мается и собирается с силами. Наконец, разлепив рот, еле выдохнул:
         - Дождусь….
  Терпение его вызывало уважение, и мне пришло в голову, что сам я, довольно нагрешив за свою жизнь, мог бы потрудиться ради богоугодного дела - тем хоть в малой мере искупить свою вину. И верно – кто знает, сколько продержится на свете эта упрямая душа? Не загробные муки Ираклия Ружена тревожат меня – тревожат собственные грехи и расплата за них. А ну как взять да и попытать: съездить за священником. А ну и вправду дождётся!
          - Я бы попробовал, - задумчиво обратился я к стоящему рядом Скелу, и объяснил, - кабы не просил…. А то ведь просит. Это уж не он просит. Это за него просят. Грех отказать.
   Скел не выразил недоумения,  понимающе покивал:
         - Оно конечно. Дело богоугодное, - и, помолчав, задумчиво проговорил, - только ведь тогда же – перво-наперво - самому простить надо. Так ведь? Как? Сможешь?
   Умный был человек этот Скел.
   Я ошарашено взглянул на него. Поёжился, растерянно отвернулся. Украдкой, оценивающе бросил взор на поверженного своего врага.
      И врагом-то сейчас не назовёшь…. Падаль, по земле размазанная. Ещё час, другой – и тленом станет, гнилью-трухой. А там и с землёй сравняется. После травой порастёт, потом ольхой-берёзой…. Любой из нас когда-нибудь ольхой-берёзой станет. Какая разница, чем станет? Душа-то – вечная. Душа – не здесь. Там – в мире горнем….
     И там, в мире горнем – не хочу я видеть и знать её, мне ненавистную! Мук адовых испугался злодей! Выкарабкаться надеется, покаянием прощения снискать! Он мне душу сгрыз, жизнь сломал – и на прощение надеется! Поплыли перед глазами невыносимые картины. Я задохнулся от судороги в горле.
    Скел наблюдал за мной. Повременив, спросил:
         - Разве он тебе ничего не должен?
    Я затравленно глянул на него, хотел ответить – и только голову уронил. Едва слышно прохрипел:
         - Не могу….
   Скел спокойно и сурово произнёс:
         - Вот и я не могу.
   После чего медленно прочь отошёл.
       Я всё стоял, сжавшись и превозмогая сдавившую сердце боль, когда за спиной услышал выстрел. Тут же дёрнулся, распрямился весь, как пружина, назад крутанулся – и замер, вдруг осознав, что произошло. Скел спокойно стоял над пристрелянным Ракликой, дуло пистолета дымилось. Не спеша выколотив ствол, он засунул его за пояс и взглянул на меня уверенным светлым взглядом. Помолчав, хладнокровно объяснил:
         - Так будет лучше.
     Я подумал и против воли неожиданно согласился с ним. Верно. Так будет лучше. Подойдя, встал над Руженом и долго смотрел на него. И он тоже вроде как смотрел на меня стеклянными мёртвыми глазами и неподвижно скалился так и не дослужившими свой век крепкими зубами. Больше не было на земле Ираклия Ружена, с которым знались ещё отец мой и дядька Габрика, и которого сам я помнил с пятнадцати лет. И не было больше ни одного известного мне Ружена. Часть порешили Гназды, а этих вот – Скелы.
    Я поднял голову на того из них, кто стоял рядом и, так же как и я, лицезрел мёртвого Ружена. С деловитой небрежностью полюбопытствовал:
         - Поди, Скелы Бетев пожгли?
    Он кивнул скупо, едва глянув. Да я и сам это понимал: кто ж ещё? Новая сила воцарялась в мире и набирала мощь. И следовало поладить с этой силой. Это хорошо – что так сложилось, и мы оказались в союзе. Союз нужен. Отошли Ружены – пришли Скелы. Внезапно я усмехнулся пришедшей мне в голову мысли. Обратившись к Скелу, быстро спросил его:
         - Тебя-то – как зовут?
     И не удивился, и не дрогнул, когда услышал неторопливый ответ:
         - Тёзки мы с покойником были. Как и его, Ираклием зовут.
      Я тихо и горько засмеялся.

      В двух шагах от меня два Скела копали могилу. Я стоял и смотрел. Кабы с Гназдами – сейчас бы на руки поплевал – да за лопату. А тут не спешил. Следовало определиться, кто я Скелам – гость или пленник. И, похоже было, что гость. А значит, собой я представлял Гназдов, мог вести переговоры, ставить условия, и в таком положении приходилось держать марку. Без меня, гордого, молодцов довольно – яму выкопать.
         Ну, и выкопали. За руки, за ноги побросали туда пять трупов. Быстро закидали землёй. С землёй же вровень и будет потом. А пока – холмик насыпали, на осадку. Так и схоронили. Без попа. Но, правда, со крестом и с молитвой. Прочли, кто что помнил. А крест наспех из двух поперечин склепали. А иначе – боязно. Иначе – мимо этого гиблого места не пройдёшь, не проедешь.
       Постоял я немного над могилой. Своё подумал…. Вот, значит, как ты кончил, Раклика. А я-то думал – вот этими самыми руками тебя придушу. Не придушил. Не пристрелил. Ну, что ж? С меня довольно – в мёртвые глаза твои поглядеть. Хрип смертный услышать.  Подрезав мочку левого твоего уха, вынуть приметную серьгу, какую иначе и не вынешь, так увязла в мясе, с младых лет ношеная – и бережно за пазухой схоронить… как драгоценную реликвию….
      Один из тех, кто могилу копал – Дарьин Скел был. И, понятно, хотелось мне ему вопросов позадавать. Обстоятельства этой беседы несомненно отличались от тех, при которых я ранее с ним сталкивался. По этой причине я не икнул и не вздрогнул, впервые за пять лет знакомства услышав его голос. Голос был обычный. Немного глухой, низкий, чуть хрипловатый. Речь немногословная, медлительная, вроде как ленивая. А в общем – речь как речь. И голос – как голос. И Скел этот – человек как человек. Нормально он говорил. И по-умному мысли высказывал. Как можно не проронить ни слова все пять лет – казалось немыслимым. Я ж по нескольку дней, бывало, у Дары гостил!- ни разу не слыхал. Думал, немой.
   Уж потом, как ехали, седло к седлу, обратным путём, ещё мы с ним поговорили. Да и с другими Скелами потолковали. И вот, значит, как дело было…. У Руженов тайное гнездовье было в Кроче. Скелы догадывались, но кто – не знали. Ни в лицо хозяина, ни по имени. Теперь-то разобрались и час назад того хозяина в числе других схоронили, а долго  не могли устеречь…. Потому Скел в том селе работником нанялся. Наконец-то я узнал его имя. Надо ж? Пётр. Так всё просто! А то у меня привычное «здорово, парень!» ему вроде как именем было.
     Сообразили о голубятне Скелы, когда заметили частых пернатых вестников и несколько раз сверили подстреленных птичек: и вблизи Крочи, и вблизи земель Ковленских. Вот тогда и Раклика забеспокоился, почуял слежку. Попытался прижать Скелов, да не успел: смели ему Бетев раньше, чем он обложил их. Тогда он на дно ушёл. Скрылся, думал отсидеться. Думал, Скелы с Гназдами столкнутся – благо, было, что делить. Скелы же изумлены были, когда Гназды внезапно вышли на тропу войны. Неожиданно это было. Все планы поломало. И тогда отступили они, Гназдов вежливо вперёд пропустили, сами же решили понаблюдать: поинтересоваться, чем дело кончится. Наблюдали более чем внимательно. Пока Гназды крушили бывших своих союзников, не торопясь, в себя приходили. И, наконец, нашли верную дорогу. Вот – в решающий момент повернули в нужном направлении колесо событий.
     В разговоре с Петром Скелом заметил я между прочим:
        - А что за козни предприняли Ружены незАдолго до своего конца? Хвалились
вчера ребятки, мол, придумали противоядие на вас, жало вырвали… не шевельнётесь теперь… так и говорили: Скелы, де, за жизнь их молятся! Дядька так дело повёл – весь род ваш зубастый оплёл…. Что за плетенье такое, хотелось бы знать.
      Скел удивлённо поднял голову и задумался. Потом, обернувшись, нАбольшего позвал. Подошёл Ираклий Скел. Выслушал. Помолчал. На солнце пощурился. Пробормотал сдержано:
         - Любопытные вещи, Гназд, говоришь. Не всё у нас проверено-улажено. Прорехи есть. Может, на живца тебя брал старик, а может…. Всё может быть. Поторапливаться надо, - обратился он к прочим Скелам, - каждый своим путём, как задумывали. Давайте, ребята. Сокрушить надо, до конца дело довести!
     Скелы плавно пришли в движение.
         - Так!- напутствовал старшой двух отъезжающих Скелов, - мальчишку не трогать. Но приглядывать.
    Я встрепенулся:
         - Там у меня Гназды глядят. Ты меня в известие поставь. Да малыми силами собраться бы – потолковать. А то впопыхах – друг друга перерубим. Едем-ка, Ираклий, на связь с Гназдами. Чтоб можно было дозорных выслать, оповестить – да и познакомиться получше. Назначь своим встречу в стане Гназдов. Будете гостями!
      На том порешили.
    Недурного посредника нашли в моём лице Скелы. И неплохими союзниками оказались. Обе стороны вскоре сошлись в Гназдовой крепости. Там уж я выступал как хозяин. И принял гостей, как подобает. На два двора: свой и Северьянов. А иначе бы не уместились.
     Как подъехали небольшим отрядом к воротам, у Флорики глаза на лоб вылезли: кто такие? Я, смеясь, успокоил его: с миром пришли, мол…. Дюжина Скелов ехала со мною: Ираклий с Петром, да ещё трое старшин, да сподручные, да посыльные. А вообще – Скелы – народ многочисленный и раскинуты по свету на три стороны, потому старшин – трое.
    Переговоры вели мы с Северьяном да с братьями, да ещё наших трое старейшин. Да из уважения отца моего во главенство посадили. Между дел я мать, наконец-то, повидал. Она – как въехали во двор – сразу ахнула, да в слёзы, да на шею…. Но – спохватилась сразу. Глаза лишь утёрла. Да с тихой радостью всё глядела: чтож? живого сына увидала…. Я легонько приобнял её:
        - После, мать… после…, - и сразу в хлопотах завертелся.
     Два дня Скелы погостили. Осмотрелись, разобрались. Поутру после литургии в церкви молебен отслужили, о начинании. Благословение у батюшки испросили на союз и взаимопомощь. Скелы молились истово, сурово. Крестились размашисто, кланялись низко. Прощаясь, к себе в стан пригласили. Шапки ломали, челом били.
         - Давай породнимся,- предложили,- ты, неженатый – бери у нас любую невесту. И нашим женихам ваших Гназдовских невест выдайте! Девицы ваши ладные да славные, а и у нас девушки тоже хорошие, в стойкости воспитаны. Правда, таких, как у вас, красавиц, у нас, пожалуй, не сыщется….
    Я не сразу понял, о каких таких красавицах толкуют гости. Да и значения не придал. Что? Верно. Есть красивые девушки в Гназдовой крепости, и немало. Предложение жениться на Скеловой девице сулило верный союз. Я задумался. Почему бы, нет? Жена не пряник – хлеба ломоть. Красота приглядится, а родство – дело надёжное. Что жена? Я ж всё равно вечно в разъездах. Детей и сделаю, и прокормлю, а остальное не суть важно. А может ещё и понравится? Мне же выбрать предлагают. Вон – говорят, девицы у них строгие. Значит, не забалует. Поглядим, подумаем. Надо бы подбить ребяток Гназдовских глянуть на Скеловских невест. Ишь как…. А Скелы, значит, наших красавиц  приглядели. Я усмехнулся. И вдруг сообразил. И сразу, как ужаленный, вскочил. Быстро зашагал через двор к Северьяну.
      Я застал друга беседующим с Ираклием-Скелом и не решился при постороннем задать свой вопрос. Тогда я молча на правах своего, вошёл в дом и уверенно поднялся по лесничке… знакомой – что и говорить – лестничке… с малых лет знакомой… ещё когда не женился дядька Габрика….
     Я толкнул дверь светёлки – та отворилась…. Пуста оказалась светёлка. Да нет… не просто пуста – то дело преходящее… отлучилась, поди, хозяйка…. А вот – совсем была пустая. Необжитая. Это сразу бросалось в глаза. Не было житейской мелочи, следов пребывания постоянного. Убрана была светёлка до безжизненности. И лёгкая пыль покрывала голые лавки во всей безупречной девственности.
    В недоумении я замер на пороге и попятился. Обернувшись, быстро сбежал в горницу. Поискал глазами – с радостью увидел входившую из сеней Велу. Чиниться мне теперь ни к чему было – я, не таясь, без обиняков, сразу к ней обратился:
        - Здравствуй, сестрица… ответь… что произошло? Где Лака?
    Она растерянно воззрилась на меня. Помедлив, проговорила:
        - Здравствуй, братец… не сказали тебе? Лаку тогда ещё, в самом начале осени, дядя увёз. В Лочи. Тайно. Решили, что так будет лучше. Дядя прибыл с сопровождающими, тут всё надёжно. Так получилось… случай вышел… он, видишь, с тремя молодцами подручными у нас по пути оказался… всё искал её с тех пор… да и заехал, когда рядом был. Представь его радость, как узнал! С собой забрал! Что ж, раз скрывать надо. Никто ведь до сих пор про неё не знает. Теперь уж можно не молчать, до только вот…,- она смущённо развела руками. И, сообразив, смутно на меня уставилась. Тревожно спросила:
        - А ты что? По-другому задумывал?
    Я, опустив голову, хмуро пробормотал:
        - Да нет… всё правильно… так всего надёжней.
        - Подожди,- неуверно справилась она,- ты, может, встретиться хотел? Ты сам-то – как? Что делать собираешься? - и тут же смущённо умолкла, испугавшись своего вопроса. Вопрос – и верно – тяжёлый был. И ответа на него не было. Я и не ответил….
    Буркнув жене своего друга что-то невразумительное и пряча глаза, я вырвался из гостеприимного их дома и поспешил толком увидеться с матерью: поначалу-то, впопыхах, скомкано встретились… не дело это… ждала мать, боялась за меня… к Покрову дома быть обещался… слова не сдержал… уважить бы родительницу…. Я  - к ней. Наконец-то.
    И конечно, обрадовалась матушка. И руками всплеснула. И на шею кинулась. И запричитала по-старушечьи:
         - Ой, мил-сокОл, вернулся, родимый! Ой, сынок, Господь уберёг! Ой, а ждала-то – чуть лоб не отбила! Кажный день, дитятко моё ненаглядное! Да как же было иначе-то, родненький?! Ты ж на гиблое дело шёл… мне ли не понять?!
    Я прижал к себе мать, со счастливым чувством к седой голове, к белому праздничному платочку щекой приник. Пробормотал умиленно:
         - Ну, вот видишь… вернулся. Твоими молитвами. Не зря поклоны отбивала.
    Мать знай всхлипывает:
         - Ах, деточка-крошечка! Да неужто дождалась?! Ой, ждала-ждала! Да не я одна! И отец все глаза проглядел! И старшенький извёлся! И племяшечки соскучились! А уж невеста-то – ну, истомилась!
    Тут я слегка вздрогнул. С некоторой тревогой, отстранив, оторопело взглянул матери в слезящиеся от нежности глаза. Помедлив, осторожно спросил:
          - Какая… невеста..?
          - Да твоя, родимый…, - с  лёгким недоумением, при мгновенно высохших слезах, пролепетала мать и уставилась на меня. А я, понятно, на неё. Что-то неладно было….  Я быстро спросил:
          - Ну-ка, матушка… повремени плакать… истолкуй, поведай… что это за невеста такая?
     Мать во всю ширь раскрыла изумлённые глаза:
          - Как – что за невеста? Ты ж к Покрову обещался  жениться?
     Я не возражал:
          - Было дело….
          - Ну, вот… невеста и ждала….
          - Да какая невеста? – чуть не вспылил я, - кто она? Как зовут? Чья дочка?
     Мать отпрянула. Во взгляде скользнул испуг. Помолчав, нерешительно пробормотала:
          - Как – чья? Патики… соседа нашего… Зинда… Аль запамятовал?
          - Чего?! - пошатнулся я. «Господи! – пронеслось в голове,- это ещё что за напасть?!».
          - Погоди. Погоди, мать…,- выдохнул я хрипло,- с чего ты решила, что это невеста-то? С какой стати?
     Мать, разом изменившись в лице и голосом, ошеломлённо известила меня:
          - Так… приходила к нам… плакала… признавалась, что сговорено у вас… бусы-серьги показывала богатые – такие только ты и мог привезти… говорит, подарил….
     Я губу закусил. Про себя – тяжко выругался. Кабы знать…. Да у меня  вся крепость – в подарках! Я ж тогда – щедрый был, да при деньгах…. Кому только ни дарил! Что мне стоило девиц улестить? Подарки – и есть подарки. И в голову бы не пришло этакое сочинить! Неужто, и правда у девки разум помутился? А, вроде, смышлёная, живая, бойкая…. Должна бы понимать….
     Постояв, посоображав, вновь обратился я к матери с вопросом:
         - И что… отец да брат – поверили?
     Мать заморгала. Всхлипнула:
         - Да прислушались, сынок… сватов без тебя мы не посылали, но родителям сказали… мол, если молодые решили, мы не против….
     Я скрипнул зубами: «Ах, ты… и родители ещё тут! С ними объясняться!». Прикинув в уме, осведомился у матери:
         - А кто ещё про это слышал?
     Мать покачала головой:
         - Да многие слышали… я уж не упомню….
     Я злился всё крепче. Спрашивал всё яростней:
         - И давно эта невеста объявилась?!
         - А вот как ты уехал, вскорости после Пасхи, тогда ещё – так и объявилась…,- печально сообщила мать.
     Я горько изрёк:
         - Шустрая… смелая – не побоялась осрамиться… а ну, как турну её, ненаглядную! А ну, как за порог выставлю!
     И вдруг похолодел, припоминая…. Ах, ты, Господи! Кажется, было что-то… поцеловал её – не удержался! Тогда, за берёзой укрывшись от хоровода… уж больно льнула да губы полные-алые тянула… хоть и дочка Гназдова. Да ежели, избави Бог, подсмотрел ещё кто…. А ей – того и надо! Разболтала да ещё приукрасила: обещался, мол…
     Рассердился – аж, застонал…. От гнева непроизвольно кнутовище в руках сжал: «Ну, - думаю,- я те женюсь! От! я тебя этим кнутом отхожу!».
     Но – потом подумал – и слегка успокоился…. Пока – слава Богу – не женили. И не женят. Что – в самом деле!? Чтоб меня, самостоятельного мужика и кормильца – под уздцы к венцу вели?! Сватов не посылали – а прочее – всё пустое! Бабья болтовня!
     Жениться на дочке Скелов ещё имело смысл, но жениться на разудАлой Зинде в мои планы не входило. И самое главное… самое горестное – было то – что мне очень хотелось… просто позарез требовалось – повидаться с Лакой… а её-то как раз и не было. У меня горело внутри… мне невтерпёж было – сообщить ей… доказательство представить… рассказать – и поподробней! – о смерти Раклики. Рассказать самому! никому не передоверяя!... и в глаза ей при этом всё время смотреть…. И увидеть там… в глазах её… что-нибудь – что навсегда успокоило бы меня, и к жизни вернуло… и примерило бы со всем! Ведь если правду сказать – я только для этой минуты и положил всех Руженов….
      «Боже мой! – всколыхнулось внутри, - бросить всё! Прыгнуть в седло и – гнать коня, сколько выдюжит! Туда… на полдень, в Лочу далёкую…. Есть надежда! Спасение! Звезда моя! Всё ещё можно! Ещё не поздно! Сбудется!».
      Какой -  седло?! Тут столько забот! Столько начал!
      «Ладно. Вытерпишь, не впервой. – Решил я. – Сперва дело – потом ретивое умаслишь. Доводи до конца славно начатое. Ведь такие силы тебе открываются! Врага сокрушили – союз укрепили – и честь спасли!».
       Лака? Лака при дяде. Никуда не денется.
     «А хорошо, что нет её здесь, - пришло в голову, - незачем ей Скелам на глаза попадаться. Кто знает, какие Скелы были там – где Лака цену себе задала чудным танцем. А ну как – из этих кто?».
      Вот мысль, которая почему-то не посещала меня – и вдруг подмигнула из-за угла. Надо найти случай – допытаться у набольшего – есть ли средь присутствующих – кто в Бетеве рубился. А Лаку - хоть в шкатулку прячь!
     «Пусть у дяди поживёт, - решил я, - правильно сделал Северьян, отослав её».
     И я предался укреплению Гназдовой твердыни.
     Не раз и не два прогулялся я к Скелам и заручился многими связями. Суровый народ вдруг открылся предо мной с иной стороны – человечным оказался! Как сбросили повязки с лиц – глядь: лица-то – честные! Осторожность – да, есть оно – да не теперь, когда словом связались. Эти люди умели верить.
     Уклад у них был православный, семьи крепки – это вам не Ружены. Немного быт отличался – ну, да это привыкнуть можно. В общем, за короткое время десяток свадеб мы сыграли со Скелами. Дальше – больше ожидалось: заинтересовалась молодёжь новым, открывшимся нежданно. Пошло дело. Крепкая сеть юного содружества понемногу оплетала мир.
     Такая сеть – всему основа. Если шквал какой – она выдержит!
     Всю зиму сквозь хлест метелей бурлили свадьбы. Никогда столько их не плясалось! Пожалуй, даже чрезмерно увлёкся люд. В эту зиму, как никогда, опустели погреба и урезалась скотина. Дело, конечно, наживное, Гназды крох не считают, однако же, заметить приходится….
      От плясок трещали полы и до булыжника вытаптывались улицы. Дудари стали первыми людьми – и разбогатели. Девки вытанцовывали, одна другой ярче! Перед пришлыми, перед Скелами. От них чаще мужики были. Крепкие мужики. А гназдовы девицы – и правда – красавицы. Зинду эту хотелось мне сбагрить в тот стан, да не вышло. Думал – польстится на кого – нет, липнет ко мне да возле топчется – а другие ж видят – не подходят. Я уж мигал иным Скелам – закрути, мол. А она нейдёт! Она, вишь, верную разыгрывает – что ты с ней будешь делать?!
     А матушка на это глядит да слёзы ронит: как же! Свадьбы гудят – а дитятко не женится.
         - Женюсь, женюсь! - отмахивался по-прежнему, - дай, дела устроить: видишь, некогда!
     Так и ещё одна зима прошла.




 
 
 
 
Отзывы на это произведение:
dаlilа
 
30-06-2011
19:12
 
Опять также хорошо, как и 6 глава. Уверенное, спокойное повествование. Есть чувства, нет чувствительности.
Образ героя обрел желанную цельность.
ПримЕрило меня со миром - у тебя.
 
 

Страница сгенерирована за   0,023  секунд