Псевдоним:

Пароль:

 
на главную страницу
 
 
 
 
 




No news is good news :)
 
 
Словари русского языка

www.gramota.ru
 
 
Наши друзья
 
грамота.ру
POSIX.ru -
За свободный POSIX'ивизм
 
Сайт КАТОГИ :)
 
литературный блог
 
 
 
 
 
 
сервис по мониторингу, проверке, анализу работоспособности и доступности сайта
 
 
 
 
 
Телепортация
к началу страницы
 
 

dаlilа

 
 
 
Цветы времени
 
 
 
      В лесу кое-где белесыми пятнами лежал подтаявший снег. После крепких морозов, ударивших в начале января, наступила оттепель. С моря задул влажный ветер, нагнал тяжелые облака с мелким холодным дождиком.
    Время пришло смутное, нездоровое, казалось, сама зима простудилась и ночами натягивает на себя рваное одеяло из болотных туманов, а утром долго продирает сочащиеся больной влагой глаза, и вытирает покрасневший нос мокрыми тряпками туч.
    Смеркалось, а Якоб все брел по лесу. Давно пропала тропинка и знакомые приметы, видно, леший закружил его. Якоб часто прикладывался к тыквенной фляжке, висевшей на шее. Хмель бродил в крови, и Якоб тихонечко подтягивал заунывную песню ветра. Нетвердо ступая по скользкой и раскисшей земле, он поднялся на пригорок, поросший молодыми сосенками. Тут ноги отказались ему служить, и он упал на мягкую подстилку из рыжих иголок и, невнятно пробормотав ругательство, захрапел.
   Позже, ночью, приснился ему странный сон. Из лесу вдруг вышел высокий, седой старик в простой мешковатой, не слишком чистой одежде и встал напротив Якоба. Лик старика был суров, но светел; глаза горели огненно, но ясно; борода была бела, но нечесана, - и Якоб уразумел, что перед ним святой Адальберг. И в тот же миг радостно и жутко сделалось ему. Радостно оттого, что удостоился он лицезреть божьего угодника; жутко, что встретились они - Якоб это предчувствовал - неспроста.
    - Вижу, - сказал старик, - тебя озарило.
    - Благослови мя, грешного, святой старец!
    - Благословляю, - ответил ему старик и, усевшись напротив, спросил:
    - Откуда и куда, сын мой, ты идешь?
    Вопрос смутил Якоба. Думал он вернуться в город уже совершенно протрезвленным и освеженным пешей прогулкой, что мастеру и в голову не пришло бы спросить о том, чем это он занимался у кожемяки Ганса. А теперь - будь ты неладен! - вопрос ему задает не мастер, а сам святой угодник. Якоб прочистил горло и начал степенно:
    - Иду я от Ганса-кожемяки, а послал меня к нему наш мастер, старый Михель. Заказал ему сам маркграф, хочет он преподнести своей супруге, маркграфине Егории, в подарок Библию, в сафьяновом переплете.  А лучшего сафьяна, чем у Ганса-кожемяки во всей нашей марке не сыскать. И нет лучшего мастера, чем Михель – все так говорят! – с гордостью, позабыв о смущении, отвечал Якоб. – Вот недавно стачали мы одному рыцарю такое седло, что красивее…
    - В законном ли браке ты рожден? – перебил его святой. – И чей ты будешь сын?
    Якоб не обиделся, что святой не дослушал, ему нечего было стыдиться своих родителей, и он ответил и вовсе без смущения:
    - Отец мой, Иозеф, старший подмастерье у городского старшины Себастьяна, мать моя, Мария, младшая дочь Адама и Хейли. Живут они честно: по совести и по закону, а я у них второй сын. Старшего сына, как отца назвали Йозефом, есть еще Ганс, Адам, и сестры: Мария, Берта, Христина, Марта. Еще двое детей умерли во младенчестве: одного прибрала чума, да больше никого из нас не тронула, а другой упал в колодец в возрасте трех лет…
Святой поднял руку, чтобы остановить поток слов Якоба, и когда тот умолк, спросил:
    - Как же ты, подмастерье, в такую пору в лесу очутился? Ведь хороший хозяин и собаку на улицу не выгонит. И все честные люди сидят по домам, заперев двери, поужинав да выпив стакан вина с  доброй женой…
    Другой на месте Якоба, быть может, и угадал в голосе святого насмешку, но подмастерье так загордился своими удачными ответами, что принял вопрос его за чистую монету. И сказал:
    - Во всем виновата жена Ганса – вот где ведьма! То-то бы обрадовался наш епископ, попадись она ему в руки. Ведь и выдумывать не надо – взглянешь на нее – ведьма! Гостила она у сестрицы, ту я не видал, но, люди говорят, а люди зря не скажут, что яблоки от яблони далеко не падают, и сестрица ее тоже, верно, ведьма! Как мы с Гансом в цене сошлись (а он не только кожи выделывать мастак, но и пиво варит забористое), так он и прикатил из погреба бочку свежего. Едва мы в этом бочонке дно увидели, как его супруга вернулась. Вот чертова баба! Как учуяла! Верно, на своем помеле принеслась, и все нам попортила. Ведь недаром попы кричат, что ведьмы могут испортить, теперь-то я им верю! Велела мне убираться из дому на ночь глядя, а Ганс, добрая душа, только и успел мне фляжку сунуть, чтобы веселее шагать было. Иду да думаю: тридцать верст не беда! Как дойду до большой дороги, там еще маленечко и таверна будет, зайду отдохнуть – все равно старый Михель меня только к завтрашнему вечеру ждет. Только до большой дороги добрался, вдруг слышу: кони ржут, люди кричат. Яснее-ясного, благородные господа навстречу едут, а у меня кожа тончайшей выделки, сафьяновая. Ну, думаю, коли отобрать захотят, где мне противиться? Их-то много, а я один, у них мечи железные, а у меня дубинка деревянная. Я в лес - обойти от греха подальше. Ведь им дела не будет, что кожа для самого маркграфа – отберут, а потом жалуйся себе на здоровье!
    Святой старец, слушая Якоба, ерзал на месте. Подмастерье, как ни был увлечен рассказом, но все же это приметил, и подумал, что, верно, угодник сел неловко. Но старец, наконец, не выдержал:
    - Замолчи и слушай! – гаркнул он, и в небе сверкнула молния, заворчал гром. Якоб, вспомнив, с кем имеет дело, втянул голову в плечи и испуганно захлопал круглыми глазами.
    - Говорю тебе не от себя, ибо я вестник. Сказал Он: будет тебе место в раю и простятся тебе все твои грехи, когда исполнишь волю его!
    Якоб, услышав такие слова, совсем перетрусил.
    - Э-э, погоди! А Он, - Якоб осторожно ткнул толстым пальцем в небо, - ничего не перепутал? Говорят же: есть три сословия: одним молиться, вторым пахать, а третьим работать на всех. Я человек простой, неученый, а волю исполнять – дело монахов.
    - Молчать! – приказал святой, и стал грозен лик его. – Там, - он тоже указал на небо, - никогда ничего не путают. Он выбрал тебя орудием своим… хотя и удивлен я…
    Святой замолчал. Лик его стал скорбен, как будто узрел он всю печаль подлунного мира и погрузился в размышления. Дума избороздила его чело глубокими морщинами и затуманила взор. Якоб сидел, не шевелясь, не смея поднять глаз на святого, и по спине его бежали мурашки от благоговения. И подумал подмастерье, что раньше испытывал такое, только в церкви, когда певчие затянут псалом высокими голосами, и чувствуешь, как душа взлетает за звуками под купол и глядит сверху.
    Святой молчал очень долго, так долго, что у Якоба благоговение кончилось, тело затекло, и очень хотелось пошевелиться. И Якоб потихонечку начал вытаскивать из-под себя ногу. Это движение заставило святого вынырнуть на поверхность из омута мыслей.
    - А… так вот… - произнес он, нащупывая оборванную нить разговора и ухватываясь за нее, - ты проводишь меня в город и спрячешь там до карнавальной ночи.
    - А… ага, - ответил ему Якоб, почесывая под шапкой, - работа не сложная, да вот беда, ты же мне снишься.
    - Это, не твоя забота, - отрезал святой и улыбнулся какой-то мрачной, непонятой Якобом, улыбкой.
    И святой исчез, словно его никогда и не было.
    В лесу стало тихо. Ветер, что свистал в ветках, замер. Из болот выполз туман и неслышно обволакивал деревья. Наступило то время, когда в первый раз кричит петух. Якоб открыл глаза. Вокруг было темно, хоть глаз выколи, только в небесах распушила сверкающий хвост комета.
    - Ой, не к добру все это! - сказал Якоб, поддавшись чувству, сосавшему под ложечкой.
    И тут комета развернулась и бросилась на землю, словно кот на мышь. Небо заухало, грохнуло. Воздух завизжал. Земля вздрогнула. Якоб в страхе хотел бежать, но ноги не держали его.
    - Господи, прости мои прегрешения вольные и невольные и избавь мя! – взмолился он.
    И треснуло вверху, и что-то огромное и ужасное ринулось вниз, и настигло Якоба, вышибив из него дух.


    Якоб не увидел за сосенками ни старого дуба, кроной своей подпирающего небеса, корни спускающего до самого подземного царства; ни каменных истуканов, которым поклонялись прежде, задолго до того, как один из могучих вождей назвался королем и объявил окрестные земли своей вотчиной. Много воды с тех пор утекло в моря. И тропки к дубу затянулись, и мало кто помнил об этом священном месте. Но этим туманным утро поляна под дубом вспоминала свое веселое прошлое.
    Пятеро монахов в грубых коричневых рясах, перепоясанных веревками, бежали через лес. Четверо братьев тащили на плечах обитый красный бархатом новый гроб. В нем тряслись останки старого и сумасшедшего Герхарда. Он скончался так во время, что окончательно убедил епископа в своей святости. Пятым монахом был уже знакомый нам отец Михаил. Он держал в руках трепещущий, едва разгоняющий тьму факел. Отец Михаил бежал, задавая темп. С грузом на плечах, с каждым шагом делающимся все тяжелее, монахи едва поспевали за ним, прыгая с кочки на пригорок, и хотя это были дюжие молодцы из личной охраны епископа, но и они запыхались.
    А бежать им приходилось потому, что кончалась сороковая ночь. Ровно на восходе комета упадет на землю. Все это, от начала до конца, знали отец Михаил и епископ. Дюжим братьям достаточно было сознания, что они исполняют волю Божью и епископскую.
    А они опаздывали. Два дня назад, получив благословение, покинули они город. Сытый ослик вез тележку с гробом по накатанной дороге, братья, спрятав руки в широких рукавах, и под капюшонами скрыв лица, шагали рядом. Легко преодолели они первую половину пути,  заночевав в гостинице у большой дороги. И в ней случилась неприятность: один из баронов, гордый своим неприступным замком и пятнадцатью поколениями предков, возвращался со своими присными из недалекого похода. Они везли богатую добычу на полудюжине телег и остановились под тем же гостеприимным кровом. Монахи держались скромно, как и подобает их чину, но один из рыцарей барона, разгоряченный вином, взял да и затеял драку. Отец Михаил до хрипоты призывал одуматься и рыцарей и братьев, однако противники не успокоились, пока положение не стало определенным. Битву проиграли монахи потому, что их оказалось в три раза меньше, чем рыцарей. И пятерых монахов связали и бросили в сарай. Отец Михаил увещевал рыцарей даже из запертого сарая, и рыцари так веселились, что в дело вмешался сам барон. Узнав, что это люди епископа и едут они по срочному и очень важному поручению, барон обрадовался нежданному подарку, ибо у него к епископу имелись претензии из-за кое-каких земель, подаренных церкви отцом нынешнего барона. И барон счел, что звезды расположены к удаче.  Он послал к епископу гонца. Переговоры заняли день и половину ночи. Епископ не любил уступать. Исход спора решило умоляющее письмо и отрубленный  мизинец одного из монахов. Барон получил желанную грамоту, а пленники свободу.
    Но как ни спешили монахи, они опоздали. Комета вдруг сорвалась с места, прочертила ослепительную дугу на небе и исчезла в лесу. Потом что-то где-то грохнуло, заворчало, раскатилось по лесу, земля под ногами качнулась раз, другой и встала на место.
    - Мы опоздали! – с горечью воскликнул отец Михаил. – Что же теперь будет?!
    И припустил еще быстрее. Монахи за его спиной засопели от натуги. Им слышно было, как во гробе брякают и перекатываются останки.


    Впереди процессии монахов и немного в стороне от них по лесу пробирались еще двое. В темноте им указывали путь бледные болотные огоньки, слабо мерцавшие на стволах и ветвях деревьев. Эти двое свободных граждан города некогда принадлежали к сословью ремесленников, но избрали другую стезю. Толстый Йозеф все еще носил зеленые и желтые ленты на шляпе – цвета пекарей, а одежда Рябого Мартина утеряла всякие следы принадлежности к какому-нибудь честному сообществу. Высокий и худой Мартин, с изрытым оспой лицом, не шел, а скорее скользил, подобный хищному зверю, почуявшему добычу.  Следом за ним, с треском ломая ветки, пробирался Толстый Йозеф. Его мучила одышка и время от времени он начинал жаловаться, а Мартин цыкал на него. Йозеф умолкал, но ненадолго. На спине Толстый Йозеф нес мешок, а в нем обернутый в черную материю срамной истукан.
Звезда вдруг сорвалась с небес и, качнув землю, исчезла, раскатив по лесу низкий гул.
    - Смотри-ка, он не обманул, - сказал Рябой Мартин.
    - А я так и не думал, что он обманывает, - проворчал Толстый Йозеф, хватаясь рукой за грудь и пытаясь отдышаться.
    - Ну, дай черт ноги! – с легкой усмешкой сказал Мартин и побежал.
    - Ох-хо-хо… - горестно простонал толстяк. Но его товарищ скрылся в лощине. – Эх, беда-то! – выдохнул Йозеф и припустил за ним следом, крича на бегу:
    – Мартин, погоди, не бросай меня!
    Шумно дыша, хватаясь за сгибающиеся под его весом деревца, Йозеф спустился в лощину, но не увидел там своего товарища, и полез вверх по другому склону. Он все  еще окликал Мартина, когда выбрался наверх и очутился среди молодых, по грудь, зеленых и мокрых сосенок, и тут его схватили, зажали рот, повалили на землю неведомые руки. Йозеф бешено сопротивлялся, молотил воздух, таращил глаза.
    - Да тише, ты, тише! – в ухо ему прошипел голос Мартина. – Мы пришли.
    И Мартин убрал руку, закрывавшую ему рот.
    - И что? Там монахи? – испугался Йозеф, по-своему истолковавший его поведение.
    - Нет никого. Пусто. Дуб и идолы.
    - Как же так? Он же сказал, что звезда упадет точно на восходе, а ведь кругом, хоть глаз выколи – темно. А она взяла и упала!
    - А я почем знаю? – ответил Мартин. – Ошибся он, значит.
    - Чего же делать-то, а?! – причитал Йозеф. – Сказать страшно, что он с нами сделает, коли вернемся с пустыми руками…
    Марин сплюнул и хмуро поглядел на него. Обычно жалобы и пугливость толстяка его забавляли, а сегодня разозлили. Но Йозеф был прав: нечего и думать вернуться назад, не выполнив поручение.
Мартин побывал во многих переделках, и сталкивался с разными людьми, знал все сорта городских подонков и господ в богатых нарядах, приятной улыбкой с кинжалом за спиной - не раз приходилось спасаться от тех и других. Но они не вызывали в нем страха.  Нюхом хищника он угадывал все их темные слабости и знал, что бедные или богатые, с отточенным кинжалом или увесистой дубиной – они всего только люди. Горбун был другим: за ним шевелилась темная бездна. И как добродетельные тянуться к свету, так погибшие падают во тьму. Мартин отдал себя в его волю. И как добродетельные ждут награды за свои поступки, так грешники страшатся наказания. Мартин не обманывался, знал: кара за единственную ошибку будет ужаснее, самой изощренной пытки в подвалах палачей. А Йозеф сидит на земле и скулит, точно деревенская баба о разбитых яйцах.
    Они прятались в молодом сосняке на краю лесной поляны, посреди нее стоял огромный дуб со стволом в три обхвата. Возле него в четыре стороны света глядели грубые каменные, в человеческий рост истуканы. Земля между ними была усыпана желудями, побуревшими листьями и высохшей прошлогодней травой. Мартин заметил вылезшие из земли огромные камни, вытянутые вверх точно пальцы каменного великана, и перебежал за них. Йозеф, пыхтя, перебрался следом.
    - Что? – спросил он. – Увидел что?
    Мартин не отвечал, цепкими взглядами оглядывая поляну, но вдруг быстрая ухмылка искривила его губы, и он молча ткнул рукой в сосенки, совсем рядом с тем местом, где они скрывались. Оттуда торчала обтянутая штанами мощная задняя часть. Хозяин ее стоял на четвереньках и подавался то взад, то вперед, будто не мог определиться, куда ему двинуться. Наконец он, по-прежнему на четвереньках, попятился, очутился на поляне весь целиком, и сел на землю, тряся головой, словно в уши ему попала вода.
    - Вервольф! – в ужасе пискнул Йозеф и убежал бы в лес, если бы Мартин не поймал его и не прижал к земле, зажав ему рот.
    - Тише! Тише! – шипел Рябой Мартин. – Он нас не видит. Да и смотри, уже рассветает – он не опасен.
    Эти соображение, добравшись окольными путями до рассудка, успокоили Йозефа, и он перестал вырываться и бешено вращать глазами. Заметив это, Мартин отпустил его, предупредив:
    - Смотри же, не ори!
    Йозеф привалился к валуну. О бегстве он больше не помышлял, но выглянуть за валун не решался. Мартин же распластался на камнях и наблюдал за человеком.
    - Где же звезда? – спросил Йозеф. – Ты ее видишь?
    Мартин ящерицей сполз с камня и опустился на землю рядом с товарищем.
    - Никакой это не оборотень, - сказал он. – А звезда в него угодила – вот он и трясет башкой – оглушило.
    - А откуда ты знаешь, что он не вервольф?
    - Знакома мне эта харя, – ответил Мартин, обдумывая план. –    Хаживал он со своими дружками в «Бродячего кота».
    - А-а, - это сообщение окончательно успокоило тревогу Йозефа, и он даже полез посмотреть на оглушенного, но Мартин схватил его плечо и удержал на месте.
    - Как же теперь быть? Не протащить его нам через весь лес и в город. Да и монахи вот-вот нагрянут…
    - А чего нам его тащить? Не надо его живым отсюда выпускать, - ответил Мартин. – Слушай, что сделаем…

    Толстый Йозеф, взяв короткую дубинку, пошел через сосняк, обходя оглушенного сзади. Лес трещал под напором толстяка. Рябой Мартин хмыкнул и порадовался, что человек этот беззащитен, как новорожденный котенок, иначе легко с ним не управиться. Подмастерье (это Мартин определил по одежде) был ростом не ниже Толстого Йозефа и также широк, но не жирен, как тот, а плотен, и, наверное, силен, как медведь.
    Мартин поглядел в ту сторону, откуда должен был появиться его товарищ и заметил дрожащие вершины сосенок, точно сквозь них ломился разъяренный кабан. Мартин ухмыльнулся, вынул нож из-за голенища сапога. Костяная рукоять удобно легла в руку. В свое время этот нож перековал из лучшего восточного железа Фриц – тогда у них были общие дела. С тех пор много воды утекло: голову Фрица обклевали до белой кости жадные вороны, а нож по-прежнему верно служит.
    Мартин бесшумной змей заскользил к подмастерью. Тот не сразу, но все же заметил его, и задержал на нем взгляд. Мартин оскалил длинные зубы в улыбке. Впрочем, глаза у детины были ошалелые, и Мартин мог бы душу свою заложить, что он смотрит, а не видит. И все же Мартин чувствовал необходимость что-нибудь сказать.
    - Здравствуй, добрый человек! Ты, гляжу, ночевал на этой поляне. Скажи, не случилось ли чего этой ночью? – голос его был любезен, а оскал зубов кровожаден.
    Подмастерье снова потряс головой и уставился на серебристое лезвие ножа. Мартин бросил взгляд ему за спину – Йозеф был уже совсем близко.
    - Ты слышишь меня? Не испытывай терпения моего – ответь, -  сказал Мартин. Несколько шагов и приставить стальное лезвие к мягкому горлу… И вдруг, словно живой, под ноги ему бросился извилистый дубовый корень, и Мартин растянулся на земле под визгливый смех Йозефа, как раз выбравшегося на поляну.
    - Лови его! Бей! – закричал Мартин.
    Но Толстый Йозеф хрюкал, держась за бока. Оглушенный оглянулся на толстяка, его дубину, воткнувшийся в землю нож, Мартина, и в глазах его прояснилось. Тяжело и не очень уверенно подмастерье поднялся на ноги и торопливо заковылял прочь.
    - Лови его! Держи! – кричал Мартин, вырывая застрявший, длинный и острый, носок сапога из переплетения корней.
    Но глупый Йозеф не слушал его, хохотал, разинув широкую пасть. Подмастерье же убегал все дальше и быстрее. Наконец Мартину удалось вырваться из ловушки и, вскочив на ноги, он кинулся в погоню. Сначала еще мелькала среди деревьев спина беглеца, но потом и она пропала. Мартин прислушался, надеясь на неосторожный звук - но только ветер свистал в лесу. Он покружил по лесу, как охотничья собака, потерявшая след, - не нашел ничего; и возвратился на поляну.
Толстый Йозеф деловито копался в брошенной подмастерьем котомке. Мартин остановился над ним в искушении заехать ему в ухо.
    - Погляди-ка, - сказал Толстый Йозеф, раскладывая на земле добычу, и не зная о нависшей над ним опасности, - прекрасная кожа, похоже, мастер его знает что по чем.
    Тут он поднял глаза на Мартина и, прочитав на его лице страшный приговор, попятился. Рябой Мартин увидел его испуг, и усмешка исказила его лицо.
    - Когда мы придем в город, - тихо, но внятно проговорил он, - я расскажу ему, как ты хихикал, будто глупая баба в бане, пока он убегал!
    - Ну, что ты, Мартин, - заблеял, посерев, словно тесто из плохой муки, Йозеф. – Ну, зачем тебе говорить ему? Ведь я тебе друг, а с друзьями так не обращаются. Все мы люди, все мы грешны, ошибаемся. Так зачем же судить другого, коли и сам не без греха?...
    Мартин смотрел на него ненавидящим взглядом, но вдруг ему стало смешно. И он захохотал так, как хохотал раньше Йозеф.
 
 
 
 

Страница сгенерирована за   0,022  секунд