Псевдоним:

Пароль:

 
на главную страницу
 
 
 
 
 




No news is good news :)
 
 
Словари русского языка

www.gramota.ru
 
 
Наши друзья
 
грамота.ру
POSIX.ru -
За свободный POSIX'ивизм
 
Сайт КАТОГИ :)
 
литературный блог
 
 
 
 
 
 
сервис по мониторингу, проверке, анализу работоспособности и доступности сайта
 
 
 
 
 
Телепортация
к началу страницы
 
 

Татьяна Ст

 
 
 
Солнце - 2
 
 
 
         



....................................................................
Соля не пришлось уговаривать. Я уже поняла, что он любит всё праздничное и радостное. К тому же неделя затворничества даже ему надоела. Следующим вечером мы увлечённо собирались в знаменитый Зюйд. Доберись-ка до него через весь город с нашей окраины. Так что мы прикинули время и полагали выйти пораньше, чтобы у нас оставалось не меньше получаса до начала – с Тошкой встретиться, с Романом Борисовичем познакомиться, всё честь по чести.
    Букет сирени – подносить другу-скрипачу – мы настригли в нашем саду, чтобы избавить Тошку от хлопот и затрат. Ногти и ресницы я уже накрасила и полагала побежать переодеваться, как вдруг меня ужалила мысль – а во что мне наряжать Соля?! Не было у меня привычки думать о мужских туалетах, к тому же я так привыкла к его коричневому свитеру, что иначе себе его и не представляла. Ну, была у него ещё рубашка в клеточку, потому как погода стояла почти летняя, днём жарко. Вечером же, хоть в мае вечера наступают глубокой ночью, уже прохладно, значит свитер. И что – всё тот же?
    Я испуганно взглянула на Соля. Он спокойно сидел на диване и ждал меня.
        - Ну же! – подбодрил, - наряжайся. Я готов.
        - Соль, - пролепетала я немеющим языком, - а у тебя костюма нет?
        - Ой, - расстроился Соль, - ну, зачем же костюм? Сковывает движения, тесно!
        - Но…, - растерялась я, - всё ж мюзикл… нарядная публика… надо бы что-то приличное…
        - Я приличный! - с достоинством отозвался Соль. – Сейчас не время фраков.
        - Но ты же в домашней одежде. Ты вчера на свитер маслом капнул. И рубашка нестирана.
    Соль встал с дивана и гордо выпрямился:
        - А ну, взгляни!
     Он развернулся ко мне в анфас, затем в профиль, продемонстрировал спину - и на диван села я.
     Он и впрямь оказался безупречен. Денди в отглаженных брюках. И свитер стал какой-то другой, и даже не свитер, а джемпер. Уже не коричневый, а орехового оттенка, тонкой вязки, явно только-только распакованный из целлофана с наклейкой дорогих магазинов, облегающий фигуру, так что сразу бросалось в глаза, насколько Соль строен, астенически сложен и выше пояса похож на перевёрнутый треугольник. Даже страшно. Выйдем за калитку – тут же сбегутся женщины со всего района. Либо по кускам растащат, либо унесут в полном составе.
    Но Соль был совершенно спокоен.
        - Ты довольна? – он потеребил воротник сияющей белизной рубашки, она явно ему досаждала. Впрочем, через пару секунд он уже с ней примирился:
        - Ну, вот всё в порядке, – и вопросительно поглядел на меня, - дело только за тобой.
    За мной? Я не проблема. Я тут же унеслась в комнату, где стоял громадный бабушкин шкаф.
Выходов в свет в моей жизни немного, и на все случаи строгий тёмно-серый костюм. Классика! Холодно – надела жакет, жарко – сняла. Романтическая стального цвета блузка. Короткая жемчужная нитка для нарядности. А волосы одним движением скрутить – и заколкой на затылок.
Тошка язвила – экипировка старой девы. Зато элегантно. Благородно. Отпугивает фривольных мужиков. И никто не упрекнёт в эпатаже.

    Когда я вышла в полной боевой готовности, Соль плюхнулся на диван. Этого я не ожидала. Я только что крутилась перед зеркальной створкой шкафа и осталась довольна.
        - Тебе не нравится?
        - Нет, нравится, - чуть заикаясь, пролепетал, - но… ты какая-то другая. Я привык к твоему… этому…
    Он не сумел подобрать слова. Ну, да. Он говорит о моей домашней одежде. Из бархатистого трикотажа бордовая пижама. Напоминает нечто китайское, из-за чего я волосы на макушке закалываю длинной деревянной шпилькой, вполне в стиле. Удобная рабочая форма. Пушистая поверхность делает её уютной, и выгляжу я в ней приятно: какой брюнетке не идёт бордовое?
    Соль смотрел огорчённо. Я не выдержала.
        - Но ведь красиво! – воскликнула с отчаяньем.
        - Красиво, - грустно согласился Соль.
        - Изыскано!
        - Изысканней не сыскать.
        - В стиле старой доброй Англии.
        - Ты не Англия.
        - Ну, почему ты такой…?! – я чуть не плакала. Он умоляюще приподнял ладонь:
        - Тань, а может, ты другое оденешь… что-нибудь красное?
        - Красное? – изумилась я.
        - Тёмно-красное.
        - Но у меня нет.
        - Есть, - мягко уверил он, - иди, переоденься.

    Почему-то я не упала на диван. Вероятно, стала привыкать к сюрпризам. В бабушкином шкафу меня ждало платье такого же цвета, как моя пижамка. Шелковистое, оно обтягивало талию и ниже разлеталось широкой воздушной юбкой. А в коробочке, откуда я доставала жемчуг, сокровенно поблёскивал густой гранат.
        - Рехнуться можно! – только и прошептала я, увидев себя в зеркало пару минут спустя.

    Наконец-то Соль встретил меня тем взглядом, какого я ждала. Восхищённым.
        - Вот так надо, - тихо произнёс он, - не каждой даны такие мраморные плечи…
    Платье было открытым.

    Но мы совсем забыли о времени. Я только ахнула, взглянув на часы:
        - Этак мы тютелька в тютельку придём!
        - Не беспокойся, - легкомысленно утешил Соль, - как-нибудь!

    Пока мы со свёртком сирени проворно бежали до автобуса, мне было жарко, но, стоя на остановке, я поняла, что зябну. Не то, чтобы зуб на зуб не попадал, однако некомфортно.
        - Холодно, - пожаловалась я Солю. Он огляделся вокруг – и подтолкнул меня за стенку будки. Там густо разросся кустарник – вполне достаточный скрыть меня от случайных взоров. И мне сразу потеплело. Не потому что стенка защищала от сквозняка. А просто сама собой плечи мои нежно обтекла пушистая пелерина. Я зарылась в неё щекой. Я уже ничему не удивлялась.

    Никто на остановке не заметил столь незначительного события. Да и не до нас было. Напряжённо вытянув шеи, народ наблюдал приближение автобуса.
    Ждать его – дело тоскливое. Кажется, никогда не придёт, а время тикает, а нервы дёргаются… Зато как только ты внутри – словно камень с души, гора с плеч. Уж теперь-то проблемы позади, и через каких-нибудь двадцать минут… Уверена, весь автобус впал в эйфорию. Те, кто сидел, блаженно растеклись на креслах, кто стоял, расслабленно повисли, зацепившись за стойки, и покачивались в такт автобусному движению. О, как жестоко мы все ошибались!
Дорогие сограждане, мы живём в двадцать первом веке. Это вам не двадцатый, в середине которого по Лениградскому шоссе проходила в сутки одна машина. Через несколько остановок при въезде на шоссе автобус намертво застрял в пробке.
По салону разлилось напряжённое молчание. Всё ещё верилось, что щас-щас… вот-вот…
    Когда вот-вот протянулось свыше десяти минут, стало ясно, лёгким испугом тут не отделаешься.
    Народ не шумел. Прорывались порой раздражённые речитативы:
        - Да что ж не могут сделать-то?!
        - Раньше знать не знали такого безобразия!
        - У нас билеты в Зюйд… в амфитеатр…
        - А у нас в партер!
        - А тут ещё сиренью воняет! Откройте двери! Душно!
– и тут же подавлено стихали. Не до криков. Экономь дыхание, береги здоровье.


    Водитель отворил двери. Вышел. Постоял. Потом вошёл.
        - Много там, впереди? – всплеснулся ему навстречу чей-то жалобный голос.
        - А! – крепко крякнул тот и только рукой махнул.
        - Не надо ругаться, - деликатно попросил пожилой господин, - здесь дети…
        - Дети-то грамотные пошли! – возразил водитель и с горечью заметил:
        - Однако, не те времена! Мало кто сейчас умеет выражаться красиво, с чувством, во всем богатстве звучания! – тут он в сердцах обронил яркий пассаж. Сидящий рядом пассажир при галстуке торопливо вытянул из кармана блокнот.
       - Граждане! – довершил водитель выступление и обвёл салон отеческим взглядом. - Де факто! Мы во власти стихий. Но, заметьте, я никого не держу.
    По обе стороны автобуса в три плотных ряда лязгали бамперами оскаленные автомобили, в которых злились оскаленные шофёры.
        - Дезертиры могут сваливать! Кто со мной – прорвёмся! – и добавил миролюбиво, - ну, чуток постоим.
        - Что же делать, Соль?! – прошептала я и всхлипнула. – Мы опоздаем! Как неудобно… А сирень совсем завянет!
        - Пустяки! – легкомысленно обронил он, - пойдем-ка, выйдем…
        - Куда?! Какой смысл?!
        - Пойдём, пойдём, - настойчиво потянул он за собой.
       - А вот и первые дезертиры! – картинным жестом указал на нас водитель.
       - Может, и впрямь пешком быстрее, - подхватился вслед за нами пассажир в галстуке, но взглянув в окно, обречённо вцепился в поручень.
       - Щас по-пластунски поползут! - ядовито хмыкнул шофёр, когда мы вопросительно зависли на ступеньке. – Букетом шоссе мести, кружевами капоты начищать!
    Он с любопытством наблюдал за нами. Соля это совершенно не устраивало. Он осмотрелся в поисках укромной лазейки – но из всех машин уставились сердитые глаза.
        - Эх! – огорчённо пробормотал Соль, - не хочется, а придётся…
    Он крепко схватил меня за руку. Последнее, что я увидела – это водитель, в изумлении закрутивший головой.
    Впрочем, я не теряла сознания. Только закружилась голова, и затуманило глаза. А потом всё прояснилось. Правда, не сразу поняла, где я. Притом была совершенно спокойна, потому что видела Соля. Он улыбался мне, влёк за руку. Только не шёл, а плыл. И я плыла. Было чувство, как в море. Меня держит упругая плотная волна, и я невесома в ней, расслаблена и совершенно неподвижна, сквозь переливающуюся струю разглядываю дно – и там, на дне, не раковины и кораллы, не камни и водоросли, а игрушечный автобус, а вокруг капоты автомобилей, будто округлой галькой выложена широкая лента – шоссе. Далеко под нами плавно проносились макушки деревьев и крыши домов. И рябили человечки. Не заметно, чтобы кто-то на нас обращал внимание. Обычная жизнь шла там, внизу, отдельно от нас – а мы с огромной высоты только смотрели и парили над ней, вдыхая чистый воздух, напоённый ароматами нашей растрёпанной сирени. И ветер слегка шевелил мои распущенные волосы, а в ушах звенела тишина.
        - Что с нами? – едва слышно спросила я Соля.
        - Летим, - буднично обронил он, - держись, не отпускай руку.
        - Летим? – изумилась я – ещё и тому, что совершенно не взволнована, а испытываю лишь умиротворение. Нежное чувство покоя.
Странно. Как часто я мечтала о полёте. О том, чтобы лететь по воздуху и с вышины созерцать мир. Я представляла, как взлетаю, и сердце рвётся от восторга, душа неистова, сознание – ослепительная вспышка – и ничего уже в жизни не надо, я лечу – и теперь не жаль умереть.
    И вот я лечу – и всё совсем иначе. Всё как всегда. Жизнь продолжает идти, просто поменяла ракурс, и тело осязает воздушные потоки так же, как на земле дуновения ветра. Единственное, примешивалось лёгкое удивление – почему я не падаю. Но о причине я догадывалась.
        - Соль, - позвала я. Он обернулся. – Это опять твоё молекулярное?
        - Ты о полёте? – он не сразу ответил. Потом покачал головой. – Нет. Не молекулярное. Просто ровное давление воздуха. РассЫпать и сложить было бы быстрее. Но я не хочу тебя менять молекулярно. Я не сумею вдохнуть душу…
        - Душу? – вот это меня потрясло. – То есть – собрать из атомов ты можешь, но без души?
        - Конечно. Ты же остаёшься собой, только летишь.
    Он посмотрел на меня, потом устремил взгляд куда-то вдаль и серьёзно произнёс:
        - Душа. Что она? Я всегда задавался вопросом. Люди, эти слабые тела – и душа! Поразительно! Я – другое дело. Энергия солнца свыше всякого человеческого понимания.
    Я вздрогнула.
        - А у тебя есть душа, Соль?
    Он посмотрел с недоумением:
        - А как же?!
        - Здесь, сейчас? Или там, в плазме – тоже?
        - Есть и там. Только моя душа - она другая.
        - Какая?
    Соль вгляделся мне в глаза с сомнением. И после продолжительного молчания сказал ласково:
        - Не спрашивай, Таня. Мне не объяснить тебе…

    Под нами растаяло Ленинградское шоссе, и мы понеслись куда-то в сторону, над беспорядочно рассыпанными кубиками домов, перемежавшимися с зелёными островками, и за всем этим зеркально сияло далёкое озеро Сенеж, сливаясь с облаками.
    Соль не отрывал от него взгляда. И наконец задумчиво проговорил:
 - Я никогда не устану любоваться красотой Земли. Как она отличается от иных красот, и как мне жаль, что она исчезнет гораздо раньше меня…
        - Через сколько? – растерянно поинтересовалась я.
    Он рассмеялся:
        - Поживём ещё!
    Где-то едва слышно рокотал громадный город, поток воздуха нёс нас, то убыстряясь, то замирая, шёлково поглаживал щёки и казался родной стихией, но вместо того, чтобы наслаждаться романтикой, я почему-то болтала:
    - Подумать страшно, Соль! Тебе уже 4 с половиной миллиарда лет! Ты древнее ящеров, а совсем молодой!
    - Ну, конечно, я ещё очень молод. Только-только разгорелся. И половины водорода не израсходовал.
    - А что будет, когда израсходуешь?
    - Перейду на гелий. Стану красным гигантом.
    - Ой, не надо!
    - Что делать? Судьба!
 Соль не возражал против болтовни.
 И тут я задала-таки вопрос, который уже давно пульсировал во мне, но никак не догадывался выбраться наружу:
    - Соль! А люди - что же - не видят нас?
    - Конечно, не видят. Не хватает нам славы лягушки-путешественницы!
    - Но мы-то видим!
    - Тебя это удивляет? Но вспомни полузеркальные стёкла.
    - Это те, которые зеркало только с одной стороны?
    - Они. И здесь нечто похожее. Плотный воздух удерживает нас снизу, создаётся густой туман и преломляет свет особым образом. Исчезнет, как только ступим на землю. Уже близко. Вон, виднеется Зюйд. Не сказал бы, что удачное здание. Не Тадж-Махал и не Храм Покрова на Нерли. Ну да – что есть.
Он опять повернул ко мне голову, покрепче перехватил руку:
    - Пойдём на снижение.
    - Уже?! – тоскливо вырвалось у меня. Я даже сама не ожидала. Всю дорогу несла всякий вздор, вместо того, чтобы упиваться счастьем. А теперь, в последние минуты, вдруг почувствовала, как не хочу на землю. Век бы летала в небесах рядом с Солем. Нескончаем полёт, непрерывно блаженство. Вот ведь как устроен человек… имеем – не ценим. И никогда не одёрнем себя: всмотрись и вслушайся, запомни – этот миг не повторится! Любой миг жизни – не повторится.
    - Соль! – с отчаяньем воскликнула я, - мы полетаем ещё хоть когда-нибудь?!
  Он ошарашено взглянул на меня. Быстро проговорил:
    - Ну, конечно! Сколько хочешь! Тебе понравилось?
Я чуть не задохнулась от нахлынувшей радости:
    - Ещё бы! Я не почувствовала… растерялась, не сразу осознала. Только-только прониклась – и конец…
    - Ну, давай сделаем круг над Зюйдом. У нас полно времени.
И мы понеслись по кругу. Над этой нескладной кубической конструкцией. Которая показалась яркой и незабываемой, потому что солнце освещало её с четырёх сторон одновременно и сверкало во всех окнах. Мы резко изменили направление. Ветер разом подхватил тонкий подол и завертел причудливыми петлями. Рванул мои волосы, как чёрный стяг. Затрепал золотые недлинные пряди Соля. Они спутались и запереливались всеми червонными оттенками от платиновых до красновато-коричневых – и то и дело вздрагивали ослепительными вспышками. В который раз я подумала о преимуществе светлых волос. Какая в них живописность, какое богатство цвета. Взгляд невольно останавливается проследить эти перепады, налюбоваться рисунком извитых либо угловатых линий, и смотреть можно бесконечно. Как на огонь и воду. Светлые волосы – живопись, чёрные – графика. Их зрение воспринимает глухим пятном - пусть даже с эффектными чёткими завитками по краям.

    Мы бы ещё долго вращались вокруг Зюйда, как вдруг далеко внизу из-под прямоугольника крыши выплыла куча кудряшек. По ним одним узнать Тошку было бы, конечно, затруднительно, но когда сбоку вороха завитушек торчит хорошенький носик-клювик, можно не сомневаться – Тошка собственной персоной.
Мы с Солем переглянулись и рассмеялись:
        - Представляешь её глаза, когда бы увидела нас?!
        - Вот подскочит-то, если мы, как ни в чём не бывало, перед ней приземлимся!
        - А сколько визгу будет, если под белы ручки поднимем в воздух?!
        - Давай кинемся кисточкой сирени!
Наконец, Соль сжалился над девушкой:
        - Ну, не будем измываться. Надо появиться крайне осторожно. Не напугать и не выдать себя. Давай, пока стоит спиной к стене и одна, без этого своего… как его?
        - Роман Борисыча.
        - Да, без него. Самое время. И место. Так! Заходим с тыла. Аккуратней с цветами. Как раз пространство - нам двоим поместиться, не много, не мало, а столько, сколько нужно. Ну, - тряхнул меня за локоть, - идём!
Я сообразить-то не успела, как мы уже стояли у Тошки за спиной, и она лениво поворачивала голову на наше шевеленье. Повернула – и вздрогнула, расширив глаза:
        - Вы?!
        - А то кто же? – рассмеялись мы дружно.
            - Вы что?! С неба свалились?!
            - Да нет, - продолжали мы веселиться, - это мы так ухитрились подкрасться. Чтобы ты не заметила. Как? Получилось?
            - Да не то слово…, - пробормотала Тошка, понемногу приходя в себя. И, уже в себе, с упрёком на меня поглядела:
            - Татуль, только больше так не надо. А то меня хватит инфаркт. Последнее время ты меня к нему что-то старательно подталкиваешь.
            - Ну, что вы, Тоня, - вмешался Соль со своей неотразимой улыбкой, - в вашем цветущем возрасте – какой инфаркт? Таня просто хотела сделать вам сюрприз. Как вы считаете – ей это удалось?
    Тошка остановила на мне взгляд – и только тут всмотрелась. И замерла.
           - Ничего себе! – протянула после длительной паузы, с трудом отмерев – и сразу же перешла на сарказм, - ну, Татка, приз тебе и корзину ананасов! Наконец-то ты рассталась со своей сабельной униформой! Наконец-то я вижу тебя в чём-то приличном!
    Она с удовольствием разглядывала меня, вытягивая шею то направо, то налево – и в довершении подвела итог:
        - Вот так всегда и ходи! Соль, это явно ваше влияние!
     Я с удивлением отметила: Тошка не клокочет при виде моего Солнца. Платье, что ли, примирило? Или громадный куль сирени, который держал Соль?
        - А ты пока одна? – решила переменить я тему.
        - Нет, - пожала плечами Тошка, - с Романборисычем. Да вон у киоска. Цветы высматривает. Я говорю ему, не надо, Татка притащит – а он – «неудобно!».
    Мы обернулись в сторону её небрежного кивка. И верно, неподалеку стоял и в изумлении смотрел на нас невысокий плотный дядька с двумя резкими складками у губ и намечающейся лысиной на макушке.
    С поговоркой «морщины – украшение мужчины» - так и быть, соглашусь. А вот про лысину – извините. Может, оттого она тут и не рифмуется. Что же касается умных и внимательных глаз, они без всяких рифм, бесспорно, положительная деталь. Потому я к Тошкиному поклоннику отнеслась с приязнью. Во всяком случае, поняла, почему Тошка тратит юные дни под ручку с дедком.
    Что меня беспокоило, так это изумление на его лице. Щедрым ворохом сирени, что ли, так поразили его миролюбивые Тошкины друзья? Я покосилась на Соля. Тот, как всегда, был безупречен: любезен, улыбчив, обаятелен. Радостно шагнул навстречу новому знакомому, сердечно руку протянул. Конечно, соблюдая безупречный этикет, следовало бы не торопиться – это Роману Борисовичу надлежало как старшему руку подать – но, с другой стороны, если разобраться – кто старше-то?
   Едва все познакомились, мужскую половину неожиданно подхватила струя беседы. Как-то само получилось. Пока мы с Тошкой пополам делили букет, пока она любовалась моим платьем и расспрашивала, что и почём – а я, соответственно, всю вину перекладывала на Соля – мужчины задали друг другу пару случайных и вежливых вопросов - и вдруг о нас забыли. Отвернулись, руками машут, только что пуговицы друг другу не крутят. Тембр всё жарче, темп напористей. До наших ушей долетают обрывки фраз. Басовитой, Романа Борисовича:
        - Как вы говорите? Даже не железо, не никель… да-да, спорный основной элемент… Но тогда…
И лёгкого баритона Соля:
    - Эта теория так же не верна, как и первая. Как могу утверждать? Да вот вам простое доказательство…
Голоса так и схлестнулись. Я видела, как сияют глаза у Соля. «Осторожней! – захотелось крикнуть мне, - ты слишком увлёкся!». Водился за Солем такой грех. Роман Борисович аж прожигал его глазами. Давно изумление покинуло это страстное лицо. Сейчас в нём пылала алчность.
А часы меж тем тикали. И не только мобильники. И не только электронные на фасаде Зюйда. Были и другие часы.

Понемногу пылкость спала. Верно. Сколько можно пламенеть? Беседа пошла тише:
     - Как?! Никакой степени?! Да вы самородок!
     - Просто меня всегда огорчало, что учёные никак не уловят такой, считайте, пустяк. Тем более, вы доктор, - Соль улыбнулся, – а доктора, как говорят – «племя атлантов, которые держат на плечах земное небо».
    - Доктора нынче помолодели, - Роман Борисович тоже улыбнулся, а потом засмеялся. - Зато обеднели и, похоже, поглупели – во всяком случае, сегодня эта мысль закрадывается. Впрочем, не трубите зарю! – погрозил он пальцем. - Вы меня ещё не убедили. Тут есть… есть некий подвох! – доктор нетерпеливо потёр ладони и тут же уронил их, - хотя… Боюсь, я потерял покой и сон. К счастью, у меня лаборатория. Да, лаборатория строения солнечной атмосферы. Одна из ведущих, какими располагает институт. Устаю только на работе. Мне бы энергии. А то порой голова болит. И со зрением…

Не знаю, вспомнили бы увлечённые астрофизики о нашем существовании, но в это время прозвенел первый звонок.
   - Пойдёмте, не торопясь, - спохватился Роман Борисович и сделал приглашающий жест в сторону стеклянных дверей, - хорошо на свежем воздухе, но пора в зал, спокойно найти места…
Он подошёл к Тошке и подал ей руку, добавив:
   - Сейчас, перед началом, не хотелось бы тревожить Григория Петровича…
«Григорипетрович – скрипач», - шепнула мне Тошка.

Мы уже пробирались к своим местам, когда из оркестровой ямы приподнялась такая же лысая, как у Романа Борисовича, голова, и в приветственном взмахе взлетела рука.
   - Вон, вон он! – обрадовался Роман Борисович, широко замахав в ответ, - заметил нас! Но всё-таки сейчас не вовремя. А в антракте мы подойдём, и, уверяю, нам будет что сказать. Он виртуоз.
Тошка нетерпеливо потрясла букетом. Даже слегка потрёпанный, он выглядел роскошно. Каждая гроздь – воздушная громада, упругая нежность, так и тянуло утонуть лицом! А что вы хотите? «Катерина Хевермейер» и «Моник Дельбара» - это вам не венгерки в скверике надрать!

Несмотря на дороговизну билетов, зал был заполнен. Думаю, не мы одни такие счастливые оказались. И места выпали симпатичные. Я люблю амфитеатр. И близко, и уютно, и всё как на ладони. Мы с Тошкой разложили на коленях нашу сирень, она благоухала на весь мюзикл. Роман Борисович ещё на улице оценил наш вклад. И ручку мне поцеловал: «Благодарю вас, Танечка, - говорит, - я и не знал, что на свете бывают такие прекрасные цветы!». Это хорошо. Но в остальном – ему было не до сирени. Даже здесь, в зале он не успокаивался: подсел не к Тошке, а к Солю – и они опять забубнили на астрофизические темы. Благо оставалось время до начала. Тошка покосилась на них и скорчила рожицу:
   - Маниакальный синдром! – хихикнула мне в ухо, - ты ещё спрашиваешь, почему замуж не иду!
   - Тише ты! – испугалась я.
   - Когда затронута астрофизика, все другие звуки исчезают, - не особо шёпотом заявила Тошка. Я оценивающе покосилась на неё.
   - Ну, тогда, - решилась, всё ещё в некотором раздумье, - если ты такая бесстрашная – объясни мне, что за изменения произошли в твоём буйном организме за сутки, почему ты сменила гнев на милость?
   - Это ты о чём? – хмыкнула Тошка.
   - Да мне показалось, ты сегодня вполне спокойно восприняла моего Соля. Я надеюсь, это не военная хитрость?
   - А, ты про это… Как тебе сказать? Я и впрямь вчера погорячилась. Сегодня он очень недурно смотрится рядом с тобой. Просто - два сапога пара. И если он тебе такое платье купил – значит, намерен вкладывать, а не отчерпывать. Это в корне меняет дело. Да и вообще – эти его странные речи… лужа… но я поговорила с Романборисычем, он положительно отозвался. Знаешь ли, такие разрозненные обрывки могут сложиться в неверную картину, поверхностно не судят, бывают и совпадения, и самые невероятные неожиданности. И, кроме того, в наш век нельзя слишком упирать на гипноз. Картина куда сложнее. Я же говорю, он умный человек.
   Тошка произнесла это с таким почтением, что я даже вздрогнула от несоответствия с её небрежными гримасками.

Меж тем грянул третий звонок. Потом где-то в вышине медленно погасли странные треугольно-авангардные люстры, зато подиум, наоборот, осветился полутонами радуги, и наступившую тишину пронзил одинокий звук. В нём послышалась драма, и остро царапнуло душу…
   - Это Гриша…, - едва слышно пробормотал Роман Борисович.
И мюзикл начался. Сцену наполнили краски и ритмы. Пляшущие цветы, в чьих ладонях трепетало пламя. Стремительные серебряные танцоры-вихри, наискось проносящиеся сквозь поле действий. Оно необычайно притягивало, это поле. И музыка! Музыка! Мы увлеклись и забыли и где находимся, и друг о друге. Я забыла даже о Соле!
Особенно потрясающ был один момент. Когда герои испытывали боль – и мы чувствовали эту боль. Она передавалась в танце. И голосе. И в том, как на сцену выбегали бледные тени. Белые нимфы. Стаи прекрасных дев – то ли волны, то ли сломленные ветром ветви. Они рассыпАлись и вновь сплетались венком, и в этом было столько скорби…
А дальше композиция сделалась странной. Как будто невпопад. Музыка не изменилась - и с какой такой стати, вместо того, чтобы продолжать свой венок, стайка дев порхнула налево? Ах, вот в чём дело. Их спугнули новые персонажи. Только почему это никак не отразилось оркестром? На подиум выбежали герои в чёрном, и это было похоже на классический балетный сюжет, сатиры и нимфы. Сатиры заполнили сцену, и нимфы рванулись к самому её краю. И вдруг посыпались вниз. Смычки взлетали, трубы гудели. Сатиры попрыгали в зал. Подиум оказался пуст. А потом оборвалась одна скрипка, другая, стихли ударные, и только густая туба ещё какое-то мгновение держала звук. И всё.
Только тогда я ощутила тревогу. И, похоже, другие. Напряжение возникло как-то сразу – и с такой давящей силой, что мы даже не стали переглядываться – а только всматривались в окружающее. С верхних рядов дёргано и торопливо спускались люди, у всех лица были одинаково несчастны. Я, наконец, разглядела замыкавших толпу сатиров – таких же, как только что на сцене. Толпа надвинулась на нас, а зашедший сбоку ряда чёрный человек шевельнул автоматом. Я успела взглянуть на Соля. Тот был хмур – и, чуть прищурившись, рассматривал зал. Но поднялся, не споря, и пошёл вместе со всеми. А с ним и я, вцепившись в его руку. Уже в партере разглядела лицо Антонины. Про лицо можно было сказать – повёрнутое внутрь себя. Бледное, непроницаемое, с отсутствующим взглядом. Помнится, такое лицо у неё было на экзаменах по физике. Она в ней ни бельмеса не смыслила. Роман Борисович стоял рядом с ней, и тоже бледный, и они крепко держались за руки. А другой рукой Тошка по-прежнему сжимала букет. И я тоже. И сирень продолжала благоухать. На весь мюзикл.

Итак, Зюйд захватили террористы. Их было тут не так много. Десятка два-три. Я пыталась точней считать, но каждый раз туманились глаза, и взгляд прыгал. Они стояли по краям партера, на подиуме, на лестнице в амфитеатр.
Как положено террористам, лица повязали. Непонятно зачем. Я слышала их воззвания в микрофон. Они не скрывали личности и так или иначе собирались здесь умереть. Вместе с нами. Они так и объявили. На вполне приличном русском. А потом добавили:
    - Через час начнём расстреливать заложников.
Это мы все – заложники. Тошка. И Роман Борисович. И мы с Солем. И все, кто здесь. И совсем юные. И совсем дети. Вот этот мальчик с мамой. Это мы здесь все, такие испуганные, бледные до черноты и зеленоватости. Это нас будут расстреливать. А потом кто-то из них, этих чёрных людей, соединит провода – и Зюйд взлетит на воздух. И те, кого не расстреляли – взлетят в атмосферу в виде мелких клочков. А может быть, распадутся на атомы. И Соль распадётся на атомы. Соль вернётся в плазму. И уже больше никого не найдёт на земле. И меня не найдёт. И мы никогда не встретимся!

Лицо неподалёку показалось знакомым. Где-то видела. Кажется, ехал с нами в автобусе. Да-да, тот самый, который водительский шедевр записывал, в костюме при галстуке. Рубашка старательно наглажена. Видно: мыслил человек парадный выход. Очень в театр хотелось. Значит, всё же успел. А ведь мог опоздать.
Я слышала, статистика отмечает – на рухнувшие самолёты оказывалось много опоздавших пассажиров. Когда грядёт крушение – плохо ходят автобусы, плотнеют пробки, обстоятельства так и ставят подножки. А нам, вот, не поставили. Или люди не в меру напористы в преодолении препятствий – так что даже не прислушиваются к зовам и голосам тонкого мира. Ведь он звал! Наверняка звал! Как же так? Даже Соль не расслышал… Впрочем, он не всемогущ. Он сам сказал.
   - Соль! – жалобно проговорила я, - неужели ничего нельзя сделать?!
Не взглянув, Соль мрачно процедил:
   - Погоди, Таня. Дай разобраться.
Это «разобраться» сперва чуть обнадёжило. А потом потрясло осознание. Если Солю надо разбираться – значит, он не видит выхода.
А часы тикали. Сколько ещё отведено жизни некоторым из нас? И – кому?

Музыкантов выгнали из оркестровой ямы, и к нам сомнамбулой шёл Григорий Петрович. То есть – мы не знали, что он Григорий Петрович, но как-то сразу поняли. Невысокий худой человек. Он остановился возле нас и, помолчав, скорбно развёл ладонями:
   - Вот так…
Тошка вдруг порывисто обернулась к нему, глаза широко раскрылись, а голос просто зазвенел. Так в обычной жизни голоса не звенят.
   - Григорий Петрович! Вы так прекрасно играли! – она заторможено – тоже сомнамбулой! - протянула ворох сирени – как держала в руках, так и подала, не потрудившись поскладней сложить.  - Позвольте преподнести вам как знак восхищения! - звонкий голос сделался странно весёлым.
Роман Борисович обеими руками удержал её за плечи и произнёс очень тихо:
   - Не надо, Тонечка. Держись!
А Григорий Петрович каменным движением принял букет.
   - Ничего, Тоня. Как-нибудь. – И, чуть помедлив, тихо прибавил. - Благодарю вас. Я очень тронут.
В общем-то – они были хорошие люди, эти два друга. А хороших людей – нельзя расстреливать как заложников. И Тошку нельзя. Она тоже хорошая. И – никого нельзя.
А часы тикали. У каждого свои. Теперь не принято носить часов. Было время – часы на ремешке свидетельствовали о благополучии и достоинстве, их гордо запечатлевали на фотографиях, и было прилично и жизненно необходимо, чтобы дома висели стенные и время от времени рокочущим боем возвещали о своём присутствии и серьёзных намерениях. Теперь у людей мобильники. У легкомысленных они отстают, у паникёров – летят вперёд, у идеальных идут чётко, но где вы видели идеальных людей? В общем, время расходилось. Людей сплачивала не только общая беда. Ещё общая мечта: как было бы замечательно, чтобы у бандитов часы отставали! На пять минут. А лучше на десять. А если на полчаса! Ведь бывает же – что мобильники отстают на полчаса! Лишних полчаса пожить на свете!
А цифры мелькали на затуманенных экранах. На каждом по-разному – но у всех неотвратимо приближались к отмеченному сроку. Пять минут… четыре… три… люди с трепетом всматривались в плоскости телефонов.
И один не выдержал. Вроде, здоровый, сильный мужчина. Бывают такие. Заносчивые – а не гордые. Любят в толпе возвышаться да мышцами играть. Мышцы-то в полном порядке. Если б не автоматы – любого сатира мог бы узлом завязать. А тут заплакал – прямо по-настоящему, навзрыд заплакал – и ближайшему бандиту в ноги. На колени бухнулся и бормочет: «Слышь… выпусти меня! выпусти отсюда! Я тебе денег дам – хочешь!». Налицо - истерика у мужика. Голову снесло. Жаль. С дьяволом не сторгуешься.
Бандит качнул стволом – и у меня нутро сжалось. Я думала, он его сходу очередью прошьёт. Но нет. Поглядел внимательно – и спокойненько так усмехнулся: «Отпустить? Что ж, отпущу. Только заработай. Стой тут. И не выпускай никого. А упустишь…». И ещё раз вгляделся тому в глаза. А глаза… да не было никаких глаз.  Когда истерика – у человека нет глаз. Страх один.
Вот бандит и закончил фразу: «Отпустишь – пристрелю». Понимал в людях. Тюфяк стал у двери, как Атлант. Он представлял собой могучее зрелище, этот широкий и высокий человек. Его зелёный джемпер напоминал заплатку на красном бортике амфитеатра, на красной ковровой дорожке между рядами. Кажется, он был в Мюзикле с какой-то женщиной, которая теперь стояла неподалёку и смотрела на него. А он на неё – нет. Глаза вовсе исчезли с лица, а челюсти приобрели жестокое выражение. Можно было не сомневаться: не пропустит. Никого. Даже её.
Сатир на него и не оглянулся. Направился прямо к нам. Потому что мы ближе. Он шёл – и на каждый шаг его у меня внутри вздрагивало: «Господи, помилуй!». Вниз, в пол глазами упёрлась - а всё равно видела. Вот он приблизился к нам, ни на кого не глядя – и вдруг Григория Петровича прикладом пнул:
   - А ну, вон туда, к стене!
И ударами погнал его. Григорий Петрович споткнулся, но удержался и так и засеменил, не оглядываясь, не разжимая рук. А в руках сирень.
Роман Борисович оттолкнул Тошку и кинулся за ним:
   - Не делайте этого! – закричал он и с такой доверительной интонацией принялся увещать, как будто сатир был человеком, - вы не представляете, какой это талантливый и прекрасный человек, и сколько потеряет мир…
Он внезапно осёкся и схватился ладонью за лоб.
   - О чём я…, - пробормотал еле слышно. Но бандит услышал. Развернулся к нему, ласково поинтересовался:
   - Сам хочешь?
Роман Борисович опустил руку и молчал. Позади кто-то из чёрных людей негромко бросил – на чужом языке - пару слов. Я не знала ни одного, но смысл поняла. И любой из нас, обречённых, понял. Когда небрежно бросают: «Не возись, кончай его!», тут перевода не требуется.
Сатир хмыкнул и поднял ствол. И тут неожиданно Тошка – Тошка, которая морщила носик при упоминании Романборисыча – рванулась, будто ею выстрелили из рогатки. И оказалась впереди доктора. «Пропадай всё пропадом – я ничего не боюсь! – ослепительно сверкали на белом лице изумрудные глаза. – Стреляй, гад, но я не допущу, чтобы…». Дальше Тошка и сама не знала, что бы сказала. Но я поняла. Не могла она допустить, чтобы вот просто так, на её глазах, убили Романа Борисовича. А я не могла допустить, чтобы убили её. И потому толкнула изо всех сил. И сил хватило.
От толчка Тошка отлетела и упала. А я быстро глянула туда, где подрагивал автомат. И уже не смогла отвести глаз. Чёрный кружок чуть помаячил – и упёрся прямо в меня. Сатиру было всё равно. Он что-то проговорил. И я опять поняла. Хоть и не должна бы. Их нельзя не понять,  бесцветные, вскользь, слова: «Можно и эту». То есть – меня. Я зачаровано смотрела. Не на него, нет. На кружок. Глаз смерти. Вот он какой, её глаз… глазница черепа. Чёрный провал в ничто. Как же он втягивал в себя! Тот самый кружок, глубокий тоннель, и в дальнем конце я видела пулю. Она тоже смотрела на меня. Своим внимательным железным взглядом. И знала, что сейчас убьёт меня. И я знала.
Вот тут, в Зюйде, на глазах у всех, среди бела дня. Как в кошмарах снится. Но я же проснусь! Я проснусь – надо только ущипнуть… Точно - сон! Так во сне бывает: пыжишься двинуться – и не можешь пальцем шевельнуть…
Сатир плавно шевельнул пальцем на курке. Пуля заулыбалась мне из воронёного логова. Зашептала тихо-тихо, словно на ухо слабым шёпотом:
«Сейчас я вопьюсь в тебя! В сердце! И продырявлю всю эту человеческую чепуху, все его желудочки и клапаны, о которых вы, люди, так печётесь. Я сломаю эту пустяковую игрушку, и жизнь мгновенно замрёт. И ничего больше не будет».
Я почувствовала боль в том месте, у сердца, куда целила пуля. Говорят, в последнюю секунду человек переживает всю свою жизнь. И она мелькала передо мной, моя жизнь. А иначе как объяснить, что я столько говорю и переживаю, как будто провела ночь перед казнью. Нет, всё происходило слишком быстро. Первый миг парализует, а второго не было. Тошка не успела подняться с полу, Роман Борисович – оттолкнуть меня. Я не успела оглянуться на Соля. Я только спохватилась, что иду в вечность. И вот оно, последнее мгновение. И другого не будет. «Боже!», ахнула я и попыталась вспомнить хоть одну молитву. И не вспомнила. И воззвала без слов, одними мыслями, и даже не мыслями, а путанным рваным их мотком... Двери мира за спиной, грохнув, захлопнулись. Шаг назад потерял смысл. Земля исчезла. «Прими меня, Господи!».

Но оказалось – ещё рано. Оказалось, всё отодвинулось на некий срок. Хотя я была уже там. И даже не страшно стало. До следующего раза, поняла я, спокойно вернувшись обратно. Без сожаления, но и без желания. Оттуда, из небытия, словно снегом порхнуло в лицо. Веки быстро моргнули. Я безразлично отметила, что у меня всё ещё есть веки, глаза. Да, глаза. Постепенно размытые акварели реальности приняли чёткие очертания. Всё стало на свои места. Вот бортик амфитеатра. На его фоне происходит движение. Чёрный кружок пропал, и автомат медленно поворачивался ко мне боком. Вот он отделился от рук чёрной фигуры, пошёл вперёд, увлекая фигуру за собой, а она покорно следовала за ним, снижаясь всё более – пока то, и другое не коснулось красного ворса дорожки, которая покрывала пол от сцены до ступеней амфитеатра и взбиралась на них, продолжаясь далее. На ступенях лежала ещё одна фигура, только не чёрная, а зелёная. И далее, за рядами кресел, где недавно взгляд находил безликих людей, никого не было. Я стала медленно поворачивать голову. И постепенно обозрела весь театр. Не было этих будто состоящих из треугольников фигур, похожих на головки снарядов. Под высоким куполом стояла тишина. Все, кто был здесь, так же по кругу поворачивали головы. Это гораздо позже всё сменилось криками облегчения и восторга. Позже, когда заиграли мобильники, люди стали переговариваться, сперва в недоумении, потом всё взволнованней, а там пошли смех и рыдания. Суеверно отдёргиваясь, находили лежащие тела. У стен, между рядов, за креслами. Они упали, где стояли, да так и застыли в ломанных неестественных позах. А в зал набежало много народу, военные в камуфляже, и просто близкие тех, кто в зале.
Потрясающе! К Зюйду стянули все силы города, но она не понадобилась. Что произошло, не понимал никто.
Уже потом прокатилась ещё одна волна удивления. И не только по Зюйду, но и по всему городу, да и по стране. Тела террористов не имели признаков насильственной смерти. И вообще никаких. Даже тяжкой болезни. Сердечной недостаточности, приступа астмы, инсульта. Здоровые ребятки, жить и жить бы. Но вот не жилось. Поторопились.
В Новостях пытались рассуждать на эту тему – но всё гасило недоумение. Невозможно было никак объяснить, почему три десятка молодцов разом покинули белый свет. В один миг прекратились все жизненные процессы. У всех. Даже у тех, кого мы не видели. У внешней охраны. У двоих, которых обнаружили после в соседних домах и причислили к бандитам по аналогии. Признаки смерти, личность, рычаги управления взрывательным устройством.
....................................................................
 
 
 
 
Отзывы на это произведение:
Диана Крымская
 
27-12-2013
00:26
 
Татьяна, это ведь не конец?
Очень напряженно, никак не думала, что всё так повернётся.
В середине, когда появился Роман Борисович, показалось, что он разгадал сущность Соля и попытается его как-то использовать (как в гриновском "Блистающем мире").
А тут - такое...
В общем, жду продолжения, спасибо.

Татьяна, забыла о главном!
С наступающим Вас Новым Годом!
Здоровья Вам, счастья, любви  и, конечно,  вдохновения!!

Диана
Редактировалось 1 раз(а), редакция 27-12-2013 10:32 (Диана Крымская)
Татьяна Ст
 
29-12-2013
23:12
 
Спасибо за отклик, Диана, и тоже Вас с наступающим! Обрадовалась и сразу выложила 3-ю часть ))
 
 

Страница сгенерирована за   0,026  секунд