Псевдоним:

Пароль:

 
на главную страницу
 
 
 
 
 




No news is good news :)
 
 
Словари русского языка

www.gramota.ru
 
 
Наши друзья
 
грамота.ру
POSIX.ru -
За свободный POSIX'ивизм
 
Сайт КАТОГИ :)
 
литературный блог
 
 
 
 
 
 
сервис по мониторингу, проверке, анализу работоспособности и доступности сайта
 
 
 
 
 
Телепортация
к началу страницы
 
 

Татьяна Ст

 
 
 
Глава 13. "Жола Вакра"
 
 
 
 
- Что за имя – Жола Вакра? –
Кто-то из проезжих вякнул.
- Да Анжол! – другой орёт. –
Так привык честной народ.

Ростом Жола невысок,
И сложеньем коренаст,
Иней бороду посёк.
И, толкуют, Жола - Гназд,

С той же спесью – фу ты, ну ты!
Слышал Дормедонт Пафнутов…


    В прежние годы Дормедонт Пафнутьич пред зятем лебезил да заискивал. Потому как – богатый деловой дочкин муж подмогой служил, ступенькой к положению. Но со временем, как сам в силу вошёл – ломаться начал, зятька в сторону пихать.
    Зятёк тоже своенравен родился. Давал порой тестю знать, кто лошадьми правит. И бывало – чёрный от злости, тяжело слезал Дормедонт Пафнутьич в облучка и с поклоном зятю вожжи подавал. От поклонов этих нутро ныть начинало, и сердце посасывало. Потому с Агафьиным муженьком держался Дормедонт куда как чопорно. Но нынче, за весть золотую – расцеловал в обе щеки.
     И зятя, и сына среднего. Молодцы ребята! Не только слабость у врага нащупали – а потрудились-проверили, поездили, людей поспрашали. Чрез десятые руки отыскали человека нужного - Жола Вакра такой есть - и слили ему сведенья брильянтовые тонкой струйкой прямо в подставленную чашу! Туда, куда надо!
      Попался Гназд. Дальше можно не тревожиться. За всё получит. Его вина пред Дормедонтом, конечно, никакими яхонтами не окупится, но душу потешить горестями супостата – в наслаждение! Да и как знать? Что там натворил у Гназдов старший зятёк? Кого задел, обездолил? Может, такого наворочал, что сами родственнички приведут связанного молодца к законной жене да и вручат Дормедонту уздечку? Вот он покуражится!
      От радости такой совсем Лаван разнежился и старшенькую свою по голове погладил:
        - Ну, дочка! Вот и на нашей улице праздник! Глядишь – и получишь муженька! Слыхала новость?
     Гаафа слыхала. И кабы не так подробно – разделила бы общее торжество. Но братец расписал наглядно, что живёт ненавистный муженёк не с гулящей, а с женой. Женой так и величает! А зять, прибывший в дом тестя вместе с супругой, не счёл нужным умерить цветистость слов и маслянистость взгляда, рассказывая о красотах сучки. Чем сестрицу Агафью в досаду ввёл. А в досаде сестрица злая становится и ей, Гаафе, гадость всякую в уши капает. А Гаафе и без неё жизнь соломенная давно невмочь.

     Агафья, своенравно подбоченясь, похаживала по горнице. Хмыкала, в зеркала поглядывая:
        - Ну, теперь после домашних плёток опадёт её краса, как вишен цвет. Она поплачет! И поделом! Нечего у моей сестрицы мужа отбивать. А то вон Гаафа сколько лет горюет! – она усмехнулась, покосившись на старшую. Потом, помолчав,  задумчиво сквозь зубы цедить пошла, уже не глядя:
        - Однако вряд ли муж к сестрице вернётся. Он и раньше-то её не жаловал, а теперь, когда кралю его лупцевать начнут – никакой поруб не удержит его, выручать кинется. Коль на разрыв со своими пошёл – тут чувства сильные. Видать, любит. Да и то – разве сравнишь нашу Гашу с девкой той? Боюсь, батюшка – не видать Гаафе супружника. Сбежит.

    Раз, другой сказала Гата в таком духе. И с каждым разом всё неподвижнее становилась старшая сестра, всё напряжённее. Так и сидела – как каменная. Глаза вниз, лицо застывшее. Пальцы – в край лавки впиваются. Уста мертвы. А что на душе, внутри – про то лучше не знать.
    Пока не наговорилась семья, не обсудила дела да планы – всё молчала Гаафа, точно нет её. А потом вдруг – точно смыло с неё оцепенение. Шевельнулась, ожила – и даже взгляд повеселел. Неожиданно подняла голову и легко так спрашивает:
        - А что, батюшка – поди, ведь, и правда – могут Гназды своего наказать эдак?
        - Да лучше ничего не придумаешь, - откликнулся отец.
        - Тут и овцы целы, и волки сыты, - согласился братец, - я б именно так и сделал.
        - Пожалуй, - пробормотал зять, растерянно глядя куда-то в окно – и затем в сомнении головой покачал, - только я бы так просто кралю не отдал…
        - Уж ты бы! – не удержалась Агафья, но, метнув на сестрицу взгляд, язык прикусила. Гаафа даже не заметила. Она всё что-то думала про себя, глаза же, и так неброские – точно исчезли с лица. Да и лица-то не было. Только странный клёкот из-под запечатанных уст слышался.

    Считай, не ошиблось Лаваново семейство. Именно такое, как и предполагали они - жёсткое - решение приняли Гназды, сойдясь в доме батюшки Трофима Иваныча, когда на закате дня в крепость въехали сани о двух лошадях, а из саней вышел ни кто иной, как Жола Вакра, в Смоле Гназдов правая рука: счёл нужным прибыть самолично в виду особых обстоятельств.
     Не в привычку было Вакре метельными лесами кататься. По неюным годам и наличию лавочки – всё больше за прилавком он сиживал, а что бразды держал от многих путей, нити от многих сетей – на то талант, мелкой торговли не в помеху. И если в одном месте аукалось – тут же с другого конца ему отзывалось. На самом стрежне, на перекате –  укрепился Жола. Кряжист был, тяжек Жола – зато с места не сдвинешь. Надёжен. И не только ста́тью. Потому дела на подручных оставил: такие вести следует сообщать из первых уст.
        - Не было ещё, - обронил между слов горько, - чтоб Гназд – против Гназдов. А ведь это, мои уважаемые – первая птичка. Как бы за ней стайка не порхнула? Это – силе Гназдовой конец!
     По бабке Гназдом был Вакра.

   Когда-то в молодости езжал он в крепость на все свадьбы да похороны, да и без похорон родню не забывал. Но это когда было! Нынче молодые Гназды сами к нему хаживали. Где какое дело – поддержкой заручались, советы слушали. Только и он был человеком. Ошибался порой Жола Вакра. Старел Жола Вакра...

        - Все узлы вздыбились, вся связка упёрлась, дела мимо скользят… - жаловался за вечерней трапезой Жола совсем сникшему Трофиму Иванычу и горестно висок потирал. – Слухи, толки… и твердят одно и то же, без расхождений: видели вашего младшего… на заимке с кралей, и краля своя, из Гназдов…
        - А может, не он? А на крале – написано, кто она? – вздымался надеждой Трофим Иваныч, - может, ложь и навет? А, Анжолий Анисимыч? Ну, как могли столь многие видеть его? Чай, не выставлялся. Поди, заберись на заимку.
        - Может, и так, да подельники сомневаются, мол, нелады у Гназдов, стоит ли на слово верить… Пока ещё – колеблются, пока ещё отговориться можно… а только пошатнулась твердыня – и никак не утрясается. За неделю уже трое руки умыли… Вот что человечьи наветы творят! И не знаешь против этой карты козыря! Надо строго зло пресекать. Чтоб, вякни кто – его бы носом ткнуть: сам убедись… И чтоб было куда ткнуть!

    Кабы не Гназдова честь – может, уже и не поднялись бы Трофимычи. Набегались. Да и Зар бы в сердцах рукой махнул. Страшно за девку на заимке, срамно вспоминать – но что с ней делать-то теперь? Ну, отыщешь бедолаг, ну, захватишь – и куда их? Живут и живут, глаза б их не видали, а домой привезёшь – под замком всю жизнь держать? А если Стах благоверную свою привезёт, как братья советуются, и будет жить та ворота в ворота – что ж это за казнь египетская!
    Но долг – есть долг.
        - Стерпится… - угрюмо пробурчал Иван.
        - Обкатается… - горько вздохнул Николай.
        - К старости, - уточнил Фрол. А Василь и говорить не стал: уж больно сдавливает горло горе.
        - Не поеду я… - опустил взгляд брат Пётр. – Что мы, в самом деле, на своего, как на зверя… Да и руку нынче зашиб. Да и родителей одних оставлять грех… Вон, батюшка, Трофим Иваныч, с добрых вестей аж занемог.

    Так что – собрались наутро с большой неохотой четыре брата и Зар. Вервия заготовили, коней оседлали, пустились в скорбный путь.
    Далеко-далеко забрался младшенький. Никогда б не сыскать его Гназдам, кабы не любезный тесть. И не один день следовали снежным путём, и ночевали то по знакомым стоянкам, а то по постоялым дворам. Двор за двором. А по дворам – народ пришлый. Когда людям долго глаза мозолишь, кто-нибудь да углядит. Мир – он велик, да тесен…

        - Что-то рожа знакомая… - пробормотал, толкнув соседа под локоть, один незаметный человек, сидящий за столом в Пле́сненской корчме. –Узнать бы, кто такой?
    Сосед тоже оторвался от ложки, внимательно посмотрел на Василя, который оживлённо толковал с корчмарём.
        - Пожалуй, похож… - согласился задумчиво. – Но не тот…
        - А я думаю, тот, - медленно проговорил другой. – Не, не тот, кто Хлочева коня продал – а тот, который ребят в Смоле на Известковой порешил… С тех пор только и выглядываю по дворам да корчмам – наконец-то встретились! Наше счастье, в лицо ни тебя, ни меня не видал он. А ты что ж – не запомнил его в воротах-то?
        - Ко всем приглядывался, - с досадой поморщился собеседник, - да в утренний час народу полно, разве упомнишь...
    Он перевёл взгляд на прочих Трофимычей и вдруг оживился:
        - И вон тех, вроде, видел… Ишь ты! Лихо разъезжают. Будто про них пули нет… Хоть бы для приличия рожу повязали. Нет, даже обидно, право слово! Не уважают!
        - А потому что похоронили. На Известковой, небось, только по слухам узнавали, да позже, а слухи, сам понимаешь… Надо поинтересоваться, кто такие.

    Корчмарь оказался словоохотлив:
        - Так это же Гназды! Народ известный.
    У товарищей вытянулись лица:
        - Мы чего, с Гназдами связались? – переглянулись они.
        - Может – ну их?
        - Да не могу я - ну. Я Хлочу на крови клялся. Он ко мне с того света придёт.
        - Да и я пуп дедовский помянул… А если ошибаемся?
        - Не ошибаемся. Нюхом чую.
        - Эх, придётся разбираться. Пятеро. Многовато. Куда ж они двигают?
        - Давай-ка так: я им в попутчики прибьюсь. А ты ребяткам свисни – пусть поторопятся.

    И на унылой зимней дороге пятерым молодцам не давал скучать обаятельный забавный мужик. Шустр, невысок, живая улыбчивая физиономия, глазки с прищуром, внимательные. Словцо весёлое вставит, шутку отмочит. Гназды похохатывали и уже по-свойски с ним перебрасывались:
        - Ну, ты, Коштику, горазд байки травить!
        - Не отравлю – угощайся, ребята, у меня ещё сто пудов!
        - Цены тебе, Коштику, нет. Сам-то далёко путь держишь?
        - Я-то? Да лишь бы держался, упадёт - плечико подставлю…

    Как он оказался рядом, они толком не помнили. На дороге всякий народ. А этому в ту же сторону. С той же размеренностью.
    Промеж собой Гназды помалкивали. Да и что говорить? Всё давно обговорено. А про дорогу впереди вспоминать не хочется: до того погана, что пусть лучше Коштика чего смешное скажет.
     Уговаривать Коштику не надо. Знай, небылицы сыпет да прибаутки роняет. И не только прибаутки. Вскоре после развилки глянул на него Фрол и заметил озабоченно:
        - Эй, Коштику! А рукавица-то где? Морозно…
        - Да вот она, - снисходительно откликнулся Коштика и ленивым движением сунул руку за пояс. И тут же, дёрнувшись, захлопал себя по тулупу:
        - Ой… И правда, куда ж она делась-то… За кушак заткнул же… Вот беда…
        - Обронил?
        - Похоже на то… - пробормотал тот смущённо. И заоглядывался, вывернувшись в седле. Гназды тоже назад обернулись. Дорога лежала во всей своей чистоте и непорочности.
        - Вернёшься? - сочувственно спросил Никола. – Снег не сыплет, не занесло. Без рукавицы худо.
         - Дурная примета, - скривился спутник и, подумав, махнул рукой:
        - Да ладно... Запасные есть…

    Есть так есть. Без запаса не ездят. Достал Коштика новые, белой овчины, рукавицы и снова спутников потешает. А одну непотерянную, чёрную, в торбу сунул. Потом достал её зачем-то, потеребил – и снова в торбу… И опять достал… Из-за этого приотстал слегка.
    Всё бы ничего – только вот, едва свернули в сторону Глочина – беда с ним приключилась. Услышали Гназды вопль за спиной, обернулись разом – видят, рухнул приятель, перекосив седло, с лошади да так грянулся о землю, что встать не может. Балагурить, вишь, ловок, а во время соскочить - ловкости не стало. Лежит, охает.
       - Не выдайте, добрые люди, - стонет, - всем прикладом упал…
Гназды спрыгнули с коней, поспешили к нему:
       - Как это тебе угораздило-то?
       - Ох!.. – восплакался весельчак. - Все печёнки отбил, селезёнки отшиб… рука – хрясть! - пополам… вон… в сугроб отлетела... ох!..
      - Да на месте твоя рука, - склонился над ним Иван, ощупывая опытными пальцами. – Кажется, даже не сломана - ушибся, разве что… Дай, рёбра гляну. Вот тут больно?
        - Вяяя! – заорал Коштика дурным голосом.
        - Ну, а тут?
         - Вяяя!
         - Ох… - вздохнул Иван, - ты, Коштику, прям кошка драная. Терпи уж. Грудь не сдавливай, вздохни!
    Коштика глубоко вздохнул.
    Иван приподнял бровь:
         - Вздохнул? А чего не орёшь?
    На секунду Коштика растерянно уставился на него, потом кротко прошептал:
         - Терплю…
    Иван чуть внимательнее посмотрел на него и головой покачал.
         - Давай-ка мы тебя, Коштику, - предложил со всей заботой, - в седло подсадим, да попробуешь ехать. До постоялого двора дотянешь – там отлежишься. Ну, что там, ребята, с седлом? -  обернулся Иван к братьям.
        - Всё в порядке, - отозвался Василь. – Подпруга ослабла, седло сползло. Давай, дружок, постарайся на лошадь влезть. Не на дороге ж тебе лежать. Ну-ка, обопрись… - он бережно подвёл руку под плечо приятеля.
        - Вяяя! – что есть мочи завопил тот.
        - Ну, держись, тут выбирать не приходится – придётся кое-как, а ехать, не то замёрзнешь… Доставим уж тебя до Гражи, хоть самим, - Василь тяжело вздохнул, - надо в сторону…
     Подошедший Фрол с осторожностью подхватил мужика снизу:
       - Давай потихоньку…
      - Вяяя! – взвыл Коштика.

    Понемногу его приподняли на конскую спину, он закатывал глаза, бесчувственно стекал вниз и даже не пытался ухватиться за луку. Но поперёк седла его всё-таки положили . Он висел, как мешок. И лишь при озабоченных словах Николы: «Привязать надо, не упал бы. Вервия хватит», - медленно зашевелился и простонал:
        - Не надо. Не упаду.

    Гназды запрыгнули на лошадей:
        - Ну, что ж? Трогаем не торопясь…
    В последний раз Зар обернулся через плечо на покидаемую местность, как увидел: из-за леса на повороте показался всадник. Он нёсся во весь опор и налету размахивал красным платком.
        - Стой! – донёсся до Гназдов истошный крик.
    Гназды в недоумении разглядывали молодца.
        - Что за голубь? – пробормотал Фрол. При медленном их шаге тот вскоре нагнал их.
        - Постойте! – повторил он запыхавшимся голосом и подъехал вплотную. Гназды и вовсе смежили ход, сдерживая лошадей.
        - Здравствуйте, люди добрые! – бодро отчеканил всадник и ярко улыбнулся.
        - Здравствуй, добрый человек, - выжидательно отозвались те, - чем обязаны?
        - Огоньку не найдётся? – радостно проговорил он, - беда, понимаешь, какая: трубку в снег уронил, еле отыскал.
       - Чего ж? Можно и огоньку, - согласился Зар.
       - А табачку, а?
       - Ну, куда ни шло – можно и табачку…

    Пока раскуривали трубки, кони переступали ногами, крутились на месте…
        - Больной, что ль, у вас? – сочувственно спросил молодец, сладко затягиваясь.
       - Да вот, - с досадой поведал Зар, - расшибся мужик… может, сломал чего… до жилья надо доставить.
       - Беда, беда, - почмокал тот.
    Тут неожиданно умирающий подал голос:
       - А ты не в Гражу ли, добрый человек?
       - Туда! – охотно отозвался любитель табака.
       - Дай, прибьюсь к тебе, - слабо шевеля языком, попросился тот, - за табачную понюшку. Освобожу от хлопот этих добрых людей, а то им не в Гражу – им в сторону надо…
     Ситуация складывалась немного странно, но, хотя начал Иван слегка хмурится, поглядывая на Коштику, всерьёз Гназды всё ж не насторожились: уж больно много всякого случается в дороге…

    Насторожились, едва, простившись с бедным Коштикой и его товарищем, свернули в сторону, на лесную просеку. Сразу обступили их столетние ели до небес, полные мрака и безмолвия. Громадные колючие лапы провисли под многопудовыми пластами снега, скопленного за зиму. Под лапами во всех направлениях в мехах и кружевах переплетённых веток расходились-сходились низкие сводчатые коридоры. Здесь притихли человеческие звуки и пришли звуки лесные. Суетное мирское чутьё уступило тому исконному, которое вовек не подводит зверя. Зверь принюхался: что-то в лесу было неправильно…

    Гназды никогда не были лёгкой добычей.
        - На нас охота, - едва слышно произнёс Иван. Но и без него услышали: с неуловимыми шорохами приближается опасность. Она имела свой звук, запах и вкус. И дыхание, и прикосновение. И не узнать её было нельзя.
    Спрыгнули с коней, стегнули их подальше в лес, сами укрылись за стволами.  И вовремя. Враг пошёл палить разом. Враг приблизился со стороны дороги, прячась за деревьями. Гназдов с ними разделяла просека. Взвизгнули пули – и  увязли в вековых еловых телах. И поползли с сонных лап снеговые пласты, и всей тяжестью обрушились на кружевные своды. Внезапно поломан, лесной мир загрохотал, затрясся, а просеку мгновенно застлал дым, так что ничего в нём не разберёшь.
    Гназды сперва не отвечали. Застыли, слились со стволами. Застыли и враги. Наскоком не вышло, приходилось выжидать. Чутко слушать и смотреть, подлавливать любое движение. Человек не камень. Человек живой. Рано ли, поздно – выдаст себя. На каждое шевеление следовал одиночный залп. И с той, и с другой стороны. Затянулось надолго. Кто первым устанет и даст промашку.  Плохо было, что не знали Гназды, сколько против них. Они уже приблизительно представили себе их число, не так уж и много, человек семь, но все ли здесь? Не отделилась ли часть злой силы и мягким осторожным шагом, пользуясь громом выстрелов, не заходит ли в спину? И конечно, занимало, кто она, эта сила. Какого лешего ей надо. Впрочем, занимало куда меньше, чем вопрос, отчего шевельнулась вон та ветка: то ли ком снега свалился, то ли… Тоже самое и ту сторону занимало. Куда больше, чем жажда мести за кровного побратима. Нерушимое разбойничье слово проговорили они когда-то, и связало их слово в пожизненный союз. Из него выход один лишь: в войско праотцев, тех самых, которые на этом свете сроду за сохой не ходили, ходили только тёмной ночкой на лихое дело. И потомки следовали обычаю: сбивались в ватаги, резали руку, кровь с чистой водой в чаше мешали, пили -кровью клялись… Уж такая порода. А нарушить слово – не моги и помыслить: войско-то не спит, всё видит. Теперь и Хлоч в войске, и трое побратимов. Ждут. Из-за них и лезли молодцы под Гназдовы пули. Высунешься прицелиться, а Гназд  уже целится. Ты в него, а он в тебя. Кто скорей. А Гназды скорые.

   Скорые-то, скорые, а и у них промашки. Что толкнуло Василя? Переступил, и казалось – в снегу незаметно. Лучше хотел упереться – на ж тебе, ногу высунул. По ней и ударили. Сапог прошили. В первый миг даже не понял. Будто и боли-то не было… А только мир поплыл, и в голове звякнуло удивленно: «Что? Это всё?». Вцепился он в кору ногтями, чтоб вбок не выпасть, медленно сполз по ёлке. Снег ярко окрасился, радостно. Он то исчезал куда-то, то возвращался. И лес вокруг – то исчезал, то возвращался. И то место за просекой, где весело и победно упал с еловой лапы белый ком – тоже возвращалось.  Лёжа в красном снегу,  Василь поднял ствол и прицелился. И хорошо прицелился. Там, видать, от подбитого не ждали…

    Как стало супостатов одним меньше, примолкли они на миг. А потом выстрелы засвистели частые и не самые прицельные: стрясали снег с таких далёких макушек, в какие и попасть чудно́.
        - Что-то придумали… - пробормотал Иван. – Не жалеют пороху.
    Выстрелы-то участились, а вот места, откуда те, сразу приметились. Не то, чтобы являлись одной точкой – нет, был разброс, и широкий, но возникало ощущение, что разброс тяготеет к постоянному месту. И таких мест четыре. А не шесть. Или показалось?
        - Рассыпчатей прежде палили, - заметил Азарий.
        - Да они в обход двинули! – осенило Ивана. – Двое покрались! Только вот – в какую сторону… - и горько выдохнул:
        - Эх, Васику! Отойти бы вглубь – а тебя ж не бросишь!

    С вражьей стороны принялись палить из-за развилки громадного дуба, что простирал над просекой крючковатые ветви в подвесках сухих скукоженных листьев, полных снега. Те заслоняли развилку и сбивали с толку. А сверху, видать, недурно просматривалось то, что могло скрываться за сугробами. Малейшее движение – залп. И потерявший сознание Василь оказался куда как яркой мишенью: что может быть ярче крови на снегу. Своим к нему не подобраться: из-за дерева носа не высунешь. Пропасть бы молодцу. А только враг в него не стрелял. Убитым счёл.

    Оттуда, с развилки, драной кошкой вопил и улюлюкал Коштика. Раны у него разом все зажили, умирающий голос куда как ожил, и прибаутки сыпались, по десятку к каждому выстрелу. Но, сколь ни старался, ни те, ни другие в цель не попадали. Гназды хранили спокойствие. Фрола в какой-то миг ещё подмыло ответить, но Иван напомнил:
        - Не языком…
    И то верно: что порох, что праведный гнев – трать бережно, и только в цель.

   Коштике тоже бы силы не в слова всаживать, да уж больно пёрло наружу озорство. Натура будоражила. Не было в нём надлежащей мрачной серьёзности. И чего к Хлочу прибился?

    Правда, и весёлость – штука полезная. К примеру, противника отвлечь и раззадорить, на промашки подбить. В сердцах чтобы щедро жахал на полку порох. Рано ли, поздно – кончится. Во всяком случае, ему, Коштике, уж пора бы дорожить этим добром. Да и товарищам. Уж больно рьяно и увлечённо грохочут и хохочут…
   Хохочи, не хохочи – а чем Гназдов покоробишь? И прицепиться-то не к чему: куда ни кинь - молодцы. Но знала кошка – всего обиднее, когда за душевную помощь – чёрная неблагодарность. Хороший повод. Ори себе из-за развилки дуба:
        - Что, сердобольные? Пожалели убогого? Это я вам ещё не все сказки рассказал. Самая смешная у меня – про слезливых олухов, что ко всякому вранью - с разинутым ртом!

    Гназды как не слышали. А чего слушать? Обидно, конечно, но не обидней, чем видеть раненого Василя и ощущать полную беспомощность. А что куражится кошка и шапкой над развилкой дразнится – так ясно, на палке шапка: больно резво попрыгивает, даже для весёлого Коштики. Да и не дурак он – башку выставлять.
        - Прилежней, ребята, слушай, - бросил своим Иван. – Слева-справа… Снег-то скрипучий. А лес частый. Успеем, перекинемся.

   Как ни орал Коштика, и как ни палили из-за просеки – а безмолвия зимнего леса уничтожить не удалось. Промеж залпов и кошачьих воплей - слышно было, как мягко падают комья снега, шуршат колышимые ветром ветки дерев. И приметную человечью поступь уловить представлялось вполне возможным. Слушай только.

    Гназды слушали. И услышали. Не поступь, не снежный хруст, не тихий шаг, а два громких выстрела слева. Один – и сразу второй. Гулко раскатилось – и близко совсем. «Враг!» - дёрнулась душа. И туда же дёрнулись стволы ружей. Оказалось, запросечным молодцам только того и надо.
     Двоих в обход отправляя, уговорились: вы, ребята, с тылу подберитесь и бейте, кого успеете, а как оставшиеся к вам развернутся – мы дружно навалимся. Потому, не осторожничая более, разбойнички из-за ёлок повыскакивали, и Коштика на дубу уже не шапкой на палке, а лихой башкой высунулся. Ну, тут же и получил. И полетел, сердешный, с высокой развилки, налету разворачиваясь по-кошачьи, с таким оглушительным: «Вяяя!», - какого сроду не издавал.
    Не вышел наскок. Сходу сообразили Гназды, к чему дело идёт, и ружья успели назад перевести, ибо слева хоть и палили всерьёз - а не по Гназдам. По лихим молодцам. В единый миг один рухнул, тут же второй. А третьего Иван порешил. И всё. Рассеивался среди потрёпанных ёлок пороховой дым, и воцарялась прежняя тишина. Ни выстрела.

    Несколько мгновений осознавали Гназды тишину… Похоже, взаправдяшняя. Доверяясь нюху, Иван опустил ствол ружья, приказал братьям:
        - Ну-к, бдите на всякий случай, - а сам, оставив спасительное дерево, побежал к Василю. Из-за другого дерева выскочил Азарий. Вдвоём принялись перевязывать пострадавшего. Голенище пришлось разрезать. Скрученным платком придавили сочащуюся кровью рану, плотно замотали в полосы рваной ветошью. Нашлась у Ивана ветошь за пазухой. Тётка Яздундокта, спасибо, навязала. А он ещё брать не хотел:
         - Да на что? В сраженье, что ль, идём? Ну, сунь в тороку, раз тебе так надо…
        - Нет, не в тороку, не спорь с тёткой, а за пазуху, благо изнутри кафтана жена подшила, не поленилась, вот и уважь, - сварливо настаивала та, - и чтоб под руками всегда была: не знаешь, когда настигнет. Бывает, и до тороки не дотянутся…
    Вот ведь премудрая старуха! Всем четверым племянникам насовала. И каждый всласть попрепирался. Не любят молодцы, когда тётки учат.

    Василь до того ослаб, что шевельнуться не мог. Без конца теряя сознание, он смотрел туманными глазами на брата и друга,  а видел ли – поди разбери. Пытался что-то произнести, а уста даже не размыкались. Большей же частью уносился в свои зубчатые красно-чёрные видения, и из этих видений как будто кто-то уже отвечал ему…
        - Ничего, потерпи, братку, - ободряюще бормотал Иван, накручивая на его приподнятую ногу ветошь, - с Гназдами всякое случалось, а ничего, выкарабкивались… Рана твоя не страшная… только крови много ушло… обойдётся, краше прежнего будешь… щас притихнет руда… а там и заживать начнёт… - и тревожно позвал, - слышь, братку?
    Василь не отвечал.
        - Васику! – заглянув в потусторонние глаза, позвал Зар. А потом не удержался. На чёрную бороду упала тяжкая капля и застыла сосулькой.
        - Чего стоите?! – рявкнул на братьев Иван. – У кого крепкое что есть?
   Никола спохватился, бросил ружьё, вытянул из-за пазухи баклажку:
        - Вот, Иване, самая, что ни на есть… - и опять в ружьё.
    Иван открыл закатанную в войлок посудину и, каплю за каплей, стал осторожно цедить Василю в рот, раздвигая пальцами губы.
        - Ничего… - приговаривал он со всем спокойствием, какое наскрёб внутри. – Обойдётся.

    Никола и Фрол глядели в оба, но ёлки шевельнулись не за просекой, а слева, откуда только-только раздавались выручившие Гназдов выстрелы. А ещё раньше еловых шорохов прозвучал издали знакомый голос:
        - Братцы!
    Гназды ушам не поверили:
        - Меньшой?!
        - Стаху?!

    Стах оказался не один. Следом из снеговых лап выступил невысокий мужичок в сером полушубке и, остановившись, разглядывал честно́е собрание внимательными, весёлыми - и тоже серыми глазами. В этот туманный февральский день всё вокруг казалось серым. Серое небо, серая чаща, серый истоптанный снег, серые стволы деревьев - серые стволы ружей… Лишь красное пятно на снегу выпадало из общего бесцветья. А ещё слабый свет намечавшегося заката.

        - Ты откуда тут, Стаху! – пошли сыпать вопросами Гназды.
     Младшенький руками развёл:
        - Да едем себе, слышим – стреляют… Вот, прошу жаловать, - кивнул он на спутника, - Харитон, хороший человек. Верный глаз, верная рука. И душа. Вы-то какими путями?
        - А мы про твою́ душу, братку, - без обиняков сообщил Иван.

    Что ж? Разве не знал Стах, чем увенчается его встреча с братьями. Знал. Однако вышел к ним. В лихую пору всё другое прочь – иди на выручку, а там что Бог даст.
        - Чай, не враги… - промолвил Стах, не опуская взора.
        - Потому и говорю, как есть, - вздохнул Иван. – Веди в хоро́мы, – и тихо пояснил, - беда у нас…
        - Чего? – дрогнул Стах.
        - Василь ранен.
    Только сейчас, приблизившись, рассмотрели молодцы лежащего Василя и багровое пятно под ним.  Стах рванулся к брату и растерянно замер. То, что он видел, казалось невероятным – и хотелось развести его руками, прервать, как дурной сон. Разве мог быть живой и добродушный Василь таким серым и неподвижным, точно слеплен из окружающего снега…
    Стах в ужасе взглянул на Ивана.
        - Бог милостив… - хмуро проговорил тот.
    А Харитон посмотрел – и, ни слова не говоря, выбрался на просеку и зашагал в том направлении, откуда оба пришли.
        - На санях мы… - пояснил Стах при вопросительном взгляде старшо́го.

    Фрол тем временем ружьё закинул за плечо.
        - Молчат, - проговорил задумчиво. – Если кто и остался, побоится себя обнаружить.
    И добавил:
        - Лошадей надо поискать. Куда их понесло…
        - Погоди, - остановил его Иван, - два татя в обход пошли. Где-то притаились.
        - Если двое – тех уж нет, - неожиданно уведомил всех Стах.
    Гназды озадачено уставились на него.
        - Обоих уложили, - подтвердил Стах. - Харитон не промахивается. А первого я: узнал его…
        - Узнал?
        - Узнал. Помните, вы сказывали, что приключилось у вас в Смоле…
        - Вот оно что… - растерянно переглянулись братья.

    Потом Фрол с Николой двинулись в лес, проваливаясь по колено, покрикивая и посвистывая. По глубокому снегу и лошади далеко не ушли. Хозяев они знали и вскоре, как смолкла стрельба, потянулись обратно. Тут их Гназды и перехватили.
        - Четыре… - отметил Никола, - где Иванова-то?

    Иванову мышастую лошадь увидели на просеке, когда привели Гназдам найденных. Возле неё стояла Стахова кобыла и ещё два незнакомых коня, впряжённые в сани. Те оказались полны сена, Стах и Зар осторожно укладывали туда Василя.
        - Вечно моя в сторону уходит, - буркнул Иван и, оглядевшись, с ружьём наизготове пересёк просеку.
        - Поберегись, Иване, - тревожно напомнил Никола.
        - Прикрой, - не оборачиваясь, бросил Иван.

    Четыре тела он нашёл сразу. И наклонился над одним:
        - Знакомая рожа, - отметил мрачно. – Откурился, стало быть… - Гназд пошарил убитого. В ладони оказался полный кисет.
        - Ишь, запасливый… - горько усмехнулся Иван. – Ничего ловчей просьбы покурить не придумал. А вывернись оно – чем бы открестился? Ладно, - решительно швырнул кисет обратно в растрёпанный полушубок убитого. – Волки, понятно, не курят, но и нам из поганых лап не надобно. Отравишься ещё.
   А вот оружие всё забрал. Заодно выгреб деньги, какие нашлись: волкам уж точно ни к чему, а нам пригодится. Хотел снять рожок с порохом, а тот пустой.
        - Вот чего нахрапом попёрли, - процедил снисходительно. - Продержаться не надеялись. Что ж им спокойно-то не жилось?

   Не жилось… Видать, заждались их в нездешнем воинстве. Грешные души уже бродили где-то в тамошних весях, и лишь Бог им теперь был судья. С четверых поснимал Иван, что нашлось, а вот пятого не было. От высокого дуба с тремя торчащими из ствола ножами, по которым явно и вскарабкался Коштика, в мелкий ельник вёл кровавый след.
    Иван поколебался, но подумал о пустых рожках и, свистнув Николе, всё ж двинулся туда. Никола подбирался левее, а позади о правую сторону, видя такое дело, ещё и Фрол поспешил.

    Коштика не дополз до еловой опушки всего ничего. Упал разбитой головой в снег и лежал, как мёртвый. Однако, не мёртвый. Жизнь потихоньку цедилась из него, питая сугроб, но ещё оставалась в теле, ровно настолько, чтоб мог он порой осознавать окружающий мир и слабо шевелить языком. Гназды ощупали его и отобрали от греха нож и пистолет, потом, особо не чинясь, рывком перевернули на спину. Разбитая голова Коштики затылком хлопнулась в снег. Из груди вырвался короткий хрип.
        - Что, кошка? – негромко бросил ему Иван. – Отвякался? Покаешься перед смертью? Кто ты есть-то? Раб Божий Константин? Как в церкви помянуть? – и наклонился перекрестить, понимая беспомощность его руки.
    Тут Коштика возымел вдруг такие силы, что прилей они ему минуту назад – и нож бы сумел метнуть.
        - Нет! – вякнул изо всех оставшихся лёгких, - прочь крест! Я в воинство пойду… ждут меня…
        - И кто ж там тебя ждёт?
        - Хлоч! Ужо придём к вам! Страшитесь! – от натуги в груди его тяжело булькнуло, через края губ выступила кровь.
       - Эх! – горестно вздохнул Иван, распрямляясь. – Ну, и дурак же ты, Коштика! Что ж? Воюй… Служи бесам… Идём, ребята. Долго не протянет.
    Гназды отошли порядком, когда Флор оглянулся. И тут же возбуждённо похлопал по плечам братьев, кивнув на Коштику. Тот медленно тянул ко лбу руку, из последней мочи творя крестное знамение. Затаив дыхание, братья проследили движение неуклюжей руки. Оно и отняло остатки жизни. Коштика судорожно дёрнулся – и рука замерла, не дойдя до живота.
        - А то и помянуть… - задумчиво пробормотал Фрол, более не оборачиваясь к разбойничку. Пусть лежит. Волки приберут.

        - Хлочевы ребята, - известил Иван своих, догнав уже медленно двинувшиеся сани. Вздрогнув, Стах повернул голову:
        - Хлочевы? – и задумался. Они с Хартикой сидели возле укрытого попонами Василя, прижимаясь к нему боками, дабы согревать, прочие Гназды двигались верхом.
       - Бросаем вражьих коней, - заметил Фрол, - а жаль… Конечно, поди, ищи их по лесу…
       - Не из-за коня ли за нами охота? – помолчав, тихо проговорил Стах. В безветренном покое леса, где лишь полозья скрипели да тукали копыта, товарищи услышали и удивлённо воззрились на него.
        - Сказывай, - после некоторого ожидания предложил Иван.
    Сказывать Стаху не хотелось. Но пришлось. Раз такое дело, скрывать нельзя.
        - По весне я Хлоча порешил, - признался он. Гназды вытаращили глаза:
        - Это как же?
        - Застрелил, - спокойно разъяснил младшенький. - А коня забрал. Поездил и продал. Перекрасил, подмазал, где надо, но…
     Иван головой покачал:
        - Да… Озорник ты у нас… Значит, никто не знал, а конь тебя выдал? Зачем взял-то?
       - Нужда была…
       - А с Хлочем у тебя как вышло? Напал он, что ль?
       - Напал… - процедил Стах и отвернулся. Товарищи посмотрели на него – и больше спрашивать не решились.

    По описаниям Жолы Вакры дорогу Гназды себе представляли. Так вот - по просеке, а у двойной сосны с обломанной макушкой - налево. Но при отгорающем закате и густеющих сумерках приходили на ум сомнения. Задержала молодцов баталия, что и говорить! Не то, что до лесной заимки - до сосны-то засветло не добраться. А в ночном лесу все макушки одинаковы. Кабы не младшенький…

        - Кабы не младшенький, - уже совсем во мгле признался Фролика под скрип полозьев, - лежать нам вместо хлочевых ребяток… Я, братцы, если честно – думал уж, не выйти нам из лесу…
        - Так и так бы не вышли, кабы не младшенький: щас у костра б ночевали, - заметил Никола. - Не будешь же каждую сосну ощупывать.
        - Кабы не младшенький, - возразил Фрол, - не у костра б щас ночевали, а волокуши вязали. Как ты кстати, Стаху, с санями!
        - Кабы не младшенький, и Василь бы уцелел, и сосна б не понадобилась, - напомнил Иван, головы не повернув. А повернул – Зар.
    Помедлил немного Зар и произнёс поначалу с подъёмом:
        - Спору нет, Стаху: благодарность вам с Хартикой, и поклон превеликий, спасли вы нас, это я признаю…
    Тут от чувства не смог он удержаться и добавил с восхищением:
        - Вообще, ребята – как вам угораздило рядом оказаться? Что подвигло в путь тронуться? Просто Бог принёс! – и отметил уважительно, - Стах – он вообще всю жизнь только всех и спасает! Призвание!
    Проговорив это, смолк он и разом обмяк. Взор затуманился и отвратился. Помолчав, Азарий продолжил уже тихо и вяло:
        - Харитону я вдвойне благодарен, потому как человек он сторонний, и, кроме доброй души, не было у него причин за нас ратовать. А тебе, Стаху, так скажу: кесарю кесарево. Вины твоей я не прощаю.

    Мимо плыли начинающие темнеть и оттого казавшиеся ещё громаднее и грознее вековые ели. Сани колыхались по ухабам, как лодка на волнах. Или как люлька. Впору укачать. Василя, кажется, укачало. Раненым всегда спать хочется, но сон этот дурной, и поддаваться ему нельзя. И Стах теребил брата и всё что-то говорил ему. А тут аж подскочил:
        - Погоди, Зару… я ведь с тем и еду… - и, спохватившись, за пазуху полез:
        - Да вот, гляньте, новость у меня.
    Суетливо пошарив, он вытащил небольшой прямоугольник. Гназды выжидающе посматривали, как меньшой разворачивает скоробленный лист. С минуту братец напряжённо в него таращился. Потом с досадой свернул:
        - Ничего не видать впотьмах! Завтра, ребята, я вам её зачту. А щас – вы уж мне на слово поверьте. Такое дело, понимаешь…- и сообщил озабоченно. - Тесть пишет… Дочка померла.
      Прозвучало буднично, и, слушай кто в задумчивости – мог бы и не заметить. Но Гназды подпрыгнули в сёдлах.
        - Какая дочка-то?! – вскричали вразнобой четыре глотки.
        - Вот то-то и оно… - уныло вздохнул Стах. – Потому и еду. Ехал, то есть. Теперь-то обождать придётся… - он обернулся и подтянул тулуп, укрывая Василя.
    Василь лежал, как неживой. В полуприкрытых, будто плёнкой застланных глазах отражалась неясная высь.
        - Долго ещё? – спросил Иван.
        - Да нет… - Стах закрутил головой, следя за мелькающими сквозь ветви сизыми просветами.
        - Да вон она, уж видна, - подал голос молчаливый Хартика, - сосна-то…
    Рукавицей он указал в темноту. Гназды молча проследили за ней – и переспросили:
       - Сосна?
       - Сосна, - кивнул Харитон. – Вон, макушка ломаная…
   Гназды почтительно повздыхали:
        - Ну, и глаз у тебя, товарчу!
    Тот хмыкнул:
        - Да я и не глядя знаю, где свернуть…

   И точно. Свернули. Только тускло серела впереди расплывчатая полоска, не будь её – как в чернила бы окунулись. Но полоска тлела где-то под глухо бухающими копытами, порой еловые лапы проползали по склонённым головам и покорным спинам, а за шиворот обваливался ком снега – и это убеждало, что вокруг не мир иной, а обычный лес, а впереди обычный путь, который рано ли, поздно кончится. Хотя тишина стояла потусторонняя. Разве что потрескивало временами: то ли ветки, то ли мороз…
    Фролу тишина пришлась не по сердцу. Что, в самом деле, за гробовое безмолвие – прямо мурашки пробирают. Он поёрзал в седле, покашлял. Потрепав рукавицей лошадь по загривку, негромко заметил:
         - Волков-то не слыхать… я к тому, что пороху мало…
         - Так чего им тут? – пожав плечами, небрежно обронил Харт. – Заняты…
    Фрол быстро зыркнул по сторонам и понизил голос:
         - Стары люди говорят, у волкулаков так заведено. Кого съедят – тот ихний… Вот про какое воинство-то кошка поминал… Прикопать бы нехристей, да не до того…
         - Все под Богом, - угрюмо изрёк Иван. – Кресту твоему поклоняемся Владыко… -  в задумчивости проговорил он слова молитвы и размашисто перекрестился. Вслед за ним – остальные. Стах осенил знамением Василя. Лес вокруг пощёлкивал множеством ночных звуков.
         - Иди с крестом - ничего не страшись… - добавил старший. И опять обступила шепчущая тишина. Что, конечно, лучше пурги. Снег мерно хрустел под копытами.
        - Ничего, - вымолвил наконец Стах, сквозь хруст и густой морозный воздух прислушиваясь к дыханию Василя. – Тут покой нужен, пища добрая, красное вино. Уж мы с Лалой братца вы́ходим…
    Азарий вспыхнул:
        - Мы с Лалой… - едко передразнил, дёрнув головой. – Может, мы́ с Лалой? Уж как-нибудь без тебя справимся. А ты со своей драгоценной поедешь разбираться! И если жива – привезёшь!
    Стах тоже вспыхнул и дёрнул головой. Подавшись к Зару, даже рот раскрыл – но только зря ледяную струю хапнул. Сказать нечего. Да и что толку – говори, не говори… И вообще - не до разговоров: Василь ранен…
        - Что ты сразу о плохом, Азарие? – примирительно встрял Фрол и, кривясь, усмехнулся, - жива…
        - А ты сразу о хорошем, - съехидничал Зар и проблеял, - померла…
        - Ну-ну, ребята, - усмехнулся Иван, - не время, не место цепляться. Поживём – увидим.
    И обратился к меньшому:
        - Ты бы, Стаху, поведал, каким чудом тебя тесть нашёл? Как письмо-то к тебе попало?
        - Да Харитон привёз, - пожал плечами тот.
        - Верно. Я, - подтвердил Харт.
        - А к тебе как?
        - А мне передал Жола Вакра…

    С ближней ёлки сполз и рухнул пласт снега. И неудивительно: когда разом вздрогнут четыре здоровых мужика, тряхнёт не только ёлки.
        - Что?! – дружно изумились Гназды. – Жола Вакра?
    Стах с испугом глянул:
        - А что?
        - Что, что! – всклокотали братья.
     Иван сокрушённо промолвил:
        - Неделю назад Жола Вакра пребывал в Гназдовой крепости и не торопился её покидать… Давно письмо-то получили?
        - Вчера…
        - Не мог же он раньше нас сюда попасть! – зашумели Гназды. – И про дочку словом не заикался!
        - Неладно, - отметил Иван. – Ты сам-то видел его?
    Харитон покачал головой:
        - Нет. Парнишка наш передал. Но я его выспросил, что да как. На санях, говорит, мужик в шубе подъехал. Широкий, невысокий, с пегой бородой.
        - Похоже, - заметил Фрол.
        - Похоже-то, похоже, - пробормотал старшой, - да мало ль на свете пегих бород… Жола – тяжёлый: легко с места не рванёт…
        - А если не Жола, тогда тать, – пошли толковать Гназды. – Знал, что Жола нам свой. И как про меньшого проведал? И зачем встрял?
    Стах безвольно опустился в сани. И пока рассуждали братья, ни слова не молвил. И только когда были высказаны все домыслы, и повисло удручённое молчание, приподнялся вновь, и жалкая надежда просквозила в голосе:
        - Но даже если не Жола… ведь это всё равно могло оказаться правдой?
        - Могло, - подумав, согласился Иван.
    Младший глянул коротко и голову уронил.
        - Оно, конечно, грех кому смерти желать… - сочувственно посмотрел на него старший. И добавил:
        - Только враги же…
    Надежда, что ещё с вечера парила над головой Стаха и блистающим оперением освещала весь утренний путь, осторожно опустилась на плечо и с жалостью заглянула в глаза. Минувшей ночью они с Лалой еле заснули, взбудораженные письмецом, что перед закатом притащил к ним окутанный морозным облаком Харт. Он долго отогревался у жаркой печки, с заиндевелых усов капало. Грамотку вручил не сразу – сперва молчком борща похлебал. И то сказать – ради особого случая, все дела побросав, не поленился в лесной студёный путь: коня запряг, в сани поклажи нагрузил: уж коль ехать, так не попусту, запас всегда пригодится: что когда обещал – вот и кстати… Воз привёз – вздохнуть требуется. Стах с Лалой, тоже молча, сидели с ним за столом и ждали, что скажет. Чуяла душа – неспроста приехал.
    Что за новость – Хартика в целом знал, хоть грамотку и не распечатывал: не ему грамотка – Стахию Трофимычу. Так и начертано, со всеми прилагающимися росчерками и загогулинами: видно, что сведущий человек писал. Не сам тесть. Но печать тестя. Печать Харитон хорошо знал. А её Дормедонт Пафнутьич столь ревностно хранил, что никакой тать, кроме него самого, не доберётся.
        - Поглядим, что понаписал… - пробормотал удивлённый Стах, ломая печать. Харт всё ещё помалкивал, пряча глазки и улыбки. Хорошо, что с порога не объявил. А то б и про борщ забыли.
    Когда прочёл Стах витиеватые письмена на хрусткой и весьма помятой бумаге – долго сидел неподвижно, в неё вперившись и боясь шелохнуться: а ну, развеется видение! Затем, силы подсобрав, медленно повторил во всеуслышание:
    «Дражайший зять наш Стахий Трофимыч Гназд! Должны довести до вашего сведения тяжёлое и сокрушившее несчастное наше семейство происшествие, отчего ныне пребываем в слезах и печалях, ибо в день десятый месяца февраля единокровная наша дщерь почила в бозе, отойдя в мир иной. Просим со всею открытостью и почтением, любезный зять, поспеши проститься с усопшей, ибо бренное тело держим на холоду в ожидании твоего приезда, и, ежели не сможешь прибыть, будем в горькой тоске, которая и так снедает нас до того, что усугубляться некуда. Пред лицом великой скорби да забудутся былые распри, и единственно хотелось бы заключить тебя, бесценный зять, в родственные объятия и пожелать благополучия и здоровья, на том да пребудет с тобой всемогущий Господь.
    Писано в день десятый месяца под вечер в пятом часу писарем села Гущина со слов преданного твоего тестя Дормедонта, сына Пафнутьева, и заверено его печатью».

Евлалия бессильно сползла на лавку.
Харитон только усмехнулся:
        - Да. Именно это парнишка и передал.
        - Так ты знал, разбойник, и молчал! – вскричал Стах и ударил его в плечо.
        - Ты погоди радоваться-то, - урезонил дружка Харт. – Какая дщерь-то, не сказано. Чудно́. Почему бы Дормедонту сразу не уточнить, мол, супруга твоя верная? Или хотя бы сестра меньшая?
     Верно. Столь блистает порой оперение птицы-надежды, что застит взор. Тенёт не замечаешь.
        - Чудно́-то, чудно, - нервно затеребил макушку Стах, и невзначай вцепился в клок волос, словно в разноцветный сверкающий хвост, ибо не хочется отпускать её, птицу. - Да что возьмёшь с сокрушённого родителя? Позабыл…
        - Может , и позабыл… А написано складно. Излагал, явно, будучи в разуме. Да и писарь мог подсказать…
        - Писаря всякие бывают. Мог бы, конечно, повнимательнее, из уважения к скорби, но чрез него эта скорбь, что ни день, проходит – омозолело. Надобно поехать – и всё разузнать…
    Лала так и взметнулась с лавки:
       - Поехать?! А схватят?!
       - Это верно, Стаху, - покачал головой Харитон. - Тебя уж раз чуть не поймали. Ну как заманивают?
       - Но выяснить-то надо. Поберечься тщательней… Что за дщерь-то померла?
       - А померла ли?
    Евлалия тихо ахнула и закрылась передником.
    Стах сперва застыл на месте – потом разом заклокотал:
       - Ну, что ты городишь, Харту?! Какое родительское сердце не устрашится такими вещами шутить?
        - Дормедонт может… - заметил тот. - Ему никого не жаль.
    Стах задумался.
        - Так не бывает, - изрёк он, наконец. – Кого-то должно быть жаль. И чем сильней ненавидит тварь весь мир – тем болезненней своих любит. В противовес. А тут – бедняжка, с детства гонимая. Кого и любить-то?
        - Какого лешего он её замуж вытолкал? - поразмыслив, обронил Харитон. - Жила бы при батюшке…
        - Соблюсти правила хотел… Старшая. За ней младшая, -  и добавил со злостью. – Вот у них самая ведьма! Вот на чьих бы похоронах погулял всласть!
    Обида никогда не оставляла его. Углубившись в воспоминания, зацепился за мысль:
        - А что это он так подобрел вдруг? Всё, пишет, прощу… Пред лицом великой скорби… Впрочем, ежели и правда скорбь – поверить можно. И в любовь, и в прощение…
        - Стаху! – отчаянно стиснула пальцы Лала.
        - А куда деваться, Лалику? – Стах ласково привлёк её и обнял. – Покоя-то не будет. Разведаю. Ведь если она… Ну, что ты за меня так боишься?
        - И я боюсь, - наставительно встрял дружок. – Есть, чего.
        - Да что ж я, пред очи явлюсь, что ль? Покатаюсь, поспрашиваю… платком лицо повяжу… За столько лет не поймали.
        - Я понимаю, неймётся тебе. Но впопыхах можно глупостей наделать. Ну, подумай – расставили они своих, примерно знают, когда тебя ждать, и тут начинает по селу разъезжать молодец с повязанным лицом, один такой на всю округу, да про покойницу расспрашивать.
        - Так поосторожней же можно. По селу пешком походить. А случись чего – отобьюсь.
        - Да не успеешь шагнуть - лошадь уведут! Нет, Стаху, ты погоди. Одному тебе не след. И больно взбудоражен – аж голову сносит. Пожалуй, я с тобой. И не верхом, а по-мирному: купить, там, чего, товар показать… В Здаге прибарахлимся… И, вроде барышники, двинем. Заодно этого Дерьмедонта навещу. Как он там без меня… Забыл, поди.
   Стах был настроен весело. Даже чересчур. Надо бы серьёзней, сдержанней: смерть, как-никак, да и вообще бабушка надвое сказала. Но изнутри клокотало и пёрло нечто такое, что молодец рад бы внутрь запихнуть, а оно выплёскивается и бьёт фонтаном.
           - Дерьмедонта? – переспросил дружка́. И расхохотался.
    А Лала загоревала.
    Гназд обернулся и порывисто притянул её за плечи:
        - Ну, что ты плачешь?
        - Страшно… - всхлипнула та, утираясь передником.
        - Не пугайся ты!  Обойдётся! - давай уверять её Стах. – Мало ль выпадало нам опасностей? Утри глазки. Смотри, какую Хартика шутку отчебучил.
    Лала вконец разревелась. Он даже растерялся:
        - Что ж ты заранее на худое настроилась? – пробормотал озадачено. Кому бы ни радоваться новости, и ни гладить по пёрышкам яркую птицу, как Лале! Кому бы ни выталкивать молодца за порог:
        - Ступай! Узнай! И торопись: чем раньше уедешь, тем скорей решится судьба!
    Гназд в смущении смотрел на неё и не умел подобрать слов. Оттого простовато и обыденно напомнил:
        - Ну! Молись – и справлюсь. И харчей собери нам на дорогу. Перед рассветом тронем.

    Ночь у них была хорошая. Обострение чувств сотрясает и воспаляет не только душу. И Харт на лавке о другую сторону печки не создал препятствий. Пока они елозили и возились на лежанке, временами свешивая голову и на него поглядывая: спит, не спит - он кряхтел и переворачивался с боку на бок, а как понял, что уж больно долго шуршат, поднялся, влез в доху и, выходя в двери, буркнул:
        - Пойду лошадок проведаю… и вообще… всё ли в порядке…
    Во дворе́ мело́. Снег взвива́лся, его́ несло́ с се́вера на юг, сло́вно расчёсывали бе́лую гриву ло́шади. Харито́н постоя́л под защи́той сара́я, наблюда́я, как хвост грома́дной дико́винной пти́цы лети́т ми́мо и захлёстывает в двери. Вы́сунулся, гля́нул на кры́шу. Крышу вьюга и вовсе трепала, вот-вот сорвёт и унесёт в небеса, и на трубе подскакивала, вздымала крылья, топорщила перья и извивалась длинной павлиньей шеей призрачная птица. Птицы надежды.
        - Эх, бесценная! – с досадой крякнул Харт. Подумав, схватил навозину в налипшей соломе и запустил в паву. Только что мареву навозина! Дёрнуло ж её разыграться в последнюю ночь!

    Впрочем, к утру сирена сложила крылья, смирила перья – и что твой путеводный ангел, полетела над заваленным сугробами лесом, куда намела́ снегу, отглаживая тропу. Не в сторону Проченской артели, откуда Харт прикатил, а в сторону противоположную. Лошадки дружно и весело бежали до блеска расчищенным путём, и вот уж за белым узором ветвей скрылся седой от намороженных накатов тын и надвратное оконце, из которого провожали ускользающие сани тревожные глаза Лалы.

    Поначалу, когда сани только тронулись, та стояла в распахнутой шубке в распахнутой калитке, и Стах, без конца на неё оглядываясь, пару раз грозно рыкнул.
             Рычал, конечно, от заботы: продует же, глупую! Как вот её одну оставишь, когда не понимает краля необходимой осторожности. Поберечься надо, за тын не выходить! Умолял всё утро – теперь только терзайся. Терзания все чувства и забрали. А нет бы – полюбоваться. На влажные глубокие очи под выгнутыми бровями. Разомкнутые взволнованные рдяные уста и румянец с морозу. В последний раз бы наглядеться на прекрасное лицо. Да не до того.
        - Запри засов! Не смей выходить! Запахнись, продует!

    Не переча властному рявканью, с третьим она угодила ему сразу. Со второго рыка торопливо исполнила второе. А потом - со вздохом и первое. Щенок же, возбуждённо заливаясь, мочился на все запреты под каждой ёлкой, то и дело выскакивал в собственнолапно прокопанную лазейку под калиткой и мчался вслед саням и лошадкам, вперегонки, потому что весело же это – мчаться вперегонки, и даже забегая вперёд! А потом вспоминал про пропахшую печкой и щами хозяйку и рвался назад, а потом спохватывался: хозяин без него, того гляди, пропадёт, а вместе-то они кого хочешь завалят - и бросался догонять… И так сто раз. А то и двести. Или триста. Или что там по собачьему счёту… Пока, в который раз метнувшись, не обнаружил: простыл санный след – и, устало вернулся в опустевшую конюшню, на привычную солому, где стало не тесно, зато зябко и скучно. Лежи теперь на этой соломе и думай, как там всё дальше и дальше, размётывая снег, мчит-уходит лёгкая тройка, и нет ей ни удержу, ни препятствий.

    Препятствий не было почти до самого поворота на большак. Сонные леса, от покоя которых слипались глаза, обещали остаться позади, ещё б чуток – и нестись бы молодцам по широкому тракту в сторону Гражи, да Бог не судил: где-то впереди прогремел выстрел. Лошади прянули. Мужики спрыгнули с саней, огладили взволнованную тройку, отогнали к ёлкам. Тут же ударил второй выстрел – а там и пошло. Друзья переглянулись. Дело худо, хоть назад поворачивай. И повернули бы: чего встревать в чужие битвы? Мир велик. Нашлись бы другие пути. Мало ль кто озорует? Уже и молчаливо согласились друг с другом: уйдём от греха. Так бы и ушли, кабы не кобылка.
        - Ты чего, Дева? – тревожно окликнул её Стах, когда, будучи пристяжной, дёрнулась та в ельник на длинной постромке. – Кудай-то она? – пробормотал растерянно. И, утопая в снегу, потащился следом. В колючем лапнике застал трогательную сцену.

    Давненько Девица дома у Гназдов не жила. А когда жила – малолеткой была. А нынче подросла. Принюхалась из ёлок. И разом гнедой позабылся. Резко и призывно запахло могучим мышастым конём. И принесло ж его к просеке, когда кобылка в ёлки ткнулась. А может, сам занюхнул блаженный новый аромат – и из глубин леса вышел. И стояли они теперь нос к носу – и расстаться не могли, и даже далёкие выстрелы не разогнали амуров. Или как раз и согнали, перепуганных, в еловые дебри. А тут, на радость им, две одиноких лошадиных души… Решают порой человечью судьбу лошадиные души.

        - Иванов конь! – ахнул Стах.
    Тут и Харт подбежал. Оглядел мышастого, спросил:
        - Не мог ошибиться? Точно?
        - Мне ли не узнать? – пробурчал Стах, трепя коня по холке и по кру́пу.
       - Стало быть, - сдержанно изрёк Харитон, - твой брат здесь…
   Это дело меняло. Не убегать надобно теперь, а наворот мозговать. Глянули - поняли друг друга без слов. Коренного привязали, а прочие сами не уйдут – и пошли, вытаскивая ноги из глубокого снега, в том направлении, откуда мышастый приблудился. Оно чётко определялось.
    Брести, без конца проваливаясь то в жёсткий наст, то в рыхлый сугроб (намела, птица!), да ещё после долгого барственного покоя в санях, было тяжко. Но, пробираясь от ёлки до сосны, от сосны до ясеня, понемногу они приближались к полю битвы, предположительно заходя Ивану и тем, кто с ним, в тыл: выстрелы слышались теперь сбоку. И понятно, заходя в тыл и пытаясь разузнать обстановку, стараешься шуршать как можно тише, и хорониться за каждой ёлкой. И видать, куда как бережно хрустели молодцы настом, ибо чужой хруст уловили первыми. И замерли, как выпи на болоте. Что до Харитона, охотского сына – так ему привычка с пелёнок. Но супостата узнал Стах. И едва узнал - разом вся мозаика в картину сложилась. Без разведки понял, кто против кого, и почему. Мимо него, увязая в снегу, брёл знакомый сапожник с Известковой улицы. Только здесь он выглядел очень далёким от сапожного ремесла. А следом слышался ещё скрип снега. Их было двое. Только двое – это молодцы уловили. И, чуть пропустив первого, дождались второго – и Стах выстрелил. А Харитон поддержал. Известно: Харитон не промахивался.

        - Этим тоже, видать, - выслушав Стаха, ухмыльнулся с высоты седла Иван, - в воинство стало невтерпёж…
        - Нет, надо было не полениться, - в сокрушёнии чувств осмелился перебить старшего Фрол, - в каждого по заточенной осине вколотить. Езди теперь по этим лесам да думай…
        - А ты не думай, - посоветовал тот. – Держи про запас щепу насмоленную да трубку кури. От дыма тварь бежит. А случись чего – в един миг костёр запалишь. Да свой, не навьи козни. Ему верить можно. Кто ж подступится? – и тут же пошарил себя по поясу, буркнув, - от разговоров твоих самого потянуло.
    Раскуривая трубку, заметил:
       - Её ж вечно курить не надо. Поддержал огонь – и на покой. Дорожный человек без трубки не ездок. Дорожному человеку трубка – что мать родная в родном дому. Поддержит и утешит. От костра к костру – всегда с тобой печка. Дровишки, знай, подкидывай, да в поддувало дыши. С ней и сырой валежник распалишь. Разве огниво сравнится! – и под тоскливый шорох леса задумчиво добавил:
        - Всегда так люди жили. И прадеды… И их прадеды… И их…
    Поддавшись сладости отеческого дыма, мужички сами не заметили, как сунули трубки в рот. И верно: от взлетающих в небо огоньков повеселее стало, и ощеренные волкулаки разом куда-то сгинули.  А когда ещё крест с тобой – куда Хлочеву воинству воевать! Зря зубами только щёлкают.

    Путь, накануне где разметённый белоснежной птицей, а где проторенный борзой тройкой, умиротворял и смягчал  чувства, плавность его дурманила голову, редкие звёзды терялись в снежных кронах, и никто из Гназдов не мог бы сказать, сколько прошло времени. Один Харитон знал это точно. Уж такая привычка. Он и заметил, обыденно и лениво, на миг выпустив трубку изо рта:
        - Всего ничего осталось… Вот щас повернём, а там и зимовье…
        - Слава Богу! – очнулся слегка сдуревший Зар. – Щас, Василь, устроим тебя… - и с седла наклонился над санями, - щас к печке сразу… горячего похлебать… у сестрицы-то наверняка есть.
    И тут же попрекнул Стаха:
        - Как же ты сестрицу-то мою одну оставляешь? Разве можно в такой глухомани! Да волки тут. Да разбойники.
     Стах, у которого и без того за кралю сердце болело, только зубы стиснул. И вдруг прислушался. И не он один. Едва замолк горячий ропот Зара, к возникшей тишине прислушался Харитон. А следом и все Гназды. Что-то новое пошло пронизывать воздух. Очень далёкое и чуждое лесам. В безмолвии подбирались они ближе, и чуждое проступало явственней.
         - Живое… - едва шевельнул губами Никола. Флор истово закрестился и запыхтел трубкой.
         - Не волк, - заметил Харт.
    Скоро они увидели большое и тёмное  пятно в серебристом мареве леса. Оно едва улавливалось даже чуткими глазами, зато поскрипывало и вздыхало уже отчётливо. Через несколько саженей Харитон остолбенел:
        - Да это лошадь!
    Верно. На краю просеки, скрытая порослью осин, к стволу оказалась привязана лошадь с санями. Она хрупала овсом в мешке, прилаженным к морде, потому к приветственным ржаниям её не тянуло. Но при виде мирной нестрашной коняги мужики похолодели. До зимовья было рукой подать, вон крыша снежная, и зубчатый тын темнеет. Все с ужасом переглянулись.
        - Жола Вакра? – прохрипели вразнобой.
    Птица-надежда разом грохнулась оземь со свёрнутой шеей. Стах яростно стегнул лошадей.



 
 
 
 

Страница сгенерирована за   0,016  секунд