Псевдоним:

Пароль:

 
на главную страницу
 
 
 
 
 




No news is good news :)
 
 
Словари русского языка

www.gramota.ru
 
 
Наши друзья
 
грамота.ру
POSIX.ru -
За свободный POSIX'ивизм
 
Сайт КАТОГИ :)
 
литературный блог
 
 
 
 
 
 
сервис по мониторингу, проверке, анализу работоспособности и доступности сайта
 
 
 
 
 
Телепортация
к началу страницы
 
 

Dеliriа

 
 
 
Бюро Голохвостова. Часть 1.
 
 
 
  - Хвост! Хвост! Пошли на речку, пока бабка не загнала домой, - звенел совокупный вопль под облезлыми воротами.
Я оглядываюсь – нет ли поблизости бабки, которая пауком сцапает меня в свои бытовые заботы – и проскальзываю в чуть скрипнувшую калитку. Хвост – это я. Голохвостов Денис, восьми лет от роду.


Второе лето, сразу после школы, родители торжественно отправляют меня к бабке в село. И я, чинный и тихий Хвост-отличник, в аккуратном летнем костюмчике (до жути неудобном, если что), сажусь в дребезжащий автобус с большим пакетом гостинцев.
Мне машут с остановки родители, машут радостно и без капли грусти. Я тоже машу радостно – у меня в руке пятерка за проезд, шуршащий пакет и основательные планы на это лето.
И вот я у бабки – с пакетом, планами и уже без пятерки. Бабке на мои планы вполне себе начхать, она ногами перебирает уже от предвкушения нашего совместного труда. А губы тоже шевелятся на бабкином лице, то в улыбку складываются, то вытягиваются трубочкой, как будто слова из нее сейчас посыпятся на меня.
Бабкину улыбку прорывает, наконец, и она то тискает меня, то отводит за плечи и все дребезжит, как тот автобус:
- Дениска, лапушка, вытянулся за зиму, тощенький какой. Стой, стой, дай я рассмотрю тебя, не вертись, успеешь… О как тебя обстригли – модно теперь так, да? Да стой же ты, как уж, сейчас колобков ухватишь парочку и беги себе, проветрись…
Я трогаю рукой неровные космы, из которых мама на неделе долго вырезала ножницами куски коварной жвачки, которой мы кидались с соседом. Слово «модно» меня радует. И колобки радуют.
Колобки – это бабкино чудо. Каждый год к моему приезду она печет миску колобков. Колобками прозвал их я – как в сказке. Они кругленькие, творожные, размером с яблоко, румяные и невероятно вкусные. В меня помещается три колобка. Но если хорошо побегать – то влезут и все пять.
Бабка вытряхивает меня из неудобного костюма и морщится – худоват я, по ее меркам. Качает головой, щурится на прошлогодние шорты и футболку, загодя разложенные на диване к моему приезду.
- Ну, одевайся, не маловато будет? Да худенький ты, вон, шорты как болтаются… Ну, пойдем смотреть, как там у бабушки колобки удались в этот раз… Покушаешь – и беги, беги. Проветри голову…
Такая свобода на меня обрушивается только в первые несколько дней. А потом бабка скучает, и любыми правдами и неправдами ищет во мне собеседника.
- Дениска, пошли, лапушка, смородины нарвем на компот. Жара стоит, погорит она. И яблочек уже нападало, поможешь мне сушки разложить на сарае? Ты вон какой шустрый, а бабушка на сарай и не влезет уже…
Вроде и не уматывает бабка изнурительным трудом, но сбежать на улицу с каждым днем все труднее – сушки разложи, сушки переверни, сушки собери, песку под капусты подсыпь… И бабка тут, под боком, сыпет задумчивыми воспоминаниями о детстве, о деде, обо мне несмышленом и щекастом… Воспоминания иногда врываются свежей картинкой в мою нагретую на солнце голову, но чаще повторяются почти без вариаций.
Я слушаю, шевелю сушки на крыше, таскаю песок детским ведерком – взрослое бабушка не разрешает поднимать. И все жду, когда доварится борщ под летним навесом. Красный безапелляционный борщ. Есть его у бабушки положено каждый день, в обед. Нельзя без жидкого, гастрит будет. Валька Смолячиха всухомятку питалась, с ее дурным режимом – и мается теперь на кашках и супчиках.
Борщ я не люблю, но жду. Потому что после обеда бабушка идет отдыхать, а я за ворота – и был таков. Главное – на глаза ей не попадаться раньше вечера, иначе загонит под видом «перекусить маленько», а там и сушки будут, и еще сто дел найдется…
Вот и сейчас – пытаясь забить вкус ценного для моего желудка борща подобранным яблоком, я кошусь на окна дома. Заснула уже бабка, или нет? С нее станется и в дом загнать, если солнце палит сильнее положенного, по ее мнению.
Горизонт чист – ни бабки, ни забот, только соседский кот дрыхнет на заборе, разморенно уронив лапу. Там, за калиткой – свобода и большой мир. Там Площадка, Горка и Речка – три кита летнего отдыха у бабки.

Площадка – это полянка на краю села, с останками металлических каруселей и горок в числе трех штук, свернутых набок под странным углом.  Площадка заросла сплошь густым спорышом, и годится для любых забав. Край Площадки уходит вниз крутой Горкой – вогнутой плотной тропинкой, лысой и наполированной.
Горка спускается к самой речке, неглубокой – по колено, тихой, но уютной и привлекательной. Зимой Горка привлекательнее – несколько ведер воды делают из нее роскошный спуск на картонках и сапогах. А летом Горка – это просто высокоскоростной спуск с Площадки к Речке.
А Речка – это обитель всех пытливых и не очень умов, отрада любого свободного человека. Как я.

Все, свободен! Несусь через шелковистый ковер Площадки к Горке, сопровождаемый загорелыми и шумными аборигенами. Вбираю кожей загар и тоже становлюсь шумным – по возвращению домой родители будут успокаивать меня пару недель.
Каждый из шумных аборигенов уже успел хлопнуть меня по спине, при пересечении площадки, и теперь мы команда. Мы несемся к Речке, полируя пыльную и стоптанную Горку крепнущими ногами. Здравствуй, Речка!

В Речке водится рыба, раки и тьма лягушек. Бонусом – моллюски и улитки, водоросли и мерзкие пиявки. Рыбу, раков и лягушек умеет ловить любой сознательный человек старше пяти лет.
Рыбу нужно ловить руками – это основа авторитета. До тех пор, пока ты ловишь рыбу сеткой – ты молод и слаб. Если, конечно, сеть у тебя не дедовская, рыболовная.
Но сетка – это обычно занавеска, выпрошенная у бабки и зашитая там, где скалились прорехи. Втроем такой сетью можно было прочесать всю Речку, двое тащат по дну, а третий пинает ногами камни чуть выше по течению. В сети после такого можно было найти тощих карасиков и бубырей с палец размеров. А если повезет – то и вьюнов, похожих на крошечных змей, так и норовящих цапнуть за палец.
Если же ты созрел и перерос свой страх, не пускающий шарить голыми руками под зеленоватыми камнями и в норах под корнистым обрывистым берегом – то добро пожаловать за раками и настоящей добычей.
Поговаривали, что в особо глубоких норах прятались под водой речные змеи, готовые укусить любого, кто сунется – но другого пути укрепить свой авторитет не было.
Разве что дедовская, рыболовная сеть. Настоящая. Смотанная у нас в сарае и выпрашиваемая хором у сомневающейся бабки.
Рыбу можно было зажарить. Мелкую – на прутиках на костре, крупную нужно было небрежно приволочь домой и кивнуть бабке – пожарим? Бабка с сомнением осмотрит улов и уточнит осторожно:
- Дениска, может, коту ту мелочь дать? Сколько там ее, только нож чешуей пачкать, - но все равно зажарит до хруста обоих рыбешек.
Карасиков полагалось вываливать в соли и вешать на вишню, подальше от палящего солнца, а через пару дней бегать с нанизанными на ниточку тощими трофеями и запивать их  колодезной водой прямо из ведра.
Раки – это новая веха в развитии. Раки не ловятся, если тебе нет десяти – как ни шарь руками под ивовым корнем. Может, чуют возраст? Или сидят глубже, чем страх позволяет сунуть руку?

Сегодня сетки с собой не было. Дедова сеть стояла в прохладном сарае под бабкиной опекой. Спичек не было ни у кого, чтобы зажарить улов на веточках. Да и солнце поливало нещадным напалмом плечи и голову. Поэтому я озвучил робкую мысль:
- Эй, народ, а может, на Купальню рванем?
Народ затих и пережевывал эту бунтарскую мысль. Купальня была далеко – минут десять ходьбы под тесными ивами, за огороды и сады. Купальня была глубокая – по шею самому старшему из нас. Говорили, что возле другого берега и старшим было с головой, но мы то место так и не нашли.
Купальня была просто расчищенным, расширенным участком реки, с деревянными мостками, с которых было весело прыгать в темную воду, с тихим течением и с тарзанкой на старой вербе. С тарзанки тоже полагалось прыгать в воду.
Ходили на Купальню тайком – за самоволку могли и навалять знатно. Было правило – не ходить на купальню без взрослых. Но уговорить пойти с нами бабку или чью-то маму было не только сложно, но и бессмысленно – ни бабка, ни чья-то мама не высиживала и десяти минут спокойно на бревне под вербой, и криком сгоняла всех на берег – погреться.
А еще хваталась за сердце и охала, когда кто-то добирался до тарзанки, и все призывала, призывала нас к осторожности.
Поэтому на Купальню мы бегали тайком, и вволю там прыгали, ныряли, купались до синевы губ и колючих пупырышек на коже. Речка была прохладной даже в лютую жару.

Село, в котором жила бабка, было старческим. Летом и на две недели зимы оно оживало детскими голосами, но настоящих аборигенов там было только два – долговязый Бэбэ, глухонемой подросток с добрым и  глупым лицом, и толстая Таня, которая жила с бабушкой с самого рождения, а к маме ездила в гости по выходным.
Бэбэ был добродушным, безотказным парнем, которого все приловчились понимать и без слов, и как его звали на самом деле, никто уже не помнил. Прозвище Бэбэ приросло к нему соответственно тем небогатым звукам, что он мог выдавить из себя. Зато Бэбэ был старше всех – ему, пожалуй, было лет четырнадцать уже, и силен, как бык – а значит, годился для любого дела.
А еще он не понимал детских страхов, и без опаски залезал руками в самые глубокие норы за раками и бубырями. Или змею мог с гыканьем о землю треснуть, как потомственный индеец – а не следить за ней с опаской издалека.
Таню звали Танюхой и ценили за участие в любом деле. Плавать и нырять она умела плохо, ловить раков боялась, еще боялась пауков и змей, и не могла взобраться на дерево. Но все это она компенсировала бодрыми и радостными комментариями, шутками по любому поводу и бабушкиными пирожками.
Таню не загоняли домой – ее кышкали побегать, чтоб дома не торчала за книжками. А то вырастет нелюдимой и молчаливой – так говорила ее бабушка моей бабке. И всегда радостно угощала нас пирожками, когда мы прибегали к Таниному двору. А Танин двор был в аккурат возле горки, последний на улице.
Деловитая, пацанковатая Катька, как и я, приезжала в село на каникулы, но была не в пример ловче нас всех. Вертлявая, стриженная, с широким ртом до ушей, она мне напоминала обезьянку – не было ни единого забора или дерева, который не покорился бы Катьке.
Катька была опасной – без промаха метала яблоки и камни, и могла поколотить в случае чего. Но долго она не злилась и прибегала мириться уже через полчаса, с ворохом яблок за шиворотом.
А еще Катька умела рассказывать страшные сказки в темноте, когда мы сидели на лавке у бабкиного двора в то позднее время, когда на Площадку и Речку нам хода не было. У нее их был миллион, и жуть пробирала до самых костей от ее замогильного голоса, а когда она хлопала костлявой рукой по лавке, подскакивала даже бабка во дворе – от нашего визга.
Две кудрявые близняшки, городские цацы в первую неделю каникул и истинные аборигены после – Лиля и Лёля, были полной противоположностью и Катьке, и Тане – поджарые, манерные, с капризными губами и породистыми жестами.  Они в свои восемь лет уже вызывали умиление не только окрестных бабушек, но и хмурых подростков, что собирались в другом конце села.
Подростки были местными, гоняли нас при любой оказии и насмешливо улюлюкали вслед. Их побаивался даже Бэбэ, несмотря на свои габариты.  При виде аборигена с другого конца села Бэбэ опасливо мычал и махал нам рукой – дескать, пошли отсюда. И мы бежали к Речке, квакающей под Горкой лягушачьим голосом.

Мы уже подходили к Купальне, толкаясь и бросаясь яблоками, подбираемыми по пути, как вдруг Катька шикнула и остановилась. С Купальни доносились задорные вопли и плеск воды. Мы тоже притормозили, и только Бэбэ под свое радостное гудение двигался вперед, как танк.
Катька метко запустила ему в спину яблоком и махнула – стой, дубина! Бэбэ недоуменно замычал на Катьку и тоже кинул в нее яблоко – поддержал игру, как он думал. И пустился наутек. Голосов с Купальни  в его мире не существовало.
Глупый Бэбэ вылетел на берег Купальни, как молодой олень по весне, и споткнулся вдруг, увидев опасное общество. Опасное общество тоже замерло на миг, а потом оживилось.
- О, Бэбэ, дружище, давай к нам, анекдот расскажешь! – заржал хищный коричневый абориген, сверкнув белыми зубами.
- Ты что, не слышал, что тебе сказали, парень, а? – плеснул остроумием второй, неспешно выбираясь на мостки.
Бэбэ испуганно попятился назад, оглядываясь в нашу сторону и ища поддержки. Но с поддержкой было туго – мы затаились за мощными вербами, как кузнечики в тени ласточки. Силы были явно неравны – что могли сделать восьмилетние девчонки со мной во главе взрослым и опасным селянам? А они были достаточно взрослые, чтобы нагнать страху и на подвыпившего мужика – лет пятнадцати, все как один мускулистые, загорелые до черноты и с ледяным, парализующим презрением в глазах…
- А ну, сюда, я сказал! – в два прыжка мокрый и блестящий ныряльщик метнулся к сжавшемуся Бэбэ. Бедный Бэбэ был их ровесником, но природный дефект сводил на нет все равенство. В душе Бэбэ был ребенком лет шести, не больше.
Схватив Бэбэ за согнутую шею, тот толкнул его в центр поляны, как котенка. И подскочив, заорал ему на ухо:
- Пошли купаться, придурок! А ну, давай за раками полез, бегом, бегом!
Бэбэ замер, рванулся было в нашу сторону, но его тут же кто-то свалил на землю ловкой подсечкой. Теперь нам не было видно Бэбэ – он был в траве, но вдруг раздался его отчаянный животный вопль - так орут свиньи, когда дядя Миша приходит с неизменной финкой и мотком каната, и набрасывает на ленивое животное петлю. Чуют, что все, конец.
Крик Бэбэ дошел до тонкого визга и вдруг захлебнулся. Лиля и Лёля вцепились друг в друга и молча заревели прозрачными горошинами. Катька выругалась матом сквозь зубы. Танюха охнула и зажала рот руками.
- Держи его, блин, он кусается! Да не бей дурака, таких грех обижать! – кто-то заржал и удивленно отметил, - Смотри, смотри, трусы какие модные, в цветочек. В таких в воду нельзя – раки разбегутся!  Да тащи бл*, пока держу…
Сколько прошло времени, я не понял. Минута, две, десять… Время повисло в воздухе густым киселем и толкалось в виски – бум, бум, бум. Возня переместилась к воде – два аборигена тащили голого упирающегося Бэбэ в Купальню, остальные ободряюще свистели. Секунда – и Бэбэ летит с мостков в воду, сверкнув белым задом.
Бульк – бессловесная голова на миг скрылась под водой и тут же вынырнула за порцией воздуха. Бэбэ хорошо плавал. Но ловкий агрессор плюхнулся рядом и ладонью погрузил его назад:
- Давай, давай, ищи раков! Без раков не выпущу! У-у-у, а-а-а! – заталкивал он отчаянного Бэбэ назад под воду.
- Да забей, Вовчик, вдруг утопнет сдуру, - сплюнул один из стоящих на берегу. – Покупали дурака – и хватит. Он своим мычанием всех раков распугал.
Вовчик деловито макнул брыкающегося Бэбэ поглубже в воду и схватился за мостки. Одним движением выбросил коричневое тело на помост, метко плюнул на вынырнувшую макушку и по-собачьи отряхнулся.
- Пошли, пока эта мычалка шум тут не подняла. Как думаешь, никому не расскажет? – его последние слова потонули в грохнувшем смехе.
Неторопливо натягивая по пути шорты, компания двинулась прочь.

Когда последний из них скрылся за поворотом, мы не сговариваясь кинулись к мосткам. Бэбэ держался рукой за доски и низко подвывал. Мне было стыдно и страшно, от злобы и бессилия внутри что-то горячо плескалось.
- Бэбэ, дружище, давай руку, вылезай, - я тянул его на берег.
Бэбэ безвольно дался вперед и замычал громче. Я тащил, как мог, но вытащить этого тюленя из воды мне было не под силу.
- Он голый, - хмуро прокомментировала Катька сзади.  – Они трусы с него стащили, уроды. Не реви, одевайся, мы отвернемся.
Мы чуть отошли и ждали. На мостках плескалось и мычало. Минут через пять я вернулся – Бэбэ сидел в трусах на тех же мостках и выл в колени. Спина его крупно вздрагивала в такт всхлипам.
- Ну хватит, не реви ты так. Пошли отсюда, вдруг вернутся, - Катька тащила его за руку. Потом хлопнула по плечу и медленно, по слогам сказала, - Пой-дем! Не-плачь!
Бэбэ умел читать по губам. Он медленно поднялся и поплелся от Купальни. Плечи так и вздрагивали, но уже молча. Все тоже неловко молчали.
Мы подошли к Горке, и спустились к Речке – там, где обычно жарили бубырей на костре и играли в пиратов. Каждое лето в густых кустах краснотала благоустраивалась незаметное, уютное убежище – «халабуда».  Мы  заплетали внутри кустов все ветками и маскировали вход от посторонних глаз.
В халабуде было тесно, уютно, и на ворохе натасканного у Танюхиного деда сена мы размещались все шестеро без труда. А еще там под сеном было напрятано много полезного – пакет с сухарями, которые я таскал за пазухой из дому, коробок соли, старый нож, веревка, а на ветке всегда висела целая вязанка сушеных карасей и бубырей. Есть их в большом количестве было невозможно, а для припасов они годились вполне.
Мы тесно уселись кружком, переваривая ситуацию. Такое случилось впервые. Бывали стычки, конечно, но обычно все ограничивалось возможностью получить в лоб огрызком или гадкими насмешками и угрозами.
Большей части этих угроз мы не понимали, но гадкий дружный смех шутников говорил о том, что ничего хорошего эти угрозы не несут. Однако близость дома и знакомые на улице подбадривали присутствием, и мы обычно просто пускались наутек от непонятных шуток.
- А знаете что? Давайте мы их НАКАЖЕМ! – разорвала мерзкую тишину Катька. – Нельзя это оставлять вот так.
- И что мы им сделаем? – Танюха пессимистично пожала плечами. – Я хоть даже деду нажалуюсь, так он ничего им не сделает, наверное.  Они и деда побить смогут, наверное. Придурки…
- Нееее, - в Катькином голосе зашевелилась жуть, которой она нас пугала по вечерам на лавке, когда сказки рассказывала. – Не нажалуемся. Сами НАКАЖЕМ! Можно хоть и на смерть. У меня бабка рассказывала, что ее бабка так вора НАКАЗЫВАЛА, который деньги спер у них. На кровь заговорила его, тот и болел год, а потом все деньги вернул, и дом у него сгорел после этого. А сам он разбился, когда крышу крыл. В лепешку!
- А ты что, и знаешь, как НАКАЗЫВАТЬ? – уточнила таким же зловещим шепотом Танюха у Катьки. – А точно сработает, как думаешь?
- Знаю, - авторитетно отрезала Катька, и так стукнула кулаком по сену, что Бэбэ испуганно подскочил и уставился на нее.
- Слу-шай, мы при-ду-ма-ли! – выводила слоги широким ртом ему Катька. – Мы их НА-КА-ЖЕМ на смерть!
Бэбэ испуганно и недоуменно замычал на все это и закивал головой – он мало что понял, но догадался, что обидчики получат по заслугам. Катькино лицо выражало такую решимость, что он радостно хлопнул ее по плечу.


- Короче, надо кровь живую. Мученную. Для Обряда. Жабу поймаем, она сгодится, - поделилась секретом Катька. – Еще надо их вещь или кровь, или волосы. Чтобы привязать НАКАЗАНИЕ. И нашу кровь надо, чтобы сила была. И Слова там еще есть.
- А волосы мы где возьмем, ты чего? – Танюха скривилась. – И домой надо сходить, а то бабушка искать станет.
- Окурки. Они курили возле Купальни, - Катька не колебалась ни минуты. – Иголку еще надо, чтобы кровь нашу капать. И нитки.
Я поежился. Иголка – это не шутки уже. Колоть себя иголкой – это не раков ловить. Страшно стало. Но Катька не давала пускать слабину и уже распоряжалась:
- Так, Танюх, ниток сможешь вынести? Черные нитки нужны, есть у бабушки? Иголку еще, лучше цыганскую – цыгане в свои иглы тайное слово вкладывают, мне бабка говорила. А ты, Хвост, тогда жабу ловишь, только потолще. Или нет, давай пять жаб – их там было пятеро, чтоб точно сработало. А я Слова запишу всем и дам прочитать. Их надо будет вместе говорить, нельзя напутать.
- Так что, домой сейчас, да? – С надеждой вскинулась Танюха, которая от страха всегда хотела есть. – Сейчас по домам, а завтра сюда, да? Я ниток возьму, и иголку. А цыганские иголки точно все годятся? Дед сапоги зашивает такой.
- Все годятся, - Катька была специалистом по цыганской магии. – Пошли по домам, а я за окурком еще сбегаю на Купальню.
Лиля и Лёля дружно охнули от Катькиной смелости. Идти самой на Купальню – ну и ну.
А Катька важно и гордо скалилась от осознания собственного могущества. Это вам не сказки про Черную руку и Мертвую голову…

Разбежались по домам. Катька долго что-то объясняла Бэбэ по пути, видимо, излагала свой план. Я подождал Лилю и Лёлю, и приплел по пути домой скомканный рассказ о том, что тут еще важно держать НАКАЗАНИЕ в тайне, иначе оно перейдет на того, кто узнает. Ну, может не все перейдет, а часть, заболеть можно, или покалечиться. Катька вроде так говорила.
Лиля и Лёля были болтливыми и пугливыми, и частенько сливали всех бабушке, которая допытывалась, кто же это у Смолячихи груши драл. Груши у Смолячихи драли все, груши были просто сказочные, сортовые, но доставалось обычно Катьке и Танюхе. Меня бабушка просто ругала, а Лильку и Лёльку прощали еще на моменте признания. К тому же, они же не лазили на грушу, они за забором ждали остальных – так подавалась информация.
Лилька и Лёлька уточнение мое услышали, закивали дружно кудрявыми головами. Наверное, не скажут никому – Катькин авторитет их держал за длинные языки. Ну и отлично.
Я ввалился в тусклую бабкину кухню, в жареный дух и кастрюльный перезвон – и на душе полегчало. Стало уютнее, обида и злость растворялись в мирной атмосфере, а призрачный страх утрачивал силу.
Бабка внимательно на меня смотрела – как насквозь видела, что в голове роились сумбурные мысли.
- Дениска, дай лоб пошшупаю – не заболел? По речке лазили? Простыл, что ли? Да иди ж ты сюда, чудо тощее. Ой, Господи боже, да ты ж холодный какой, точно простыл!
- Да не простыл я, ба, нормально все! Набегался просто, - я запаниковал.
Во-первых, бабка лечила меня упорно и стандартно от всех хворей. Причем в лечении всегда участвовали – большая банка марганцовки, промыть организм, бараний жир, вонючий и разгреваемый ею в железной крышечке, и чеснок… Чеснок с молоком от глистов (если я во сне скрипел зубами и вяло ел), чеснок к вискам и пяткам на ночь при любой простуде, чеснок в каждую ноздрю – чтобы насморк остановить, и инфекция не пошла в легкие. А не то пневмония и все, капельницы.
Бабка гордилась собой – к восьми годам я не знал, что такое капельницы. Все хвори были изгнаны из моего детского организма ее силами. Один раз, правда, был у лора, но по своей же дурости – когда затолкал пальцем поглубже тот самый целебный зубчик чеснока, предотвращавший во мне пневмонию.
А во-вторых, Катька велела завтра днем всем быть в халабуде. В какую-то там простуду она не поверит, решит, что струсил. Да и Бэбэ мне было жаль, надо было помочь. Тем более, что находчивая Катька все предусмотрела.
После ужина я забрался с головой в шкафчик со своими игрушками и погрузился в океан детского умиротворения. Медведь, сшитый бабушкой, коллекция самолетов, крошечные танки, две башни и авианосец с ободранной краской. А еще аккуратные коробочки с домино, лото, шашками, морским боем, настольный бильярд Перебирал игрушки, понимая, как скучал без них, слушал бабкино бормотание и не думал о том, что будет завтра. Оно само не думалось, если что.


Когда я проснулся, в доме была тишина, нарушаемая только мухой. Муха изредка перемещалась по кухне с места на место и жужжала. Мне подумалось, что муха была толстой, судя по ее низкому гулу.
Я открыл глаза – в них плеснуло нещадным солнцем из окна. Жара на улице. А вот в доме хорошо, прохладно, и совсем не душно. Так не хотелось куда-то по жаре бежать, приплясывая босыми ногами на раскаленных камнях.
Я и не подумал о том, что еще вчера я радостно несся на раскаленную улицу, с облегчением забросив босоножки под самый рукомойник и морщась с непривычки от острых камушков в траве.
Вот просто не хотелось гулять, и все. Я долго ковырял тарелку суровой бабкиной манки, пытаясь добыть из этого монолита надежно спрятанный изюм. Бабка варила манку вкусную, с изюмом и ванилью, но к концу варки каша неизбежно густела.
И если в семь утра это была еще вязкая, хоть и непослушная для меня каша, то к десяти она прочно остывала в тугой ком. Бабка наковыривала мне в тарелку, поливала вареньем и каждый раз сокрушалась:
- Ох, густовата каша вышла, да, Дениска? Меньше крупы сыпать буду, ложкой не провернешь… Ну ешь, ешь, изюмчик для сердца полезный, особенно молодому организму. Жиже варить надо, никуда не годится.
Но в следующий раз каша жиже не становилась. Но все равно было вкусно.
Я неторопливо жевал комья манки, представляя себя космонавтом. У космонавтов вся пища в космосе такая – однородная, не сильно жидкая и липкая, чтобы выдавливать ее себе в рот и не рассыпать. Такая каша, пожалуй, полет в космос идеально переживет – подумалось мне. Надо бы в космонавтов поиграть, можно еды в тюбики от зубной пасты натолкать.
Всеми силами я оттягивал поход в халабуду. Но каша закончилась, молоко было выпито (сначала пенка, потом молоко, потом пенка с бабкиной чашки – я искренне любил эти молочные шкурки).
Вышел во двор, потряс сонного горячего кота на лавке, дунул ему в морду, чтоб не жарко было и спохватился. Жаб наловить надо, пятерых. Одну жабу и в руке можно таскать, а пятеро разбегутся. Я выглянул за дом – там у сарая торчал пучок пакетов, сушки рассыпать, и вытащил один из кучи. Бабка не заметит.
И к Речке. Ловля жаб вдохнула в меня азарт.

Понятное дело, это были не жабы, а обычные лягушки. Бородавчатые жабы в реках не жили, это знал любой школьник, а жили лягушки прудовые. Но все звали их жабами. Жабы да и жабы.
Ловить жаб было несложно – подкрадываешься к берегу, шевелишь ногой траву и слушаешь мерные плюхи – это перепуганные жабы в воду прыгают. Где громче плюх - там жаба толще. Сидят они на дне, зарывшись в ил – тут их и схватить можно. А нет – так через минуту на поверхности воды глаза с мордами повсплывают – за воздухом. И по-новой все.
Я прошелся вдоль берега до  самой заваленной вербы, в пакете трепыхалось уже шесть жаб, но на меня напал азарт – все казалось, что жабы в реке толще, чем мои.
Я потряс пакетик, отвлекся ненадолго на куст ежевики над самой водой и побрел по реке вдоль берега к халабуде. Из халабуды мычал Бэбэ, но мычал радостно. Наверное, с Катькой обсуждал что-то.
- Эй, народ, я жаб принес, - продемонстрировал я трофеи. – А где Лилька и Лёлька?
- Не пускают их гулять, - загримасничала Катька. – Или не хотят, боятся.
- Боятся, - поддержал я Катьку. – Я им вчера сказал, что про НАКАЗАНИЕ нельзя рассказывать, заболеть можно, они и решили не участвовать с нами. Все равно бы рассказали бабке своей, они всегда докладывают.
- Ну и ладно. Сами справимся. Гляди, что у меня есть! – Катька продемонстрировала кривую свечку и солянку.
- А солянка зачем? – Удивился я
- Это не солянка, - обиделась Катька. – Вернее, солянка, но с похорон. В нее свечку ставили, в соль, когда бабу Нину хоронили. Я у бабки в кладовке нашла. Похоронная свечка нам пригодится, точно тебе говорю.
Танюха сидела колобком и флегматично ковыряла огромной иглой яблоко – тыц, тыц, тыц… Это, видимо, и была та самая цыганская иголка.
Чуть не рассчитала – и игла вспорола кожу на пальце.
- Ай! – Танюха сунула пострадавший палец в рот и отложила иглу.
Катька сурово на нее посмотрела.
- Ты осторожно с  цыганскими иглами. Цыгане туда свое Слово вкладывают, и продают их потом по рынкам. Они так всех, кто цыган не любит, со свету сживают. Обычная большая иголка, хоть десять лет ею шьешь, а если уколешь палец до крови и проклянешь цыган за иглу – то Слово в тебя переходит. Скоро все люди, которые цыган проклинают, вымрут на Земле, - Катька задумчиво почесала голову и добавила, - А вообще, надо сказать на иглу тогда «Чур от меня, чур от меня» - и слово не сработает, а к цыганам вернется, понятно?
Танюха закивала и послушно забормотала.
- Так что дальше делать, Кать? Вот жабы, игла есть, и? – Я не мог больше сидеть напряженном ожидании.
Катька достала смятую бумажку, развернула и аккуратно положила перед нами. В бумажке было три окурка.
- Больше не нашла, - доложила Катька. – Этих хватит тоже.
Потом она на минуту задумалась, как будто забыла план действий. Или еще не придумала.
- Ага, нитки сюда клади, иглу держи пока. Нож! Давайте нож. Хвост, пакет с жабами держи крепко, если разбегутся – нам хана. Спички есть?
Спичек не нашлось, поэтому свечку Катька просто воткнула в центре нашего сопящего кружка. Я протянул нож, припрятанный обычно под сеном. Нож притащил я – старый, добротный, он приятно лежал в руке, как влитой, а еще он не интересовал бабку и валялся за кухонькой, сдирать старую замазку с окон.
Я протянул Катьке нож.
- Кать, а бумажки со Словами ты обещала, - робко вмешалась Танюха.
- Сейчас, сейчас. Вот, только вслух не читайте. Нельзя. Я буду говорить, а вы вместе повторяете. Я скажу, что делать, - Катька засуетилась, подумала еще секунду и разложила в центре бумажку, в которую было завернуто все ее магическое добро. Расправила ее ладошкой, в центр подвинула окурки и поставила солянку. Свечку положила рядом.
- Хвост, доставай жабу. Нож держи, зачем ты его убираешь? Танюха, иглу!
Я незаметно затрясся. Мне стало понятно, что несчастных глупых жаб надо будет прикончить именно этим ножом – меня расстроил больше факт осквернения ножа, чем гибель земноводных. Но мысль свою я озвучивать не стал, чтобы обойтись без Катькиных насмешек.
А Катька одела уже серьезное и решительное лицо, и замогильным голосом вцепилась в самое нутро:
- Как кровь человека носит и держит, так и слово мое пусть живет! – и ткнула себя иглой в палец.
Кровь капать не желала, едва только показалась, но настырная Катька закусила губу и придавила палец, выжимая непослушную каплю в солянку.
- Повторяйте, и палец тоже колите!
Я механически повторил все за Катькой, протянул иглу Танюхе. Танюха мелко тряслась и часто хлопала глазами, но послушно выполнила норму юного волшебника. Повернулась дальше, протягивая иглу Бэбэ, и замерла. Повисла тишина.
Мы не учли, что Бэбэ выпадает из нашей схемы. Я вопросительно уставился на Катьку – давай, придумывай что-то!
- Ко-ли! – придумала Катька, показав Бэбэ на иглу, и подставила солянку.  А сама повторила свое заунывное и непонятное заклинание.
- А теперь жабы! Хвост! Бей жабу об землю, и режь, чтоб кровь показалась. И в солянку ее!
Шлеп! Трепыхающаяся жаба поутихла, но от укола тупого ножа снова задергалась.
- Дай сюда, - шикнула Катька, отобрала нож и истошно воткнула его в жабу. Жаба дернулась и угомонилась, помахивая лапкой. Катька накапала с жабы кровь в солянку и скомандовала, - Следующую!
После пятой жабы Катька опять зашуршала бумажками, и затянула:
- Как жаба эта не живет больше, так и вам не жить, как жаба не квакает, так и вам не говорить, как жаба лежит, так и вам не ходить!
- Как жаба эта не живет больше, так и вам не жить, как жаба не квакает, так и вам не говорить, как жаба лежит, так и вам не ходить! – нестройным тихим хором повторили мы жуткое заклинание.
Катька с устрашающим лицом аккуратно вытряхнула в солянку три окурка из бумажки, помещала все это ножом и что-то еще забормотала. Бэбэ гудел, как транформаторная будка – его это заинтересовало.
Закончив, Катька велела мне связать черной ниткой лапы. Я напутал на жабьи лапы беспорядочный комок ниток и глянул на Катьку – дальше чего?
Катька только раскрыла рот, как бабахнуло. Бабахнуло так, что мы подпрыгнули. Катька и Танюха завизжали, а Бэбэ и вовсе взвыл. Уши заложило, повисла ватная тишина. Тишину разорвала Катька:
- Это гром, народ. Дождь ща ливанет, чуете? – и нарочито невозмутимо, но в некоторой спешке стала собирать всю потустороннюю атрибутику в бумажку, на которой она располагалась.
Солянка с кровью и окурками, в нее иголку кинула, горсть бумажек с подсказками сгребла туда же, поверх всего плюхнула вязанку безжизненных жаб. Подумала, и положила сверху нож. Я вздохнул огорченно – жаль было нож.
Катька свернула наше злодейство в бумагу и озвучила:
- А это закопать надо.
Я рванулся из халабуды к речке – меня разбирала жуть, и огляделся – мягкую глину копать было не сложно. За пару минут образовалась приличная ямка.
В небе вспухли тучи – собирался доджь.
- Давай, - крикнул я Катьке, - Тащи сюда, я яму выкопал.
Сверток сунули в ямку и закидали глиной. Для надежности я примял торчащую кучку ногой.
И тут снова бахнуло. Бэбэ присел, брызнули тяжеленные капли дождя. А Танюха обреченно заметила:
- Это из-за жаб дождь. Нельзя жаб убивать – дождь пойдет…

 
 
 
 

Страница сгенерирована за   0,058  секунд