Псевдоним:

Пароль:

 
на главную страницу
 
 
 
 
 




No news is good news :)
 
 
Словари русского языка

www.gramota.ru
 
 
Наши друзья
 
грамота.ру
POSIX.ru -
За свободный POSIX'ивизм
 
Сайт КАТОГИ :)
 
литературный блог
 
 
 
 
 
 
сервис по мониторингу, проверке, анализу работоспособности и доступности сайта
 
 
 
 
 
Телепортация
к началу страницы
 
 

Александр Трофимов

 
 
 
Есть ли оно, это будущее?..
 
 
 
  Грин стоял перед распахнутой криогенной кабиной и смотрел на бежевую обшивку из искусственной костной ткани, на подбадривающие огоньки датчиков, на еле заметные форсунки за несколько секунд заполняющие кабину раствором. Хотя, даже этих секунд он не заметит – его погрузит в сон гораздо раньше. Почему-то ему казалось, что это будет банальный электрошок.
Он закрыл кабину и повернулся ко второй такой же, стоявшей настолько близко, насколько позволили инженеры – в полуметре от кабины Грина. Эдна настаивала, чтобы кабины соприкасались боковыми иллюминаторами, но инженеры все же вразумили ее, долго выкрикивая что-то о пересекающихся полях и мерах безопасности. Они говорили с акцентом и не совсем точно подбирали термины. Как показалось Грину. Эдна согласилась с условием, что кабины развернут «лицом» друг к другу – ей хотелось, чтобы они увидели друг друга в первую же секунду своего будущего.
Грин неуверенно улыбнулся и провел рукой по стеклу кабины, хотя оно еще не успело запотеть. «Я глажу Эдну. Ее шею и короткие волосы, напоминавшие мягкого дикобраза. Ее пылающие от собственных слов щеки…и вечно замерзавшие пальцы, это они после Бергина, той ночи в лесу…» Он посмотрел на нее сквозь толстое, но удивительно прозрачное стекло и голубой раствор криогена, чуть искажавший черты лица. Пальцы Грина продолжали гладить стекло. «Я глажу тебе по щеке, Эдна. Ты всегда фыркала и смеялась, когда я делал это слишком долго. Теперь ты молчишь, а твоя щека больше не жжет мне пальцы. Это потому что наше будущее наступит не через двести сорок три года, оно уже наступило. Прости»
Он отвернулся и пошел на кухню. Там стояла неубранная посуда – они последний раз пили чай вдвоем. Пили чай и болтали о всяких пустяках. Может и стоило правильно заварить самый лучший чай, загодя выбрать достойную тему для обсуждения и побеседовать о чем-то возвышенном… Грин на секунду представил это себе и усмехнулся. Нет, именно так и нужно – болтать о пустяках. Так и нужно.
Мы представляли, как мы проснемся через двести сорок три года и увидим друг друга, а потом, пока кабины будут возвращать жизнь нашим телам, будем смотреть друг на друга и улыбаться. Потом мы выберемся из камер и подойдем к окну – увидеть: какое оно, наше будущее. Мы закутаемся в один плед – они же предупреждали, что нам постоянно будет холодно поначалу – и будем смотреть в окно. Мы ни черта не увидим, ведь будет ночь, два часа, как мы хотели, мы увидим только свои отражения в стекле, но нам этого хватит, чтобы понять, что будущее наступило и оно прекрасно, потому что это и впрямь наше будущее.
Грин оглянулся. Он никак не мог запомнить, в каком из шкафчиков стоит чай. В этом доме они прожили два дня, чтобы хоть немного привыкнуть к нему и к той мысли, что они навсегда покидают двадцать первый век. Это был одноэтажный коттедж с парой комнат, только самое необходимое – спальня и гостиная, где и стояли кабины. Дом стоял в «вечной зоне», построенный специально для «криотуристов». Грин отдал бешенные деньги за две сотни с лишним лет вперед. Но зато ты уверен, что проснешься, а не провалишься под землю или не исчезнешь в ядерном взрыве. Этот район был защищен лучше, чем резиденция ООН.
Не смотря на это Эдна добилась того, чтобы ко всему прочему над их крышей был начертан знак Рериха. Неизвестно для кого – над этой зоной не летают самолеты, неизвестно как – в доме не было ничего, что можно было бы назвать «бесценным культурным наследием», но когда Грин спросил, она только улыбнулась. «Это для нас самих. Чтобы мы помнили, что наша любовь бесценна». Он тогда улыбнулся и сказал: «Разве мы можем это забыть?».
Грин сел на пластиковый стул, нагретый полуденным солнцем и допил остатки остывшего чая. Потом потянулся за чашкой Эдны и, до боли зажмурив глаза, выпил и его. Осторожными, маленькими глоточками. Теперь он понимал, как она угадала, начертив на крыше эти три красных кружка, сведенных вместе, как пальцы при крестном знамении. Угадала, да… Ведь теперь это и впрямь музей. Для Грина это музей. И все вещи здесь – то, чего касались ее пальцы, то, на что падал ее взгляд и чему она улыбалась – все это бесценно для него, и он не позволит кому-то разрушить это. Грин вздрогнул.
Ему вдруг до жути захотелось замерзнуть, так, чтобы пробрало до костей. Чтобы пошел ледяной дождь и ветер трепал мокрую одежду, словно раздавая пощечины. Он даже дернулся все же залезть в кабину и провести в ней хотя бы сутки. Понять Эдну, снова почувствовать что-то общее. Теперь холод это единственное, что они могут почувствовать вместе. Он стиснул зубы и долго боролся с порывом вытащить ее оттуда. Прямо сейчас – прекратить анабиоз, разбудить ее, вытащить, сжать в объятиях и говорить, о чем угодно, лишь бы видеть ее живые глаза, теплые, улыбающиеся. Захотелось всего сразу, то чего хотелось все это время, но как то лениво, так что ни разу не доходили руки – танцевать, мокнуть под августовским теплым дождем и слушать музыку и смотреть любимые фильмы и молчать, глядя на огонь, а потом сразу – на сочное горное небо, на котором медленно проклевываются звезды. Он допил последний глоток и поставил кружку на стол. Так, словно она весила тонну. Потом он взял лист бумаги, спрятанный между телефонным справочником и бульварным романом, и достал карандаш. Ему казалось, если написать все это карандашом, Эдна не так расстроится, чернила могут убить ее, они выглядят такими безапелляционными…
Грин нервно покрутил карандаш в руках и все же написал «Дорогая Эдна»… Потом он долго стирал это дурацкое сухое обращение неудобным ластиком и сдувал липкую рыжую пыль. Он понял, что не может. Все эти слова, такие единственно возможные, такие правильные и отточенные – все они вертелись в его голове уже два месяца. Ровно до этого дня. Теперь они выглядели чушью, письмом мертвеца. «Это потому что будущее уже наступило» - подумал Грин. Он встал и начал наугад распахивать все шкафчики, прикрывая дверцы с оттяжкой, бесшумно, будто боялся кого-то разбудить. В третьем шкафчике он нашел бутылку вермута. Стаканы искать не стал – глотнул из горлышка. Вкуса он не почувствовал, хотя изо всех сил пытался насладиться или, наоборот, скривиться от отвращения. Ему чертовски хотелось хоть что-то почувствовать.
В конце концов, он снова взял карандаш. Грин понимал, что если он не напишет этого сейчас, это будет нечестно, это уже будет совсем другой Грин для всё той же Эдны.
«Милая, прости меня, но меня уже нет. Я не лег в анабиоз в тот день. Я не собирался идти туда с тобой с самого начала. Извини, что не сказал этого. Эдмонд, который врач, не Фирес, он сказал мне, что ту болезнь, которую у тебя нашли, в общем, она смертельна. Они знают примерно, где искать то, что могло бы помочь… Они, я имею в виду, ученые… Но они не могут добиться гранта на исследование… Знаешь, он сказал мне такую фразу – дай человечеству наиграться в игрушки и оно займется настоящей наукой. Это он к тому, что наука сейчас занимается лишь комфортом, развлечениями, и основные разработки… Извини, в общем я выбрал этот срок – 243 года, по нашим расчетам этого хватит. Ты будешь жить, Эдна. Это главное. И никогда не жалей, что меня нет рядом – ты права, самое ценное, что у нас есть, это наше будущее и за него еще нужно бороться. Я должен остаться здесь и сделать все, чтобы оно было прекрасным. Я попробую добиться гранта, я сделаю все, чтобы все твои мечты сбылись. И я попрошу только об одной вещи – верь, что я рядом, как я буду верить, что ты будешь со мной все это время. Наша любовь выживет, пусть даже время растащило ее по разным эпохам. Верь мне. Твой Грин».
Он перечитал записку несколько раз и долго хмурился, подводя кривые буквы. Романтическая чушь, вот что это – подумал он. Это то, что она бы подумала в первый момент, увидев пустую камеру – что я остался сражаться за нашу любовь… Романтическая чушь…
Грин взял записку и вернулся в гостиную. Стараясь не смотреть на Эдну, он прикрепил бумагу на дверцу своей кабины и долго вглядывался в строчки, не различая букв. На секунду он испугался, что за такой срок бумага истлеет и рассыплется, едва Эдна коснется ее. А впрочем, какая разница – ведь это действительно ее мысли. Она додумает все сама.
Грин достал сигареты и вернулся на кухню – даже сейчас он старался не курить при ней. Смешно. Несколько минут он стоял без единой мысли, провалившись в какое-то странное оцепенение, словно огромная тяжесть упала с плеч. На душу – подумал он. Почему он так и не смог залезть в эту чертову кабину? Да, он действительно собирается бороться. Выбивать грант, выводить Эдмонда на людей, которые и впрямь что-то решают и тратить, тратить, тратить… А потом зарабатывать и снова тратить. Пока эти чертовы исследования не запустят. Но в этом ли дело? Может, он просто струсил? Ведь он так часто задумывался – что он будет делать через двести пятьдесят лет, когда узкая специальность, в которой сегодня он один из десяти лучших и один из тридцати вообще понимающих хоть что-то, исчезнет. А она исчезнет, потому что просто неперспективна, это промежуточная стадия, перевалочный пункт, чтобы хилая отрасль науки дотянула до следующего витка развития, перетерпела. Потом все проекты свернут – это всем известно, тупиковые ветви вымирают. И никто не будет возиться с его трубовыми компьютерами, когда наконец-то разберутся с биокристаллами или найдут еще что-то. Через четверть тысячелетия никто даже не сможет вспомнить название его отрасли, они не смогут выговорить его имя, не то, чтобы найти его в учебниках. А больше он ничего не умеет. И развиваться ему некуда – все его знания, за исключением самых поверхностных, невозможно переложить на иные отрасли… Но Эдне этого не понять, ей не объяснишь, что счастье более возможно без него, с воспоминаниями о нем. Героическом и благородном, спасшим ей жизнь, чем с ним – бесполезным, никчемным, потерянном в незнакомом мире. Он отхлебнул еще вермута, но так и не почувствовал вкуса. «Черт подери все это! Да есть ли вообще это будущее? Может, все это только частные предположения? Может, мир исчезнет уже завтра, и шагая туда, мы шагаем в черную дыру?..»
Грин прислонился лбом к холодильнику и почувствовал долгожданную прохладу. Ему хотелось закутаться в нее целиком.
«Чушь! Какая чушь! Неужели я бы отправил туда Эдну, если бы не верил, в то, что она сможет проснуться?». Он бросил окурок в чашку и тот зашипел. Грин медленно вернулся в гостиную и заставил себя подойти к кабине Эдны – посмотреть в ее вечно смущенные глаза. «Может, я просто разлюбил ее? Да, может, я просто боюсь этой красоты и этой невинности. С ней я чувствую себя никчемным, грязным с головы до ног… Эдаким продавшимся за пятак уродцем… И поэтому я избавился от нее. И избавил этот век, где все каждый день продаются за пятаки, все чертово человечество, которое еще не наигралось в хитрые игрушки. Чтобы нам, мне и этому проклятому времени не нужно было сжиматься от стыда под взглядом этих глаз».
Перед тем как звонок телефона достучался до его сознания, он успел подумать «Именно за это распяли Христа. Именно за это. Чтобы он не видел, чтобы больше не смотрел на них этими глазами, на все их уродские радости…»

- Алло.
- …
- Алло. Говорите.
- Да. Это Дарел Грин?
- Да.
- Это компания «КриоРай». Контрольный звонок. Кстати, он идет за ваш счет. Почему вы еще не в кабине? Возникли проблемы?
- Нет.
- Может, вам нужна помощь? Мы можем вызвать психолога. Мы помогаем людям преодолеть страх перед заморозкой. Возможно, это невыявленная клаустрофобия или…
- Не нужно.
- Это сознательное желание? Вы отказываетесь?
- Нет. Моя жена… Она уже спит.
- А… Понимаю.
- Ни черта вы не понимаете.
- Простите?
- Ничего.
- Вашу камеру отключать? Предупреждаю – мы сможем вернуть только половину суммы за услуги вашей кабины, многое уже…
- Не нужно.
- Но сумма составит…
- Не отключайте! Возможно… Возможно, я передумаю.

Грин выключил трубку, но ему все казалось, что этого мало, хотелось раздавить ее, раскрошить в мелкую пыль. Пластик затрещал. Грин отшвырнул трубку и подошел к окну, мельком коснувшись кабины Эдны. За стеклом стояли рядком точно такие же коттеджи, в которых уже спали или скоро заснут люди, которым тоже хотелось увидеть человечество, наигравшееся в свои игрушки. Может, будущее это всего лишь частные предположения, но есть те, кто их разделяет – эти предположения. Есть люди, которые верят, что они проснуться. Верят в себя, черт подери и в то, что когда-нибудь, они смогут не чураться собственного маленького Иисуса, прячась за тем, что она думает о них в меру своей наивности.
Вот так они собирались стоять у этого окна в два часа ночи двести сорок три года спустя и смотреть на свои отражения в стекле. И на миг Грину показалось, что он видит эту картину – и он, Дарел Грин, стоит рядом с ней и улыбается и тот Дарел Грин не боится, он смотрит на отражения ее глаз в стекле, а потом разворачивает и целует… Яркая картина, которую он видел всего секунду. И единственное, что пришло ему в голову - что он хочет ее удержать, эту секунду, заставить ее замереть, не упустить это ощущение. Он расслаблено засмеялся и бросился к своей кабине. Мельком, но со всей нежностью, коснувшись стекла, за которым она улыбалась будущему.
 
 
 
 
Отзывы на это произведение:
Аltеrbоу
 
10-09-2006
18:23
 
Кррруто:) красиво, тепло, мягко:) эх любовь, любовь...:)
 
 

Страница сгенерирована за   0,016  секунд