Псевдоним:

Пароль:

 
на главную страницу
 
 
 
 
 




No news is good news :)
 
 
Словари русского языка

www.gramota.ru
 
 
Наши друзья
 
грамота.ру
POSIX.ru -
За свободный POSIX'ивизм
 
Сайт КАТОГИ :)
 
литературный блог
 
 
 
 
 
 
сервис по мониторингу, проверке, анализу работоспособности и доступности сайта
 
 
 
 
 
Телепортация
к началу страницы
 
 

Александр Трофимов

 
 
 
Зал полон, занавес закрыт
 
 
 
  1:
Зал полон, занавес закрыт, красивый занавес, тяжелый, красный, истошный визг звонка, наверное, третьего – ведь зал уж полон, стихает болтовня и обсужденья шляпок, мешающих обзору маленькой, уютной сцены, разрубленной прожекторным лучом. Вступает музыка и замолкает снова. Секундная заминка, потраченная нами на осмотр. Ах да, мы в театре. Да, скорее всего. Ну что ж, в конце концов, не так уж плохо. Однако – все внимание на сцену. Из чащи занавеса, джунглей проводов там появляется толстяк во фраке, искусным жестом пряча грязные штиблеты за будочкой суфлера. Что ж, осмелюсь наугад – конферансье. Хотя давайте соблюдать лаконский главный принцип и делать выводы с решительным лицом. Конферансье, клянусь и жизнь отдам смеясь за правильность догадки. Хотя, какая жизнь, очнулся в театре, не успел в буфет, ни имени ни званья по личности своей определить не смею, в отличье от чужих… Довольно малодушья – он конферансье и это главное… Наверное. Хватит болтовни, дадим же слово толстяку во фраке. Тем более, что он действительно с минуту что-то мямлит.
2:
Ах, господа и дамы, дамам ах отдельно, я вас приветствую в сией обители трагедии и фарса, в избушке муз, близ бездны суеты и скорби, под сводами часовни просветленья, в общем, здесь. Я вышел вас просить… я это точно помню… Просить – и это несомненно, факт, презренный факт пред грозными очами вдохновения и сказки бессилен, падает почтенно ниц, я был тому свидетель и, надеюсь… Я вас о чем-то должен попросить… Вы знаете, я многое прошу, верней прошу о малом часто. Я попросил суфлера освободить тайком от гнета грязи мои несчастные штиблеты, потом я попросил помягче сделать свет, не помню, черт, забыл, простите. Хотя…  хотя, я просто вас прошу. Не умоляю, но прошу, как может только попросить конферансье почтеннейшую публику спектакля. Проклятая гордыня, прочь, я буду умолять, хотите на колени встану и разобью свой лоб в мольбах… о чем? Не так уж важно, согласитесь…
1:
А я? Вы не забыли про меня, за скорбными речами этого, во фраке? А я ведь тоже здесь стою и истекаю чувством на тусклый и нечищенный ковер. Я тоже человек, хотя не помню кто я и умолять, просить и биться лбом могу не хуже, даже фору дать я в силах, думаю… Подумаю об этом позже, вам наверное скучно, давайте же осмотримся еще раз. На сцене толстый фрак все продолжает отбивать поклоны, вымаливая что-то, скрытое от взора под мраком склероза или искусного притворства толстяка. Вокруг, меж тем, все так же мило, вовсю отплясывают свечи от ненавязчивого сквозняка, над теменем поблескивает хрусталем, там затаился коршун люстры, в общем, рай в потемках, хотя немного ломит спину, да мерзко сводит пальцы на ногах. Вот черт, наш фрак отлип от пола и снова что-то силиться сказать.
2:
Прошу простить! Спасибо, боги, за смекалку. Простить прошу, великодушно, если в ваших силах. Я вспомнил, или разум помутился и тут же вспыхнул от отчаянной догадки. Но все одно: я вас прошу простить. Простить нечаянную паузу так отдалившую начало и кинувшую вас в пучину моих бессвязных но красноречивых слов. Причина ей – наш занавес заело. А может быть ушел, не приходил, похищен, умер тот самый, кто обязан был его поднять. Но не беда, мой голос все еще при мне, в чем я вас неустанно убеждаю, я приоткрою бархатные веки и вам перескажу все то, что там сейчас произойдет. О чую, грянет буря. Уже гремит, я слышу ее вой. О нет, сюда спешит актер и воет, как велико мое смятенье, воет он. Ах, это комик, спешит вас окунуть в купель всеочищающего смеха перед тем, как бросят вас в пучину слез и сопереживания герою, героине, их богоустрашающей любви, их смерти в пламенных объятиях друг друга, их похорон, поминок, долгих поминальных плачей – во все, что составляет жизнь в ее незамутненной сути. Но пока что – комик. Он смешон. Поверьте, ибо я все вижу и никогда вам об увиденном не врал. Он так смешон, что речь моя настырно хлещет сквозь улыбку. Ах, он стервец, потешил старика, и укатился колесом в кулису. Смахну слезу, надеюсь ваши ощущения сродни моим. Но шутки в сторону, затоптаны ботинком, грядет похлебка из страстей, узла судьбы и правды этой бренной жизни. Ах, вот же и она, отстройте уши и другие центры восприятья в унисон с сердечной мышцей и душой, стремящейся в больную точку Ахиллеса. Грядет спектакль. Грянул. Начался.
1:
А здесь, пожалуй, снова я вмешаюсь. Причина в том, что наш чудак презренно замолчал. Потом, спустя тягучие мгновенья отошел от щели в пресловутой бархатной преграде, смахнул слезу и сел на сцену, свесив ноги вниз. Штиблеты и доселе остаются в покрытом грязью состояньи. Хотя, я опущу детали – старец плачет. Сидит на сцене, болтает в воздухе штиблетами и плачет. Остановился, вытер красное лицо платком и попросил сидящих перед ним о сигарете. Сидящие привстали, протянули портсигары, поднесли огонь и снова сели. Короткое томление секунд и тишина вновь уступает место… кашлю… а затем и речи.
2:
Не смею предпринять попытки вам пересказать всю разыгравшуюся передо мною бурю. Не в силах человека описать подобную правдивость и накал. Прошу простить, в который раз прошу… Еще я малой просьбой смею разразиться: не жалейте. О, не жалейте никогда и ни о чем, особенно о том, что провели здесь вечер. Я вас прошу, ну вы прикиньте сами – здесь тепло, уютное мерцание свечи, объятия парчовых кресел, единство душ, слетевшихся сюда в одном порыве по зову муз и собственных сердец, мой тихий и приятный голос – наследие достойных предков и труда покорного слуги подмостков. И магия – вдохните это слова и вместе с ним мильон других, так рвущихся к поверхности воспоминаний. О, Магия – и в этом слове все – дышите глубже, это театр, здесь, да здесь, не смейте усомниться, и создавался этот бренный мир и все его герои. Нет времени и места, где, когда вам можно было б находиться с большей пользой для просветленного рассудка и раскаленного горнила сердца. Признайтесь, здесь, сейчас – ответ единственный, звучащий здраво. Вы согласны?
1:
Я согласен, но несказанно утомлен его бессвязными речами. Сползаю по стене. Милейшая опора! Шершавая, но в меру, теплотой сравнима только с объятьями отца, встречающего поутру вернувшегося с опасной службы сына. О, благородный приютивший камень, шкворчащий глоткой парового отопленья, поведай мне, насколько долго еще продлиться мое томленье в узнице проклятых славословий. О нет, не к месту помянул! Опять! Прислушаюсь, скорбя бессильным телом.
2:
Я здесь один. Вот вырвалось признанье. Что смотрите, вопрос ваш выжжен на челе пылающей кириллицей: «О чем он?» Я один. Вот вам ответ. А вот вам ворох смущенных и невнятных объяснений, оправданий и стенаний. Я здесь совсем один, во всем нелепом театре. Хотя, как может называться театром здание, имея зал и не имея сцены. О да, ужасна правда – сцены нет. За занавесом, которому сейчас, а так же и в любой другой вселенский миг не суждено открыться, скрывается стена. Обычная стена обычнейшего кирпича. Я приоткрою вам смущенный бархат, а также занавес сомнений в ваших головах. Смотрите все – стена. А это значит, никаких актеров, комиков, кулис, мерцанья рамп и пыльных декораций. Изящество и простота кирпичной кладки – излюбленное яство взоров йог. Эй, в зале… йоги есть. Молчанье… Если и пришли, давно уж выпали в нирвану от моих рассловий. И к черту… Моя рука устала, позвольте же я опущу обратно эту… тряпочку, хотя тут есть окно и тряпочка вполне достойна званья шторы… или занавески, что получше, и созвучней с прошлым именем. Ей поздно переучиваться. Старость. А что же до окна, то есть такое, чуть левее. Чувствуете, дует? Пожалуй я вам даже покажу, закину занавеску на гардину, чтоб не занимала руки. Вот так. Теперь я думаю, всем видно. Я не врал… по крайней мере полчаса. Теперь вы можете смотреть в окно и наслаждаться реализмом данной пьесы. Весь мир – театр, люди в нем актеры так себе, но все же. Шекспир был прав, писал неплохо, только все одно – скончался, есть версия, что даже не под именем Шекспир. Но он забвенью предан, а окно и мир за ним и люди – вот они – шуршат ногами, торопясь, соприкасаются глазами, влюбляются, целуются и вновь шуршат… Прекрасная картина. Однако же вернемся. Я один. За занавеской стенка. В прелестнейшей картине не хватает смысла. Что ж, плеснем.
1:
Уж лучше ты плеснул бы кофе. Я засыпаю, я сейчас засну, заснул и вижу сон, что мне не спиться от нытья ничтожества на сцене. Проклятые кошмары, где ты, явь? Ах, вот ты где. Со мной, в фальшивом театре, у стены, к которой мне мерещиться я приколочен взрывом откровений. Я морщусь от гвоздя, пронзившего ладонь. Еще один, еще.  Их ржавчина всосалась в кровь, я обездвижен, сломлен, умер. Им все равно, они летят на падаль. Я морщусь и терплю, терплю и морщусь. Кофе! Нет – слова.
2:
Я долго жил. Я долго жил один. Невольный жнец страдания, аскет, отброшенный от чана удовольствий и страстей. Я просыпался, улыбался утру, а утро улыбалось, но не мне, я тапочки искал смеясь, заплаканный я добредал до ванны. Я чистил зубы, замечая, что с годами трудов для щетки становилось меньше, меньше, потом расческа стала не нужна. Потом я зарывался в полотенце, шел на кухню. Пил чай без сахара, чай с сахаром и просто чай, последнее – прекрасно. Ну, в общем, наслаждался жизнью. Потом я шел читать. Перебирая веники сушеных изречений мертвецов дошел до мысли, что наш мир прекрасное и жуткое местечко и высказать сие есть тысяча сто сорок семь известных мне путей. Это количество историй, что я пока успел прочесть. На самом деле их гораздо больше, но не суть… Короче я разочаровался в жизни, а ей на это было наплевать. Потом шла нудная цепочка заключений, которая как хлебная тропа и привела меня сюда, в притворный театр, который вы и ощущаете вокруг. Вот так друзья. Смешно, не правда ли. Хотя – я буду честным. Скучно. Не более того.
1:
Глаголешь истину, подлец. Почаще бы и покороче, тебе бы не было цены. А так… Я бы сбежал давно, но вот… и это «но» мне не дает покоя. Я не привязан, дверь открыта… вон даже щель видна и трется боком сквознячок, вот только… Жалость. Жалость не пускает. И жалость не к тебе, губитель тишины. К себе, забывшему всю жизнь до этого момента и не способному сбежать, а только слушать этот бред и поддаваться самобичеванью. Ты знаешь, я, пожалуй, червь и все мы здесь, пожалуй черви. Чай сладкий или чай несладкий – вот самый смелый выбор. Встать в семь – вот дерзкий подвиг наш. Ждать у закрытой двери туалета – самый звездный миг терпенья, царапанье словечек на скамейке в миг коротанья жизни – честнейший всплеск познания о ней. Мы черви, ты наш царь. Вещай, о повелитель, я склоняю уши.
2:
Я сам себе позволил полагать, что я придя сюда и заманив почтеннейшую из всех публик пред вами извинюсь, что я и сделал, потом одерну занавеску и там, челом уткнувшись в прекрасную прохладу кирпича вам поведу рассказ о дивной пьесе. Нет, не вышло. Струсил. Слаб и нем, презренен, жалок сверх возможного вообще. Прошу простить. Еще раз и еще раз. Я годен видно лишь на эту позу на коленях, лбом в пыли и сердцем в пятки.
1:
Молчи, молчанием своим спасешь возможно хоть толику моего существованья. И тяги к таковому вообще. Я весь размазан как нагревшееся масло на окне по рубчатой подошве твоего штиблета. Ну прекрати же, царь, пока фальшивый театр не превратил в воняющее явью кладбищенское место падших душ. Остановись же, о презреннейший из всех презренных. Осекись. Я покидаю вас, прощайте братья-черви, прощай земля – мать трупов и червей, я выбираю превратиться в трупа. Прощайте небо, ветер, солнце, которым не умею улыбаться. Всем пока.
2:
Хотя какого черта. Я обещал себе, такие обещанья мной должны держаться в первую главу. От них зависит широта улыбки, что осветит мое лицо на смертном ложе. Я сдержу. Итак, представим: легкий звон бокалов, в нем залпы здравиц, пожеланий всех мастей. А сквозь бокал она еще прекрасней, на ней чуть траурное газовое платье, улыбка и венец… венец мечтаний жаждущих юнцов, тягучих, как надкусанная карамелька, взглядов, тяжелого и влажного дыханья, слепленного в звуки разговора тет-а-тет. Вы ставите бокал на стол и делаете первый шаг… Верней, второй, я сделал за вас первый, теперь давайте вы, вы сами. Ну же, что вы? Давайте посмелее, легкий звон бокалов… Продолжайте. Вы что, не знаете причин, которые могут вас подвигнуть на столь простой красивый жест – позвенеть бокалом, легко, игриво, чуть робеющим движеньем пальцев. Ведь сквозь бокал, Она еще прекрасней, или Он. Вам не сыскать причину полюбить? Достаточно одной. Одной черты, единственного красивейшего жеста и вот она – любовь. Ну? Я знаю ровно тысячу сто сорок семь причин любить, звенеть бокалом, идти в огонь и плакать в сумерках под выпадающие росы. Ну же. Ну! Венец мечтаний жаждущих юнцов, тягучих, как надкусанная карамелька, взглядов, тяжелого и влажного дыханья, слепленного во звуки разговора тет-а-тет… И снова легкий звон бокалов…
Вам мало?
Ха.
Пожалуй, я и впрямь затеял глупую забаву.
Жаль.
Хотя, все так неплохо получилось.
Я слышу легкий звон бокалов, я вижу силуэт Ее и чувствую…
И мне сего достаточно вполне.
 
 
 
 
Отзывы на это произведение:
Екатерина Исраилова
 
28-09-2006
16:06
 
Знаешь, Саш, не плохо. Не скажу, что понравилось...- есть места которые сильно провисают, на мой субъективный взгляд. Но задумка определенно понравилась.
Сопровождающие друг друга монологи двух лиц: конферансье – и зрителя в обозначенной тобою форме велибра. Кстати о верлибре. Ритмовка речи , действительно , явно слышится на протяжении всего текста, она чудно оформляет весь замысел. Это здорово  – усиливает впечатление фарсовости, театральности. НО!!! Тем выпуклее и заметнее сбои с этого самого ритма. Они явно уродуют текст. Знаю твою позицию – не править, но, по-моему, в данном случае это стоило бы того.

Теперь о самих монологах. Мне безусловно понравился монолог конферансье. В нем есть и речевые характеристики( Кстати у меня поему-то возникли отчетливые ассоциации с речами юродствующих героев Достоевского. :) Но , может, это только мне кажется. Достоевский меня часто беспокоит по поводу и без повода . Это у меня что-то маниакальное) и содержательность, и законченность ...Ну, в общем, все там есть ...

А вот к , условно назовем его, Зрителю все мои основные претензии.Его роль  так и осталась до конца мною не понятой. Сначала  он появляется как обыкновенный повествователь -резонер. Отсюда и авторское »Мы» в первом его эпизоде и чисто описательный характер речи. Но затем он занимает уже явно более активную позицию, видимо, претендуя на роль полновесного героя: «А я? Вы не забыли про меня, за скорбными речами этого, во фраке? А я ведь тоже здесь стою и истекаю чувством на тусклый и нечищенный ковер. Я тоже человек, хотя не помню кто я и умолять, просить и биться лбом могу не хуже, даже фору дать я в силах, думаю… Подумаю об этом позже, вам наверное скучно,...» - Ну от чего же? Вовсе не скучно, а скорее даже наоборот. Однако не дотягивает.Даешь на затравку обещание раскрытия внутренней трагедии и этого героя, а за тем показываешь кукиш? Да еще какой! - Что он просто от скуки пошел присоедниться к трупам? А с чего почему? Даже догадок маловато в голове рождается.
И на последнее – по моему, очень мало внутренних  философских, эмоциональных диалогических связок этих монологов. А ведь именно они, по моему скромному мнению, должны давать ощущение цельности полноправного текста, а не просто эпизода.

Ну, вот. Сказала основную часть того что думаю.

Александр Трофимов
 
28-09-2006
16:24
 
Спасибо! Но писался он больше в шутку-развлеченье, поэтому и нет серьезного подхода. Но над твоими словами подумаю - может и стоит ему кости вправить, раз он кому-то нравится может.
Спасибо за твои как всегда полновесные рецензии!
 
 

Страница сгенерирована за   0,018  секунд