Псевдоним:

Пароль:

 
на главную страницу
 
 
 
 
 




No news is good news :)
 
 
Словари русского языка

www.gramota.ru
 
 
Наши друзья
 
грамота.ру
POSIX.ru -
За свободный POSIX'ивизм
 
Сайт КАТОГИ :)
 
литературный блог
 
 
 
 
 
 
сервис по мониторингу, проверке, анализу работоспособности и доступности сайта
 
 
 
 
 
Телепортация
к началу страницы
 
 

Мераб Ломиа

 
 
 
Ночь
 
 
 
  Спалось плохо…
За окном дышал большой город. Хотя, это было не совсем так. За окном притаилось тёмное пространство, в котором угадывался большой город. Почему-то за, а точнее – далеко под окном был какой-то парк. Парк начинался огромным заснеженным полем, а за полем виднелся лес – который попал в черту города и превратился в парк.

Такие леса похожи на зверей в клетках. Зверей, в которых давно уже умер зверь. День и ночь они сидят в своих зоопарках, и с тупым равнодушием смотрят на напряжённо-безликие лица людей по ту сторону клеток. Людей, которых они так боялись на заре своей жизни, которых их так тщательно учила избегать или тигрица в Уссурийской тайге, или львица в бескрайних африканских саваннах, или волчица, устроившая себе мрачное логово в глухом, и оттого всеми забытом кавказском ущелье, насквозь продуваемом ветрами… Но люди оказались какими-то безличными, неясными, недумающими, и всё свелось в конце-концов к регулярному подкидыванию мёртвого мяса и бесцельному стоянию и смотрению по ту сторону загадочного железного леса-частокола, обвитого железными же лианами и неподвластному даже яростной силе смертельных бросков…

Лесу некуда было бросаться. Сначала у него железными машинами отгрызали края, и на них вырастали причудливые и огромные каменные изваяния, из мелких отверстий в которых по ночам странно струился неестественно жёлтый свет. Затем из этих и других изваяний люди начинали приходить в лес и прогрызать в нём тропинки, которые становились всё шире и превращались в узкие дороги, которые своей бестолковой сетью стягивали лес всё туже и туже. Затем эти же люди сходили с дорог и начинали снова прокладывать всё новые и новые сетки тропинок. И лес скоро превращался в парк – спокойный, прилизанный, бездушный, однообразный. Парк, который внешне был даже красивее леса, но внутри был пустым и мёртвым. Это чувствуют и люди, и поэтому всё больше в таких парках происходит убийств, и всё больше искалеченных человеческих отбросов бродит по ночам в его сетях, наполненных смутной тревогой и ненавистью к себе подобным – людям и растениям…

Не спалось почему-то…
Было тихо. Ни звука не доносилось из-за окон: звукоизоляция в отеле была почти абсолютной. Лишь тихое хриплое тиканье электронных часов, слишком упорядоченное и назойливо однообразное, чтобы быть похожим на что-либо. И – мириады снежинок за окном, медленно пролетавших мимо окна к далёкой белой земле перед запорошенным парком. И где-то сбоку – и впереди, за кромкой бездушного леса - огни города, который, казалось, не умел спать, и свою хроническую бессонницу и не признавал вовсе за что-то ненормальное: по улицам носились разноцветные машины, и люди то и дело входили и выходили из огромных коробок, странно называемых домами. И внутри этих коробок люди были стянуты в таких же сетях, какими были стянуты парки в городской черте – только сети людей – людей ли? - и для людей были гораздо более крепкими - и болезненными до бесчувствия – и незримыми притом…

Спалось - плохо…
Казалось, из затянутого снежной пеленой вечно неспящего неуклюжего города поднималось глухое тоскливое чувство, редко перемежаемое неясными городскими звуками, которые неожиданно проникали сквозь идеальную звукоизоляцию и чуть-чуть успокаивали смятение беспокойной бессонницы. Но – беспокойная и непонятная тоска всё равно оставалась…
Наконец, ему удалось заснуть – и через час сразу же проснуться. Проснуться – и убедиться: ничего не изменилось. Та же глухая тишина вокруг, тот же стянутый невидимыми сетями огромный город, в котором он был затерян. Но – он уже помнил нечто, чего не было до сих пор.

Сон.
Далеко отсюда.
Ночь.
Белое поле с огромными раскидистыми деревьями, корявыми и высокими.
Снег, падающий огромными хлопьями величиной с кулак.
Лес на склонах холмов вокруг.
Невысокие горы за холмами, закрытые сине-серым туманом.
Деревушка на склоне.
Неяркий жёлтый свет в тёплых окнах.
Низкое белое небо – непривычно белое в ночи.
И - снег… Идущий очень большими хлопьями белый снег – и одновременно чёрный…

Поле – знакомое с детства. На нём когда-то много тысяч лет назад стояло городище. Изредка плуг доставал из земли какие-то ржавые обломки и почерневшие кружочки, которые оказывались серебряными колхидками с гордыми профилями никому уже неведомых царей. Да время от времени дети приносили с косогора у речки, подмывавшей поляну, крохотные смарагдовые бусинки, обломки терракотовых статуэток или даже полустёртые тысячелетия назад в бесчисленных руках давным-давно сгинувших предков золотые монетки с профилем оскаленного льва, маленькие и тонкие, как лепестки цветков шиповника, и - жёлтые, как солнечные блики.

А снег всё шёл и шёл…

Не спалось.
Было тоскливо. Казалось, что-то звало его, звало тихо и настойчиво, и этот зов просачивался и сквозь окна из металлопластика, и сквозь стены, способные выдержать не очень близкую взрывную волну от террориста-самоубийцы, сидящего за рулём тяжело груженного грузового фургона: отель часто служил прибежищем каких-то тёмных бизнесменов, и, несмотря на несколько помпезный вид, был надёжно построен. Но нет ничего надёжного в больших городах, и созданы они из-за страха…

Он часто думал, что заставляло людей во всём мире сбиваться в огромные города, которые разрушали человека изнутри и превращали его в маленькое насекомое, неведомо как попавшее на мостовую, на которую то и дело опускаются подошвы страшных башмаков. Но страх этот – был ничтожен. Другой, более тёмный страх, страх невыносимо долгого одиночества перед смертью, заставлял людей искать забвения в больших городах – которые и не спят вовсе, и потому кажутся бессмертными, как огромный сфинкс с покорёженным лицом из Долины Фараонов в Египте. И у людей, живущих в таких городах, страх смерти исчезает среди бесчисленного и безликого сонма себе подобных, чтобы вновь беспощадно появиться перед смертью, которая всегда рядом, и тогда особенно остро понимаешь, как одиноки вместе все эти люди, сбившиеся в огромный мегаполис в поисках бессмысленного в своей тщетности забвения...

Ночь за окном. И даже включив радиоприёмник, он не успокоился. Музыка звучала неестественно, как барабан в похоронном оркестре. Даже светло-меланхоличный Стинг, передаваемый в этот поздний час, не смог развеять смутную тоску, и заглушить неясный зов, беззвучно доносившийся отовсюду…

Страх смерти был явственен. Всё чаще и чаще чувствовал он его в эту ночь – даже не страх, а просто какое-то неясное ощущение, тихое и непривычное, немного торжественное и очень тоскливое – тоскливое, как невозможная вечность в этом стремительно проносящемся мимо и вечно меняющемся призрачном мире – мире, слишком многим всё ещё наивно кажущемся устойчивым и незыблемым...

И казалось, он уже шёл не от города – а откуда-то издалека, очень издалека. Казалось, какие-то незримые знакомые руки изо всех сил цепляются за его душу, отрываются и снова цепляются, и суматошно тянут её неведомо куда, и снова отрываются, и за этими судорожными руками проступали неведомые лица – незнакомые, часто удивительно необычные - и всё-же неуловимо и смутно родные…

Он вспомнил своего деда, который жил на пригорке рядом с приснившимся полем, - деда, которому уже было далеко за девяносто, и которому не был ведом страх смерти. Каждую весну он спускался на поле из своего дома, построенного рядом с маленькой сторожевой крепостью, и засевал его фасолью и кукурузой. И когда он доставал мотыгой из-под земли колхидки или боевые бронзовые топорики, он шёл к археологам, которые жили неподалеку, или они сами время от времени наведывались к нему, и тогда им накрывали на стол в сторожевой башне, и за стаканом тёмного рубинового вина долго шла неторопливая беседа о древнем городище, о загадочных древних предках, тысячелетия назад живших в нём, о Боге, о строении Вселенной и о мире в душах людей, раньше более спокойном и упорядоченном, а теперь всё более испуганном, беспомощном и суматошном…

А ночь - продолжалась. Четвёртый час на исходе… Ещё немного – и всё кончится. Но в эти часы умрут многие – те, которым суждено умереть в эту бесконечную ночь – и об этом лучше всех знают врачи-реаниматологи, которые уже давно свыклись с этими страшными часами…

Всё ещё не спалось. Ему было не по себе – ему казалось, куда-то уходил из него  свет, и он сам стоял на самом краю пропасти – светлой по краям и тёмной до черноты в своей бесконечной глубине.
Казалось, меняется всё ещё кажущийся незыблемым мир – меняется в сторону пустоты, сияющей, торжественной, бесконечной, непостижимо красивой - и все равно непонятно страшной.
Он вспомнил слова, сказанные ему ещё в далёком детстве его старенькой прабабушкой, которая сама умерла вскоре после этого разговора тихим прозрачным осенним утром. Все мужчины в их семье, когда приходило время, умирали очень старыми – но умирали только зимой – и умирали в снег. Причём это был не лёгкий снежок, сам по себе редкий в его краях. Нет. Это был очень большой снег – в метр или полтора метра толщиной, белым саваном укрывающий Колхидскую низменность и холмы вокруг. И недоумённо замирала поражённая природа, и все звуки исчезали в столбах падающего снежного занавеса, и солнце пряталось за сине-серыми тучами, и с неба всё сыпались и сыпались огромные и нескончаемые грозовые снежинки с кулак толщиной – и всё рано ажурные. И тогда смерть – мягкой снежной поступью входила в их дом, и медленно и неслышно забирала распростёртого на постели старца…

Только один раз смерть забрала молодого – и это тоже было в снег. Правда, это случилось далеко, в Сочи, где брат его деда умер в госпитале от ран, полученных на немецком фронте в районе Новороссийска, но в ту ночь смерти над селением шёл нескончаемо долгий снег с огромными ажурными снежинками. Через две недели извещение в семью принёс старенький почтальон-украинец с длинными обвисшими усами, ещё в годы великого колхозного голода сбежавший со своей родины и нашедший себе пристанище здесь, в Колхиде, в предгорьях Западного Кавказа, где даже в глухом лесу невозможно было умереть с голоду, где каждый крестьянин ещё с незапамятных лет вторжений неверных последователей Махмуда имел свои тайные пастбища с козами и жилистыми горными коровами, - маленькими, но удивительно пугливыми и резвыми. Они плохо доились, но их было невозможно поймать врагам и даже подстрелить их было очень трудно… И у всех были маленькие потайные делянки в колючих болотистых лесах. Поэтому и не было убийственного голода среди этих людей, - несытых, но никогда не голодающих – они давно видели и не такое, и были приучены с оружием в руках или обычной житейской хитростью в голове и мудростью в сердце выживать среди жестоких врагов, сильных и безжалостных – но и самые жестокие враги исчезали – надо полагать, часто от черноты в своих душах  - сами по себе через годы или через десятки лет, а крестьяне – всё жили и жили на землях своих предков и даже привечали менее искушённых соседей и единоверцев – таких, например, как украинцы в годы великого голода 30-х годов…

Он помнил историю, как дед, измученный нескончаемой малярией, которая прошла у него только к старости, привёз тело брата – привёз вскоре после кончины. Он вёз его много дней и ночей в запаянном металлическом гробу – то на телеге через глухие каштановые и буковые леса, то в хлипком грузовике по разбитому тяжёлой техникой шоссе, то морем на каком-то переполненном судёнышке… Теперь брат деда покоился на семейном кладбище – рядом со сторожевой крепостью, и в праздник Великого Воскресения не надо было уходить далеко для поминовения души усопшего, которого окружали могилы с полустёртыми забытыми древними письменами – родных ли были могилы, не родных ли – теперь уже никто и не помнил…
Почему-то он вспомнил раннее детство, проведённое рядом с дедом, среди старых стен, покрытых снаружи светло-серыми лишайниками. Вспомнил старую крепость со всё ещё крепкими и очень толстыми стенами, в тени которых было прохладно даже в самые жаркие летние дни. Вспомнил и сами эти дни – когда воздух вокруг недвижим, и когда лишь жужжание пчёл нарушает знойное безмолвие на окрестных холмах. Но это светлое воспоминание промелькнуло мимо, и смутно-сумрачная  тоска, непередаваемая обычными словами,  вновь  заполнила его мысли…

…Огромный чужой город потихоньку затихал. Уже не так часто мелькали похожие на разноцветных жучков машины в ущельях бездонных улиц, уже всё меньше и меньше людей сновало по залитым ярким – и всё равно призрачным светом мостовым. Вознесённые ввысь громады железобетонных коробок светились уже не так ярко, и неискушённому наблюдателю могло показаться, что скоро всё вокруг наконец-то заснёт, как это и бывает во многих маленьких патриархальных городках, уже не одно столетие или даже тысячелетие безропотно доживающих свой век. Часы предрассветной ночной агонии были на исходе, и даже полные нездоровой, а зачастую – тёмной энергией суматошно-истеричные или напротив, вальяжные завсегдатаи и случайные посетители ночных клубов и модных ресторанов становились немножко менее шумными и развязными. Многие уже спали после судорог случайных любовных связей, а любившие выпить в одиночестве давно уже склонились в забытьи над своими столами или столиками…

Уже был шестой час. Всё более пустой - и одновременной всё более пронзительной становилась ночь вокруг…

И вдруг - всё остановилось. Страх – ушёл. Лишь пустота и молчание были вокруг – усталая и тщетная пустота, глухое и тёмное молчание. Невидимых мучительных рук уже не было рядом, и неясный зов, которого не было, уже не проникал сквозь зыбкую пелену безразличного снега за окном…

Он лёг - и заснул. Снов не было. Проснулся он поздно, и - всё было как обычно. За окном деловито шумел город, покрытый свежевыпавшим снегом. По большой заснеженной поляне перед огромным парком напротив отеля с визгом и радостными криками носилась детвора – её радость от выпавшего накануне снега ощущалась даже здесь, высоко над землёй. Ничего не напоминало вокруг о бессонной ночи и страшном ночном зове…

…В полдень по телефону ему сообщили о кончине деда.

Старик умер этой ночью.

 
 
 
 
Отзывы на это произведение:
Сашка
 
02-04-2006
01:56
 
  Огромное спасибо Вам за вот уже второй блестящий рассказ! Жаль, что я не читал ничего Вашего раньше. Надеюсь, что еще будут такие возможности.
 Если позволите замечание - смысл последней фразы я понял только с третьего или четвертого захода. В предпоследней "ему" относится к герою, и так же воспринимается следующее "он".
 Всего самого доброго Вам!
Мераб Ломиа
 
03-04-2006
02:17
 
Спасибо за лестную оценку!
Я заменил местоимение. Подумаю ещё над последней фразой. Часто это - самое трудное.
 
Анастасия Галицкая
 
02-04-2006
03:11
 
Мераб, здравствуйте!

Позвольте не в обиду, а только из желания оказать помощь, зная как тяжело автору найти в собственном тексте огрехи, показать вам то, что увидела сама...
_________________

"За окном был большой город. Хотя, это было не совсем так. За окном было тёмное пространство, в котором угадывался большой город. Почему-то за, а точнее – далеко под окном был какой-то парк."

Был, было, было, был... ((( Сразу кинулось в глаза...
___________

"Снег, падающий огромными хлопьями величиной с кулак."
И в этом же абзаце:
"Идущий огромными хлопьями белый снег..."
___________

"...как вместе одиноки все эти люди..."
Тут что-то пропущено... "Вместе и одиноки"? Не знаю, но в этой фразе точно что-то не так... Может быть, "одиноки вместе"?
_____________

"...и жилистыми горными коровами, - маленькими, НО удивительно пугливыми и резвыми."
Мне кажется, тут нет никакого противопоставления... Наоброт - именно маленькие коровы и должны как раз быть и пугливыми и резвыми...
_____________

"Они плохо доились, но их было невозможно поймать врагам и даже подстрелить их было очень трудно… И у всех были маленькие потайные делянки в колючих болотистых лесах. Поэтому и не было убийственного голода среди этих людей, - несытых, но никогда не голодающих – они давно видели и не такое, и были приучены с оружием в руках..."
И опять  - на маленьком отрезке текста столько раз глагол "быть"... Пять раз. :((
_____________

"...теперь уже никто и не помнил…
Почему-то он вспомнил раннее детство..."
А тут - очень близко "помнил" и "вспомнил". А вот в новом абзаце повторение глагола "вспомнил" много раз очень даже оправдано!
_____________

Прекрасный рассказ. Удивительно проникновенный, наполненный душой и ностальгией. И эта ночная тоска... так знакомо... когда что-то неведомое гложет и гложет,и предчувствия наполняют сердце и мешают дышать... И мысли о смерти - своей ли, чужой ли... И страх, перекатывающийся тяжёлым ядром где-то в животе...
Не со всеми умозаключениями героя согласна, но это не имеет значения. ОН думал именно так и это его думы, его мысли, его чувства. Главное, что написано очень хорошо и сопереживать герою начинаешь почти сразу.
Спасибо вам, Мераб!

С уважением,
Мераб Ломиа
 
03-04-2006
02:22
 
Спасибо за тёплые слова!
Обязательно постараюсь учесть Ваши замечания.
С уважением - Мераб.
 
Автор удалил свой аккаунт
09-05-2006
02:00
 
Вспомнилось, взгрустнулось.
Да еще ты давно не пишешь.
 
Автор удалил свой аккаунт
17-08-2006
23:13
 
Не знаю, но мне показалось, что состояние передано очень точно... психологический рассказ с печальным но светлым концом... мне так показалось...
Мераб Ломиа
 
13-10-2006
11:12
 
Спасибо. Самое трудное - подбирать слова под настроение. Далеко не всегда получается.
 
Автор удалил свой аккаунт
14-09-2007
03:47
 
Гамарджобат, батоно Мераб!
Привет, дорогой!
Я был в отъездах, да компьютер сломался - но вот вернулся в интернет, и не мог пройти мимо. "Ночь" - это одно из лучших произведений современной литературы, а я скуп на подобную похвалу. У меня и в САМИЗДАТе "Ночь" отмечена, и на ПРОЗе - рассказ, который меня потряс.
Мераб, дорогой, до связи!
Сергей
Мераб Ломиа
 
19-09-2007
00:15
 
Сергей, дорогой, рад Вас слышать!
Спасибо за Ваше мнение!
Как Ваша книга? Как продается? Часто читаю восторженные отзывы на нее и радуюсь, что я ее заметил и оценил в свое время.
Сергей, у меня на сайте появились страницы с фотографиями: www.asthma.ge/photos.htm . Заходите, буду рад, если понравится.
Удачи вам!
Мераб.
 
 

Страница сгенерирована за   0,027  секунд