Псевдоним:

Пароль:

 
на главную страницу
 
 
 
 
 




No news is good news :)
 
 
Словари русского языка

www.gramota.ru
 
 
Наши друзья
 
грамота.ру
POSIX.ru -
За свободный POSIX'ивизм
 
Сайт КАТОГИ :)
 
литературный блог
 
 
 
 
 
 
сервис по мониторингу, проверке, анализу работоспособности и доступности сайта
 
 
 
 
 
Телепортация
к началу страницы
 
 

Александр Трофимов

 
 
 
Sirota
 
 
 
  Эта книга не закончена. Не знаю сколько лет уйдет на то, чтобы она ожила такой, какой я хочу видеть ее. Вполне возможно, лет десять, двадцать, сорок - возможно я буду переписывать ее всю жизнь.
То, что я выкладываю - это пятый вариант этой книги. Предыдущие четыре были дописаны или почти дописаны и отправлены в утиль. Потому что с каждым разом мне не хватало умения отразить ту Сироту, которую я увидел. Этот вариант - немногим лучше.
Здесь нет сюжета, нет драйва, нет экшена. Здесь нет практически ничего кроме атмосферы и... самой Сироты.
Поэтому скажу сразу - текст не просто не готов, а даже близко не подошел к тому, чтобы считаться текстом, и я не претендую на то, что он вообще кому-то сможет понравиться. Но все же есть робкая надежда. что сквозь все эти нагромождения букв, не смотря на постоянно мешающего чтению автора, на бессвязные описания и бессюжетный поток сознания... все-таки можно увидеть ту девушку, которую однажды увидел я.

Надеюсь, она вам понравится...





=ПРЕДИСЛОВИЕ

Наверное, перед тем как начать стоит задать вам один вопрос:
-Вы когда-нибудь шли по осенним листьям?
Да, именно – осенние листья. В тот самый момент, когда часть их еще сверкает на деревьях под касаниями яркого осеннего солнца, часть – шуршит под вашими ногами. И вы идете по этой аллее или улице или тропинке в лесу, идете и пинаете разноцветные листья… Дурацкое занятие, если вдуматься, но что-то в этом есть – пинать листья. Думаю, вам это знакомо… Да, история совсем не об этом, но вот ощущение… Ощущение именно такое – как будто пинаешь опавшие листья, щурясь от яркого осеннего солнца. Чуть грустно и почему-то светло. Запах осеннего неба, неспешные шуршащие шаги и желание натянуть перчатки… Просто держите это в голове – все эти листья и запах свежести и неспешные, всплывающие ниоткуда мысли – так будет легче, я полагаю.
Мне уже, наверное, пора начинать. Предполагалось, что я начну с начала, но оно уже в прошлом. Кто же начинает с прошлого? Поэтому лучше будет рассказывать прямо отсюда…

**************************************

==ВСТУПЛЕНИЕ
Если вы выпрыгнете с самолета Эйр Франс, пролетающим на высоте две тысячи футов над городком Монтришар, у вас будет несколько вариантов.
Если с Атлантики придет соленый морской ветер, вы можете рухнуть на собор Святой Луизы. Если же ветра не будет, вы можете упасть на закусочную, засиженную студентами близлежащей академии, или на лачугу старика Пьера, который выходит из дома редко, только чтобы покормить лебедей у пруда, в который у вас тоже есть шанс попасть.
Так же вы имеете возможность угодить на самый настоящий птичий рынок, раскинувшийся на восточном холме. Говорят, некоторые животные там – из экспериментальных лабораторий и поэтому неизвестно чего от них ожидать. Вам это не грозит, потому что скорее всего, вы рухнете на здание нового торгового центра, построенного некоей миссис Джонсон, приехавшей прямиком из Южной Каролины, где у нее остались двое детей от разных браков. Говорят, людей в это здание тянет словно магнитом. Если даже это просто слухи, и вы пренебрежете посещением этого, сразу скажем, примечательного заведения, вы вполне можете долететь до городского кладбища, которое уже который год пытаются перенести из расползающегося города куда-нибудь ближе к деревеньке Немескье. Это, по крайней мере, сократит хлопоты похоронных служб, которые вы несомненно доставите этим достойным людям.
Но… Если вам повезет – вы проломите крышу старенького особняка леди Доусон, что на… Оттуда вам лучше всего будет видно все, что произойдет в этой непростой истории.

**************************************

===ПРОЛОГ
Особняк. Роскошный особняк Доусонов. Роскошный двухэтажный особняк покойной леди Доусон. Роскошный особняк покойной леди Доусон находился почти в центре города, один из первых построек, квартал аристократов. Бедные районы далеко, слуги ездят сюда на дешевых дребезжащих автобусах, велосипедах, тележках, повозках, просто пешком. Их дома стоят совсем близко друг другу. Так близко, что можно перекидываться яблоками, можно передавать пакеты с продуктами – эй, нужна морковь, мне много, да, давай, о’кей, сочтемся, подруга, о’кей – можно сидеть на подоконниках и соприкасаться носками туфель с сидящим напротив, конечно же, если у вас длинные ноги, есть туфли, время и желание сидеть на узком подоконнике и смотреть вниз на спешащую на работу бедноту.
Роскошный особняк покойной леди Доусон пустовал. Марлен ночевала в пристройке. Не смотря на то, что после смерти Леди Доусон (сердечный приступ, пятьдесят три года, мои соболезнования) по последней воле усопшей (в трезвом уме и твердой памяти я Элен Мария Доусон завещаю все свое имущество – зачеркнуто, зачеркнуто, зачеркнуто – моей дорогой подруге леди Марлен Оукбридж) этот дом был в полном распоряжении леди Марлен. Но она ночевала в пристройке. Возможно, просто по привычке.

Леди Элен Мария Доусон умерла вчера, пятнадцатого сентября, в результате обширного инфаркта. В момент оргазма. Грубо говоря, от оргазма. Об этом знает только Марлен.
Леди Марлен Оукбридж сидит в кресле у камина с полупустой бутылкой коньяка в левой руке. Правая массирует закрытые глаза. Сегодня, шестнадцатого сентября.
Телефон звонит постоянно, но она не берет трубку. Автоответчик ждет положенные пять гудков, затем произносит голосом покойной:
-Меня нет дома или я не могу подойти к телефону. Сообщите мне что-нибудь приятное после сигнала.
-Это Ребекка Номан, мои соболезнования, леди Марлен.
-Идите к черту…
-…после сигнала…
-Мои соболезнования, Марлен. Душечка моя, я надеюсь, вы испечете свои божественные «Матернель» к похоронам?..
-Идите к черту.

Марлен встает с кресла и выкидывает бутылку в камин, огонь вспыхивает, потом снова успокаивается. На девушке только белая футболка с Микки Маусом и пятнами коньяка, больше ничего. В голове – только эта фраза, больше ничего.
-К черту.
Босиком по полу, по которому так неприятно ходить босиком, обязательно посадишь занозу и еще там песок, появляющийся словно ниоткуда – сколько не выметай – липнет к ногам, словно идешь по пляжу, но никакого пляжа нет, нет моря, только шершавые доски – по ним к окну, выдыхает на стекло, хрипло:
-К чертям все это!
Марлен выводит на запотевшем стекле, на пейзаже из крохотного солнца, широкой ухоженной Лоуренс авеню, на ползущих утренних силуэтах – пальцем:
-К черту вас!
Часы, спешащие на две минуты, бьют половину одиннадцатого.
Бом.

Тут, наверное, стоит на секунду остановиться и уяснить пару вещей. Это важно. Во-первых – Марлен ненавидит ветер. На дух не переносит. И вовсе не из-за холода – она редко мерзнет – нет, дело в самом ветре. Когда у нее спрашивают, она обычно произносит одно слово:
-Бесконечность.
Это если есть настроение. Если нет, вы дождетесь только очередных чертыханий. И все же – бесконечность, тут есть связь. Если повезет, она продолжит:
-Как бы мы не стремились и как бы высоко не взлетали, нам не достигнуть неба. Человек не создан для бесконечности, он только зеркало, отражающее ее. Но мы можем достигнуть отражения бесконечности, и вряд ли кто-то осмелится сказать, что для этого подойдет любое зеркало. Небо можно отразить только океаном…
Так она говорит, Марлен, но ее редко кто слушает. У нее до нелепости наивный вид при этом, когда она рассказывает о бесконечности и океане. Думаю, вы понимаете.
-Но океан закрыт, задернут занавеской волн и пока не уляжется ветер, мы не увидим отражения бесконечности.
Поэтому она и ненавидит его – ветер. Глупое объяснение, глупая детская ненависть, но ей до сих пор нравится говорить об этом:
-Но если убить ветер, океан разгладится и отразит небо. И тогда мы сможем войти в него и омыть себя бесконечностью.
Вот такая история. Если уж честно – это не ее идея. Это старая легенда, одна из тех, что рассказывал отец перед сном. Она росла в каком-то диком крае, никакой цивилизации, собачий холод и океан – прямо от порога. Поэтому для них – вполне стоящая легенда. В общем, она запала ей в душу и с тех пор она старается не выходить из дома, когда дует сильный ветер, и плотно закрывать окна, чтобы не было сквозняков. Это нужно учитывать, слушая про следующие пять дней. Это во-первых.
А во-вторых, знайте – она вполне нормальная. Легкая агорафобия, что-то сродни аутентичности, но все в пределах допустимого. В смысле – стандартный набор современного человека. Просто у каждого из нас есть внутренние часы, и эти часы иногда бьют. Этакое время Ч. Из каждого – уверяю – из каждого человека в какой-то момент вылетает маленькая кукушка, которая творит нечто невообразимое. Это называют эмоциональным срывом, истерикой, стрессом, а на самом деле просто внутренние часы бьют очередной час и человек взрывается от этого звона. Но это неизбежно и довольно быстро проходит. Поэтому прошу – не волнуйтесь и не спешите с выводами. Это просто кукушка.
Ку-ку.

Она распахивает дверь в холл, проносится смерчем, сметая с туалетных столиков и полок флаконы, фотографии, расчески, письма, вазы с умершими цветами… Марлен, Марлен… Вычурные силуэты флаконов взрываются, коснувшись пола, словно слезоточивые гранаты, выплескивая едкий концентрат в спертый воздух.
Марлен… Слезы в подушку – не для нее. Сидеть и ждать, черствея и засыпая в мертвых голосах автоответчика – не для нее. Забывать и выметать тени из памяти, оттирать с пальцев воспоминания о кожи той девушки, баловаться равнодушием – не для нее. Устроить пожар из криков и разлитых в воздухе запахе духов – приторного, кошмарного, давящего… Для нее. Отмстить дому за пустоту, дню – за бессмысленность, ожиданию – за отчаяние… Для нее.
Марлен замирает, тянет носом воздух – ничего –сильнее – нет запаха, которого она ждет, о котором грезит, только затхлость, умытая фальшивой свежестью и чистотой… Нет запаха…
-Ди!
Нет запаха ванили. Нет карамельной девушки и ее нежных прикосновений … Марлен бросается к патефону, раскручивает ручку, бросает иглу на пластинку. Скрежет. Музыка. К телевизору, «вкл», цветное пятнышко расплывается по экрану, звук на полную…
-Ди!
Она хватает египетскую статуэтку с полки – как же много хлама, сплошной хлам – и запускает ей в цветной витраж. Звон...
Рэй Чарльз, трехчасовые новости – на всю громкость, но Марлен мерещится тишина.
-Где ты?
Она хватает статуэтки с полки над камином – тщательно собранная коллекция леди Доусон – и бьет ей стекла. Звон…
-Ди! Знаешь, я немного скучаю.
Ее голос глохнет в ядовитой взвеси. Пусть будет ветер, к черту! Иди сюда, трус…
Индра. Нефрит. Более двух тысяч лет... Летит в декоративный пруд слева от беседки. Звон... Всплеск… В зал врывается воздух, бьет свежестью по раскрасневшейся коже. Марлен отступает назад, тянется за следующей статуэткой.
-Просто знаешь, Ди, я думала, вы могли зайти ко мне.
Будда. Бронза инкрустированная сапфирами. Подделка. Звон… Ударяется об ограду, падает в кротовину.
-Как леди к леди. Мы могли бы выпить чаю за утренней газетой.
Ра. Гипс. Бесталанная копия. Попадает в раму и отлетает к книжной полке.
-Но вы сочли это невозможным. Что ж… я притворюсь
Она хватает последнюю статуэтку. Ей кажется, она хватает пустоту. Прилипает к ней. Она пытается вырваться. Футболка зацепляется за торчащий винт полки, треск, футболка рвется. Марлен разрывает ее до конца, швыряет в тлеющий камин… шипенье… вонь, которую сносит сквозняком…
-Притворюсь. Ты ведь рядом. Притворюсь. Ты здесь. Притворюсь. Вселенная – подушка, набитая фальшью, чтобы было удобно спать. Я не хочу засыпать, я притворюсь.
Она тянется к столику. Там – полупустая баночка с ванилином. Она зачерпывает его, втирает в кожу… Шея, грудь, живот, руки, шея, поясница, плечи, шея, грудь…
-Я чувствую тебя, чувствую каждое твое прикосновение, твой запах, это твой запах. Как я долго ждала, сходила с ума, ждала, что ты делаешь со мной, что ты творишь, как я…
Обнаженная девушка на коленях перед телевизором, лоб прижат к пыльному стеклу, волосы с треском липнут к экрану, на искаженном лице пляшут блики. Динамик хрипит.
-Возможно, такой резкий перепад температуры и послужил причиной…
-Я тоже люблю тебя, Ди. Ты знаешь. Ты знаешь, но заставила ждать так долго. Я проживу ни секунды больше без тебя, я так ждала твоих рук.
Иногда нас не слышат те, кто рядом, иногда слышат те, кто далеко, иногда мы не слышим самих себя… Зачерпывает, грудь, по кругу, зигзагом вниз, живот, медленнее, выдох, бедра… зачерпывает… колени, вверх, внутренняя сторона бедер, вдох.
-Можно с уверенностью сказать, что опасность миновала, и все-таки, я посоветовал бы…
-Нет, не говори так. Черт, никогда. Никогда, слышишь. Даже не думай.
Щеки, опущенные веки, легкое касание – переносица, лоб, виски, за ушами, вниз, плечи, запястья, талия, назад, поясница, ниже, легкие касания, вдох, бедра, низ живота, вниз, вдох.
-Да, такой вариант был вполне возможен, но видите ли…
-Ты пачкаешь мои мысли, Ди. Ты единственное, что у меня есть. Я только…
Зачерпывает, пальцы скребут по дну, выдох, грудь, живот, медленнее, медленнее, чуть коснуться, сильнее, вдох…
-Я… Твои руки, твои волшебные пальцы, твой запах, я дышала бы им… я хочу видеть тебя, Ди, хоть раз увидеть тебя, я почти вижу тебя, я почти…
Вдох. Резче. Вдох.
-Сейчас сон кончится, сейчас… еще… чуть-чуть… не хочу… перестань… слышишь… хватит… прошу… тебя… я… не хочу… стой…
Вздрагивает, останавливается, тело легкое, невесомое, мелкая дрожь, хватает себя за руки, забирается на диван, голова кружится, кожа будто обожжена, ступни слабо кровоточат. Вздрагивает.
-Хочу увидеть тебя, хочу увидеть твое лицо, так хочу увидеть тебя…
Сворачивается клубочком на диване. Голос все тише, гаснет свет, замолкает телевизор, потом смолкает и патефон, завод кончился, просто завод кончился, так бывает, а может огромный смерч поднял электростанцию и унес ее далеко-далеко и затих телевизор, потухла люстра. Нежный аккуратный смерч. Им всегда дают женские имена: Каролина или Джульетта. Этот смерч Марлен назвала бы одной буквой - Ди.
Пусть он унесет все далеко-далеко, не разглядеть из разбитых окон, из закрытых глаз. Ветер дребезжит осколками витража. Сирота ежится и обнимает колени, засыпая. Выдох.

**************************************

====ГЛАВА ПЕРВАЯ

-Вы не могли бы подать мне молоток?
-Извините, совсем не могу отвлечься. Руки в муке.
-Ничего, я справлюсь.
-Так вас зовут Нтокли?
-Да.
-Странное имечко.
-Ничего особенного.
-Пожалуй.
Он как всегда вставлял стекла: аккуратно вынимал осколки, складывал их в прочный черный пакет, потом принимался выдергивать клещами маленькие гвоздики, зачем-то подолгу рассматривая их на свет – так, словно это была его добыча – крохотные железные червячки. Потом гвозди отправлялись вслед за осколками и наступал черед планок. Их тоже нужно было отсоединить, чтобы вставить стекло. Обычно они успевали присохнуть и с ними приходилось долго возиться, чтобы ненароком не сломать. В этом квартале он предпочел бы не носиться с новыми планками – рамы были из красного дерева или мореного дуба или чего-то вроде того, богатого и редкого, поэтому искать новые планки под эти рамы ему бы пришлось довольно долго. К счастью, все обошлось – планки не успели присохнуть. Что было вполне понятно, если учесть, что он снимал их ровно два дня назад, когда ставил сюда новые стекла. Но вчера окно снова разбили. «Черте что творится» - прошептал он – «Черте что»…
-Вам смешать коктейль?
-Спасибо, мне еще работать. Много заказов.
-Понятно.
-Причем большинство – с этого района. Похоже, хулиганье повадилось бить стекла в богатых домах. Это у них что-то вроде буржуазной революции, наверное… История повторяется.
-Да, история повторяется… Вам не кажется, что это звучит как упрек: «история повторяется»?
-Наверное.
-Может быть чаю?
-Соку, если можно.
Она, как всегда, наблюдала за ним через огромное зеркало в стальной оправе, стоявшее около лестницы. Так, чтобы он ее не увидел – подглядывала одним глазком. И, конечно же, ничего она не готовила. Руки были абсолютно чистыми – подрагивающие длинные пальцы без украшений…
-Апельсиновый, виноградный, персиковый?
-Земляничный.
-Вы шутите?
-Мне без разницы. Апельсиновый, наверное…
Сейчас Нтокли занимался окнами огромной прихожей, от кухни и от девушки, присевшей на барную стойку, его отделяла тонкая стенка. И кухня и прихожая соединялись с гостиной, в которой стоял старинный камин, настолько же древнее кресло, полки с книгами и – еще недавно – статуэтками древних богов, собранными по всему миру. Теперь они валялись где-то во дворе. Еще в гостиной находилась лестница на второй этаж, а рядом – зеркало в стальной оправе, в котором человек, присевший зачем-то на широкую барную стойку мог увидеть человека стоящего у окна прихожей. А человек, стоящий у окна в прихожей, к примеру, наблюдающий за облаками или кормящий вечно голодных птиц, мог обернуться и увидеть в зеркале человека, неудобно устроившегося на барной стойке. Нтокли не оборачивался. Девушку это вполне устраивало.
-Ваш сок на столике в гостиной.
Она так и не пошевелилась. Если только чуть передвинула затекшую руку, да поправила сбившийся на глаза локон – так и сидела, наблюдая за движениями стекольщика через зеркало, стоящее у лестницы в гостиной. Никакого сока там, конечно же, не было, как впрочем и столика, но никого из этих двоих это похоже особо не волновало.
-Как вам погода?
-Отлично.
-Да, отличная погода. Она держится уже несколько дней, а я только сейчас заметила – очень красивое солнце.
-Да, пожалуй.
Девушка взяла из вазы с фруктами спелый апельсин, положила себе на голову и теперь пыталась держать его в равновесии. Цвет ее волос вполне можно было назвать апельсиновым, поэтому издали могло показаться, что на голове у нее выросла огромная шишка. Каждый раз, когда она пыталась посмотреть на стекольщика, апельсин сваливался и ей приходилось заново устраивать его не темечке. Она продолжила, пытаясь удержать непоседливый фрукт:
-Это все из-за тени… Ну в смысле, когда в голове совсем пусто, хоть шаром покати, то и не заметишь этого солнца, вообще глаз не поднимаешь, будто нет его. Светит и черт с ним. А потом вдруг появится что-нибудь… Ну, что-нибудь эдакое, что-то такое важное для тебя и ты будешь сидеть и смотреть на это, внимательно разглядывать со всех сторон, ходить вокруг, как собака или кошка – ну, что-то очень важное… Вы понимаете?
-Пожалуй.
Он так и не обернулся. Нижняя планка никак не хотела вставать на место.
-Как собака или кошка… Да, кажется понимаю.
Когда апельсин свалился в четырнадцатый раз, девушка вздохнула и попыталась содрать с него кожуру. Ногти были острижены коротко, пришлось воспользоваться ножом. Она чистила апельсин, брызгая соком на белую футболку с Микки Маусом и продолжала:
-И тут вдруг ты замечаешь тень. Тень от этого самого важного в твоей голове. Эдакое напоминание о солнце. И тогда ты поднимаешь голову, смотришь на солнце и говоришь «Отличная погодка сегодня»… Забавно, правда?
-И все из-за тени?
-Из-за нее.
-Черт, а вы не такая как все эти… светские леди вокруг, Марлен.
-Правда?
-Правда.
Она прыснула от смеха. Отложила очищенный апельсин и посмотрела на парочку фотографий на столе: «Элен Мария Доусон идет в школу» и «Элен Мария Доусон выходит замуж». Ее фотографии были везде. Они лежали, висели, стояли в фигурных рамках. В рамках с надписями «Помни меня» или «Ничто не проходит бесследно» или «Мой самый счастливый день»… Кто придумывает эти надписи?
Стоило бы как-нибудь собрать все подобные фото и поставить их в один длиннющий ряд. Миллионы «Тех, кого нужно помнить», ряды «Не проходящего бесследно», миллиарды «Счастливых дней» - со всей планеты: улыбки, воздушные шарики, фейерверки, поцелуи, конфетти... Радостные фотографии, фотографии звенящие бокалами, смеющиеся и целующиеся фотографии, фотографии дающие автографы и интервью, фотографии пожимающие руки и треплющие по волосам, обнимающие, поздравляющие, подмигивающие… Было бы здорово – так она считала, Марлен, которая действительно не была леди, не принадлежала к прославленному роду Доусон и, в конце концов, не приходилась никем скончавшейся недавно от инфаркта леди Элен Мария Доусон, мир ее праху. Даже имя Марлен было вымышленным и временным, как шляпка или чулки. Но это, правда, не особо меняет суть дела…
-Стоило бы обидеться, но мне не хочется. Совсем. Это, наверное, все из-за солнца.
-Мне это нравится, чтоб вы знали. Нравится, что вы не леди. В этих домах… Ну, я имею в виду этот район… Эти богатые дамы, их вечно отсутствующие мужья… С ними чертовски сложно, знаете… Эдакие застрявшие женщины, угодившие жизнью в какой-то нелепый капкан…
-Жизнью?
-Ну да.
-Интересно. Ну?
-Они застряли где-то между домохозяйками и бизнесс-леди. Презрели сексуальную революцию, фыркнули на перемены… Консерваторы. Они не могут ни всерьез работать, у них это ни в чести, что-то вроде унижения что ли… По дому они тоже работать не могут, если только украдкой – там же полно прислуги. Вот я и говорю – они застряли. Невозможно вечно учиться хорошим манерам и блистать ими на светских балах, сидеть и гладить кошку, вышивать, читать Голсуорси и выбираться на конные прогулки – все это невозможно делать постоянно, но это все что им остается. С честью и достоинством – а как иначе – перебирать эти унылые древние четки, полученные в наследство: камин, вышивание, кошка, вздохи… Они говорят, что пытаются что-то сохранить, не утратить что-то… Чушь какая-то. По мне так они все понимают – ну, что это капкан. Капкан старины, вроде того.
-Я вас не отвлекаю от работы?
-Да нет.
-Вы интересно говорите.
-Ага. Я к тому, что с ними сложно работать. Они все время вьются вокруг, делая вид, что по уши заняты своими кошками и вышиванием и раздачей подзатыльников слугам, а на самом деле им просто чертовски скучно. Они заводят любовников, потому что друзья для них уже роскошь, но и любовники тоже становятся частью пыльного капкана, они уже часть Венского гарнитура семнадцатого века, они уже часть Голсуорси, они уже узор, вышитый крестиком… А мое появление – глоточек чужого воздуха, они уже готовы дышать мной, слушать мои рассказы, смаковать интонации, дегустировать ругательства. Я для них как деликатес и все эти побитые стекла – изящное блюдо, на котором им меня подали. Они уже готовы подслушивать разговоры прислуги, как раньше слуги подслушивали разговоры своих господ. Теперь они поменялись местами. Жизнь любой гувернантки, уборщицы, посудомойки стала насыщенней жизни этих заплесневелых аристократов. Драгоценней.
-Я прислуга… Была прислугой в этом доме до смерти хозяйки. Она завещала мне этот дом… Не подумайте, никаких подтасовок. Я этого не хотела. Просто она в меня влюбилась перед смертью.
-Повезло. Поздравляю.
-Ничего особенного. Просто старый дом.
-Вы считаете?
-Ну да.
Марлен, будем называть ее так, опустила голову и облизала липкие от засохшего сока пальцы. Потом вытерла их о футболку. Чуть наклонилась в сторону двери:
-Надеюсь, вы не считаете, что я зову вас за тем же? Ну, что мне скучно и все такое?
-Нет, о том и говорю. Вы же и впрямь делами занимаетесь.
-Да. И впрямь.
Она посмотрела на свои руки – никаких украшений, никакой муки, только засохший апельсиновый сок… Она спрыгнула со стойки, открыла ближайший шкафчик и начала рыться во многочисленных запасах хозяйки. Нашла, поднялась, поставила на стол белую квадратную коробку и медленно опустила в нее руки. Надпись на коробке предполагала, что там мука. Марлен зачерпнула побольше мягкого порошка и поднесла ладони к лицу. От легкого дуновения невесомый порошок разлетелся по кухне, танцуя в ладонях слабого сквозняка. Девушка сжала кулаки и ссыпала его тонкой струйкой обратно в коробку, потом взяла с полки бокал – в левую руку, очищенный апельсин – в правую и выдавила сок в заляпанный белой пылью бокал. Сок едва покрыл дно. Марлен вздохнула и поставила бокал на стол.
«Чушь» - подумала она – «Все это полная чушь. Как вам погода… Капкан старины. Тень от солнца… Полная чушь… Почему это я говорю полную чушь?» – она прошлась по кухне, взяла с полки еще пару фотографий и поставила их на стол – друг напротив друга: «Элен Мария Доусон с мужем» и «Элен Мария Доусон читает Льва Толстого и улыбается в кадр». Элен Мария с мужем качнулась вперед, заглянула в полуприкрытые глаза Элен Марии с Толстым и спросила голосом Марлен:
-Почему бы не сказать: «А ты совсем не изменился, если только чуть-чуть» или «Знаешь, я ненавижу рамки, ненавижу все эти памятные фотографии, все эти фантики от конфеток радости... Какой дурак, ставит фантики в рамку, черт возьми? И все-таки, будь у меня твое фото я бы выкинула к чертям «Элен Марию Доусон, грызущую орешки с будущим министром» и вставила бы тебя в рамку «Помни меня». Обязательно вставила бы, пусть это по-дурацки, но мне бы понравилось…» Да, наверное, стоило бы сказать именно это…
Элен Мария Доусон, играющая с уголками «Войны и Мира» на секунду повернулась в сторону окна, словно спрашивая совета у отличной погоды, старых леди в капкане старины и шпаны, играющих в буржуазную революцию, потом наклонилась к Элен Марии, так чтобы муж не услышал, и прошептала голосом Марлен:
-Стоило это сказать, но… Барабанная дробь. Да, вот и весь ответ – барабанная дробь. Отвратительный звук, от него веет падалью. Какой-то нелепой дрожью и тоской. Барабанная дробь… Это не для того, чтобы все затаили дыхание перед смертельным номером под куполом цирка. Это напоминание – барабанная дробь – а значит, сейчас он прыгнет, сейчас вы увидите смертельный номер под куполом цирка и… все закончится. Зажжется свет, лошадок отведут в стойла, клоуны разойдутся смывать с лица нарисованные улыбки, великие и ужасные магистры превратятся в усталых людей в конце рабочего дня. А вы встанете и пойдете наружу, зная что все будет тусклым. Тусклые лица сидевших рядом, тусклые улицы, тусклый дом и абсолютно серый, лишенный красок вечер. Это словно взгляд на солнце, на что-то слишком яркое. После долго не можешь различать краски, перед глазами плавают застывшие на роговице пятна – нарядные наездницы, храбрые дрессировщики, блестящие в полумраке силуэты акробатов – все это плывет перед глазами на фоне тусклого вечера, как будто долго смотрел на солнце, на что-то яркое, после чего все остальное кажется тусклым и незначительным. И все это – вся эта лавина кроется в одном звуке – барабанная дробь. Унылое, отдающее падалью напоминание. Если я сейчас выйду к нему со всеми своими золотыми волосами, родимыми пятнышками и земляникой вместо сережек… Со всей мной, которую он помнит и скажу «А ты совсем не изменился, если только чуть-чуть» или «Я ждала тебя, я скучала, я била стекла» или хоть что-нибудь из тех фразочек, что ждали его девять лет, одну из них – как спелый плод с ветки ожидания вместо этой чуши… То это будет как барабанная дробь. Это будет началом конца. Счастливого или нет, растянувшегося на годы, или – как прыжок из-под купола цирка – на пару мгновений… Неважно, просто все уже будет определенно. Узнает/не узнает, рад/не рад, любит/не любит. Все это решится за одно мгновение. Все это будет в его глазах. А потом – только растянувшийся полет из-под купола. Счастливый или нет, долгий или мгновенный. Неважно. Он будет определен. Люди умеют летать только вниз. Поэтому я лучше поброжу пока здесь – под куполом. Пусть люди думают, что я трушу или готовлюсь, или отлучилась ненадолго, пусть думают что угодно, я еще хочу побродить по маленькой площадке под куполом, здесь красиво, отсюда хороший вид. Ведь пока я не вступлю в круг света – не зазвучит проклятая дробь, никто не почувствует запах падали и уныния. Никто не ослепнет от яркой вспышки. Пока еще ничего не определено. Так мне нравится больше»
Марлен тряхнула головой, разметав свои пышные волосы, и положила фотографии на стол Элен Мариями вниз. Сквозняк, поселившийся в разбитых окнах, гонял по полу невесомый порошок. Марлен уселась обратно на стойку, игриво улыбнулась и спросила голосом Марлен:
-Не смотрели вчерашний матч Гризли с Кондорами?
-Нет.
-Правильно. Отвратная игра.
-Я не смотрю телевизор.
-Весьма разумно.
-А вы?
-Иногда. Когда хочется чего-то, а его нет, я включаю телевизор.
-И там оно есть?
-Нет. Зато уходит желание.
-Чего-то эдакого?
-Ну да, важного.
-Чтоб была тень?
-Ну да.
-Уходит?
-Начисто.
-А это хорошо?
-Это разумно.
-Пожалуй.
Они замолчали. Марлен снова уселась на стойку и изредка поглядывала в зеркало у лестницы, потом взяла из вазы яблоко и долго вспоминала, нужно ли его чистить. Яблоко было крепким, зеленым и приятно пахло. Марлен прижала его к щеке и медленно потянула воздух носом, словно вытягивая блесну. К аромату яблока примешивался запаху сырого дерева и едва заметный запах ее земляничных сережек.
-Я закончил.
-Вы быстро.
-Если вам будут так часто бить стекла, можно будет сделать планки на шурупах или вообще на штырьках, тогда можно будет менять стекла за пару минут.
-Да мне не к спеху.
-Я просто не люблю бесполезную работу.
-А-а… Понятно.
-Ну да. Вы бы сигнализацию поставили, или внешние жалюзи…
-Ничего, не разорюсь. Пусть молодежь бесится.
-Ну, смотрите сами. Я пойду.
-Да, удачного дня. Возможно, до скорого.
-Накличете.
-Ничего.
-Удачи.
-Удачи.
Когда дверь за Нтокли закрылась, Марлен начала считать: раз, два, три, четыре… слезла со стойки, восемь, девять, десять… прошла в гостинную, пятнадцать, шестнадцать, семнадцать… в левой руке – бокал, в правой – яблоко, девятнадцать, двадцать, двадцать один… выпила загустевший от муки апельсиновый сок, поморщилась, откусила от яблока, двадцать семь, двадцать восемь… подкинула его на ладони, тридцать два, тридцать три… еще разок, тридцать шесть, тридцать семь, тридцать восемь… теперь Нтокли достаточно далеко, сорок четыре сорок пять, сорок шесть, прищурила один глаз, сорок девять, пятьдесят… и запустила яблоком в окно прихожей.
Звон.
-До скорого, Нтокли.

**************************************

Она так и не заснула. В голове без умолку кто-то напевал, вертелся туда-сюда прошедший день, ее разговор с Нтокли, звон стекла. Чертовский гвалт – абсолютно невозможно заснуть. Марлен поднялась на локте, оглядела свою крохотную комнату, из которой так и не перебралась в спальню хозяйки, ничего интересного не обнаружила и упала обратно на подушку, зарываясь в нее лицом. Сон опаздывал, а может, решил вообще не появляться сегодня. В конце концов, ей пришлось встать, кое-как одеться и выйти из своей кирпичной пристройки. Двухэтажный особняк Доусонов неуютно нахохлился на ветру. Из рваной раны разбитого окна вытекал последний теплый воздух.
Марлен шла по траве босиком. Роса выпасть еще не успела, поэтому было вполне терпимо. Она прогуливалась по саду, внимательно глядя себе под ноги. Под дубом она нашла зеленое яблоко, подобрала и долго вертела в ладонях, словно пытаясь отмыть его бледным лунным светом. Осколков на яблоке не оказалось, только в одном месте лопнула кожица – не то разрезанная стеклом, не то лопнувшая от удара. Марлен потерла яблоко об выцветшую рожицу Микки Мауса и откусила маленький кучек. Яблоко оказалось кислым и чересчур твердым. Продолжая жевать, Марлен вошла в пустой дом.
В прихожей тоже не было ничего нового. Если только лунный свет и бледные, замороженные им вещи. Хорошо бы убрать осколки – так она подумала, Марлен – хорошо бы убрать осколки. Те, со стороны улицы. Там кусты, не особо видно, но все-таки. Нтокли может понять, что окно разбили изнутри, а не снаружи. Понять, что молодежь не играет в буржуазную революцию, а тихо напивается по кабакам. Понять, что Марлен тоже дышит им, стекольщиком Нтокли, что она тоже угодила в капкан. Нужно убрать осколки.
Медленно, крадучись, прошелестела машина, противно заорал кот и где-то неподалеку брякнуло пианино.
Дурацкое слово «бессонница». Когда встаешь с кровати, чтобы пожевать кислое яблоко вприкуску с прогулкой по пустому дому – это не просто отсутствие сна. Это еще и отсутствие яви. Это где-то посередине. Словно застрял посреди дороги. Поезд на запасном пути, ожидающий проезда экспресса, автобус на обочине с проколотой шиной, самолет, наворачивающий круги над аэродромом, в ожидании свободной полосы. Липкое ожидание, ничего больше.
Марлен шагнула в пятно лунного света из разбитого окна и развела руки, распиная свою тень на тени массивной рамы. Прошептала что-то вроде: «Прощаю вам грехи ваши». Шепотом. Вышло как-то неуверенно. Она опустила руки и направилась в гостиную. В голове у нее крутился крохотный стишок: «Вам грехов не искупить всех, потому что искуплять – тоже грех». Какая-то цитата. Марлен поморщилась, заметив, что произнесла его вслух. У нее было ощущение, что она только что вбила девятидюймовый гвоздь.

Она собирала в охапку книги с полок и относила к камину. Она делала вид, что долго выбирает их, внимательно вгрызается взглядом в корешки, но на самом деле Марлен выдергивала книги безо всякой системы. Выдергивала с полок и относила к древнему камину. Было ощущение, что она решила провести за чтением как минимум ближайшие пару лет.
Потом она сорвала со стен несколько фотографий с неизмененной Леди Доусон (Церемония открытия новой школы - разрезает ленточку, отдых на каких-то островах – плещется на мелководье в возрасте семи лет, у входа в собор Святой Жанны – просто улыбается, наполовину заслоняя лицо ладонью) и бросила туда же, к камину. Пробормотала что-то вроде: «Чертовы фантики» и исчезла на кухне.
Вернулась она через пару минут и долго возилась с камином, пытаясь разжечь огонь. Все это походило на нечто вроде ночной уборки или всплеска злости, а впрочем, кто его знает.
Первым в огонь полетели фотографии. Без рамок. Рамки лежали на полу, выложенные в несколько рядов. «Счастливые дни», «Незабываемые мгновенья», «Место, куда я обязательно вернусь» - все это в ряд. Над подписями – один и тот же серый картон, больше ничего. «Мои друзья», «Люблю и помню», «Вечно в моем сердце», «Восхитительный миг»… Серый картон. Пустота.
Марлен сидела перед камином на корточках, медленно скармливая огню счастье Элен Марии Доусон. Спина болела от неудобной позы и от вечных сквозняков, руки покраснели от жара, взгляд занят метаморфозами горящих красок…
Фотографии кончились и настал черед книг.
-Чем ближе мы подходили к воротам…
Огонь – самый внимательный читатель.
-Ей определили сразу несколько подопечных…
Он читает все страницы сразу, не листая, не загибая уголки, он может даже не открывать книгу.
-В деревне стоял у нас небольшой замшелый…
И все же она бросала их в камин открытыми, пытаясь не смотреть на строчки под ласковыми касаниями пламени. Но несколько слов все равно западало в голову, словно прощание.
-Да уж, забавный случай, вы только
Иногда она тихо смеялась, пытаясь отвести взгляд от огня, потом шептала:
-Бегите, бегите.
Еще один короткий полет, взмах бумажных рукавов: прощай.
-Прощайте…
-Они осмелились уже следующей…
-Прощайте
-Знаешь, вот этот стрекот в груди, ты говорил, даже уши закладывает…
-Прощайте…
-Все что он одевал, ему подбирали профессионалы
Это было чем-то вроде освобождения, чем-то вроде побега. Словно открываешь клетки в зоопарке
-Красноватые, словно только что вынутые из духовки – это было…
взрываешь стены тюрьмы
- К вам конкретно никаких претензий, только вот эта квитанция…
отпускаешь поводок…
-Давайте, бегите… Нечего вам здесь делать…
Она свалила оставшиеся книги в огонь и вытянула руки. Покрасневшие ладони жгло, когда сквозняк тянул пламя в ее сторону, но она не шевелилась, смотрела на догорающую стопку сквозь свои растопыренные пальцы. Они казались почти прозрачными…

Она заснула только под утро. В кресле у догоравшего камина. В закрытых глазах все еще плясал огонь чужой свободы. Так горят только книги.

**************************************

Сегодня случилось наводнение в Таиланде и пару городов затопило. Из первого людей успели вовремя эвакуировать. Из второго спасались бегством.
-Многочисленные жертвы. – сказал телевизор.
-Черте что – сказала Марлен.
Погода сегодня ожидается яркая и солнечная.
Сегодня снова подскочили цены на нефть.
В больницу с сердечным приступом лёг канцлер Германии.
-Состояние больного стабилизировалось – сказал телевизор.
-Ну-ну – сказала Марлен, отсутствующе глядя в экран.
-Антитеррористические акции по всему миру проходят успешно, благодаря сотрудничеству спецслужб, которые…
-Президенты обоих государств отозвались о саммите весьма…
Мир жужжал в кулаке телевизора. Марлен встала с дивана, подошла к нему и медленно провела рукой по пыльному черному корпусу, словно пытаясь нащупать эти холодные пальцы, разжать их, выпустить мир на волю. Лицо у нее было сосредоточенное и словно заранее обиженное.
Вытерев руки о желтую занавеску, Марлен надела туфли и вышла из дома. Так и не выключив телевизор.

Бар располагался неподалеку. Нужно было пройти до перекрестка и повернуть налево, на следующем повороте снова налево и дальше – в широкие двери из красного стекла. Марлен прошла мимо.
Она также проигнорировала три подъезда, тур-агенство «Шезлонг», пару кафе и магазин косметики, открывшийся совсем недавно. Возле огромных окон кафе она немного замедлила шаг, но так и не зашла.
Марлен остановилась только на детской площадке. Как-то внезапно, словно споткнулась. Дошла до зеленой лавки с обрывками присохших газет и села, подперев щеки кулаками. Было одиннадцать часов, дети были в школе, взрослые пили чай, Марлен смотрела на пустую площадку, медленно переводя взгляд с горки на качели и обратно. Когда она достала сигарету и неловко закурила, на скамейку рядом опустился незнакомый старик. Марлен курила и катала свой взгляд поочередно то на горке, то на качелях, старик кормил хлебом слетевшихся голубей. Друг друга они как будто не заметили.
За детской площадкой, за ее смешным зеленым заборчиком пролегала дорога. Когда на ней в одиннадцать двадцать три бьюик парк авеню столкнулся с шевроле бератта, ни Марлен ни старик даже не подняли глаз. Хозяин бьюика после коротких препирательств с водителем шевроле оглядел пустую улицу, потом перелез через смешной зеленый заборчик и направился к скамейке. Перелезая через снаряды, он споткнулся. Марлен, старик и некоторые голуби смотрели на него с интересом.
-Будете свидетелями – он меня подрезал.
-Что? – спросила Марлен.
-Ну, вы же видели – он подрезал.
-Кого? – спросил старик.
-Меня, черт подери.
-Ничего мы не видели. – ответила Марлен и перевела взгляд обратно на качели. Горку загораживал водитель бьюика.
-Какого черта?
-Успокойтесь – сказал старик и бросил голубям еще один кусок булки.
-Вы издеваетесь?
-Жена, наверное, жутко разозлится из-за машины? – спросила Марлен, двигаясь ближе к старику, чтобы увидеть горку. Неподалеку взвыла и замолчала сирена.
-Вы издеваетесь.
-Что вы – сказал старик, доставая из-за пазухи очередную сдобную булку. Подъехала патрульная машина, и водитель бьюика побежал к ней, размахивая руками.
Когда сдобная булка – третья по счету – кончилась, старик повернулся к Марлен и спросил:
-У вас что-то случилось?
Марлен затушила сигарету – пятую по счету – и повернулась к старику:
-С чего вы взяли?
-Девушки не курят крепкие сигареты одну за одной, когда у них ничего не случилось.
-А что они делают?
-Понятия не имею.
Марлен сплюнула на асфальт, пара сонных голубей вспорхнули и приземлились на игрушечный домик, напоминавший конуру.
-А у вас?
-Что у меня?
-Ничего не случилось?
-Вы считаете, если человеку приходит кормить голубей – у него что-то случилось?
-Понятия не имею.
Старик вздохнул и стряхнул крошки со своих серых мешковатых брюк. Марлен встала и одернула платье, потом попросила:
-Покачайте меня.
-Что?
-На качелях. Покачаете?
Марлен подбежала к качелям, уселась поудобнее и поджала ноги, чтобы не цепляться за землю. Старик, прихрамывая, подошел, взялся за спинку сидения и толкнул вперед… Поймал, толкнул еще раз.
-Вы знаете в этом толк!
Потом добавила:
-Мне это показалось неплохой идеей.
-Что?
-Мне пришла мысль, что с людьми что-то не то. Со всеми. Ну, я и подумала – надо как-то избавляться от таких мыслей. От них ничего хорошего, ей Богу.
-И что?
-Мне это показалось неплохой идеей – качели. Думаю, это поможет.
-А что там с людьми?
-Что-то не то. Мне показалось, он не очень-то тщательно выбирал глину…
-Кто?
-Ну, Бог.
-Вы верующая?
-Черта с два. Я разглагольствующая.
Качели летали вверх-вниз. Старик подхватывал Марлен где-то на середине и толкал вперед. Ей приходилось говорить громко – боялась, что старик ее не услышит. Ее голос летал вместе с ней. Вверх-вниз.
-Он взял дурацкую глину – в этом все дело.
-С чего вы взяли?
-Она не обжигается.
-Неужели?
-Ну да, тысячи лет – все эти предположения, исследования, философские трактаты…
-Это обжиг?
-Ну да.
-А страдания, лишения, любовные муки? Это что?
-То же самое.
-Все в одну кучу?
-Ну да. Тысячи лет – одно и то же, а она все еще сырая. Дурацкая глина.
-Все человечество?
-Да. Словно обезьяна с гранатой эволюции – чертовски тоскливая картина. Сплошная тоска.
-Разочаровались в людях?
-Что-то вроде.
Солнце висело в зените. В небе было полным полно облаков. Старик сказал:
-У меня был приятель. Профессор. Он совсем зарылся в своих исследованиях, редко появлялся в клубе. Однажды я зашел к нему домой – поболтать и забрать пару книг. Знаете, что он мне сказал?
-Что же?
Марлен сидело неестественно прямо, вцепившись в сидение обеими руками: ноги поджаты, длинное платье развевается на ветру. В глазах рябило от качающегося перед ней мира. Песок, трава, горка, деревья, небоскреб, облака, солнце,
-«Я изучаю лестницы.». Прямо с порога. Вместо приветствия. Мне только и оставалось, что кивнуть. Он потащил меня на кухню, налил чаю и принялся говорить. Он был на взводе.
Солнце, облака, небоскреб, деревья, горка, трава, песок, трава…
-«Такая странная вещь – он сказал – мир доказывает, что все циклично, все возвращается к своему началу» Он довольно путано объяснял для человека, который только и занимается тем, что это изучает лестницы.
Песок, трава, горка, деревья, небоскреб, облака, солнце, облака, небоскреб…
-Земля круглая, идеальная форма, к которой все стремится – шар. Он никуда не ведет, и не скажешь, что он где-то начинается и где-то кончается. Он просто есть – так он сказал и я снова кивнул. Он был на взводе, не хотелось спорить. Хотелось просто забрать свои книги и уйти.
От всех этих мелькающих картинок Марлен казалось, что мир ей кланяется.
-Но с лестницами проблема. Он все думал – куда же они все таки ведут? Как думаете, куда ведут все эти лестницы. Любая, ну?
Голова кружилась и Марлен закрыла глаза. Ответила:
-Вверх… Или вниз.
-Черта с два – я ответил тоже самое, но он только стукнул кулаком по столу и принялся втолковывать, что лестница не просто вектор на вертикали координат, на оси игрек. Это то, что мы о ней думаем, как используем. Но помимо этого, что это? Что это само по себе? Я молчал и размешивал чай. Слишком он много думал над своими лестницами, как мне показалось.
Снова взвизгнула и заткнулась сирена – патрульная машина отъезжала. Шевроле уехал сам, бьюик тащила аварийка.
-В общем, в какой-то момент он понял, что лестница не ведет никуда. Это фальшивая модель. Как отрезок – абсолютно несуществующая вещь. Мы лишь условно выделяем какую-то часть бесконечной прямой. Но на самом деле, она ни черта не обособлена… И тогда он дошел до этой бредовой мысли, что идеальная лестница должна вести к своему началу. То есть, ты поднимаешься вверх и приходишь в подвал. Он же чердак. Но… И тут он сказал эту фразу. Господи, это убийство.
Марлен спрыгнула. Опасный трюк, но у нее получилось приземлиться на ноги и не влететь головой в желоб горки. Теперь она стояла, опершись на одну из стоек и улыбалась.
-Что за фраза?
-«Я проверял». Если идти вверх приходишь на чердак, или на крышу. Если вниз – в подвал.
-Интересно.
-Крайне… Он доказал, что лестницы – полное вранье.
Она взяла старика под руку – голова все еще кружилось – и они вернулись на лавку.
-Мне просто показалось, что у вас похожая ситуация.
-О чем это вы?
-Ну, люди, лестницы, разочарование. Что вы тоже поднимаетесь наверх и обнаруживаете чердак вместо подвала.
-Вроде того.
-Может стоит смириться?
-С чем?
-Ну, мы так устроены. Если наверх – то чердак. Если вниз – подвал. Это неизбежно.
-Не очень-то весело звучит.
-Вероятно. Но стоит попробовать.
-Возможно.
Они попрощались и разошлись. Перед глазами Марлен все еще мелькали песок и трава и горка и деревья… Во рту – противная горечь от сигарет, в голове два слова: «дурацкая глина».
Она сплюнула на тротуар и пошла домой.

**************************************

Он пришел под вечер. В смысле, было уже темно. Дверь была открыта, поэтому он просто вошел, закрыл за собой дверь и уставился на разбитое окно. Молча.
Марлен сидела на барной стойке в кухне, сжимая в руках телефонную трубку. Пару часов назад, а может больше – она даже не могла точно сказать – она позвонила в офис Нтокли и сказала про окно. Пришлось уточнить, что ей нужен именно Нтокли. Плевать уже было, что там подумают. Просто хотелось его увидеть.
Она просидела, не меняя позы до самого его прихода, так и не выпустив пищащую трубку из рук.
Нтокли вздохнул, шагнул к окну и принялся вытаскивать из рамы осколки. Небрежно выбрасывая их в окно. Потом он попытался вытащить планку руками – не вышло – тогда он достал долото и подковырнул ее. Слишком резко. Планка треснула. Нтокли надавил еще сильнее, и она сломалась. Он выкинул ее в окно и сел на подоконник, усеянный мелкими осколками.
-Вы снова на кухне?
Марлен обернулась к зеркалу.
-Да. Я здесь.
-Любите готовить?
Голос его нисколько не напоминал голос для милой беседы.
-Не особо.
Нтокли спрыгнул с подоконника и прислонился всем телом к разделяющей их стенке. Потом тихонько постучал. Марлен протянула руку к стене и ответила таким же негромким стуком. Они перестукивались еще несколько минут и Марлен успела подумать, что так им, наверное, общаться гораздо легче. В конце концов, когда стучишь по фанерной стенке у тебя нет нужды врать. Вранье ее порядком утомило.
Тук-тук.
Тук-тук-тук.
Тук. Тук-тук.
Она вызывала его уже трижды и думала, что будет вызывать еще очень много раз. Ей нравилось об этом думать, это успокаивало, когда рядом, за тонкой стеной – близкий человек. Противно было только то, что стенка была сделана целиком из ее вранья и трусости. Тошно было.
Тук.
Тук-тук. Тук-тук.
Тук.
Сейчас все эти визиты казались ей пыткой. Кошмарной пыткой, которая она устроит самой себе. Черт возьми, до чего тошно! Только бы он молчал. Просто молчал и стучал по этой дурацкой стенке. Если мы простоим, прижавшись к ней достаточно долго, он почувствует мое тепло, а я – его. В этом тоже нет никакого вранья. Только бы он молчал.
-Знаете, у меня была одна знакомая…
Черт.
-Вам не пора приниматься за работу?
-Она выросла на островах…
Марлен вздрогнула.
-Где-то на островах. Одинокая лачуга – никаких соседей. Я даже ей завидовал. Жила с отцом. Что там за история была с ее матерью, я не помню. О матери я не слышал.
-Вы знаете, вы меня отвлекаете. Мне сложно сосредоточиться на рецепте. Сложный рецепт, тут надо все очень точно просчитать…
-Об отце помню пару вещей. Он мало разговаривал и изредка играл на свирели. Ей нравилось, этой моей знакомой. Хороший был мужик, как я понял. Они прожили там восемь лет, а потом приехали в городишко неподалеку отсюда.
Марлен зажмурилась и попыталась нащупать телефон, чтобы положить проклятую пиликающую трубку. Телефон не находился. Открывать глаза было страшно.
-С переездом возникли проблемы. Она же и родилась в той глуши – ну, на островах. Никакого роддома, никаких документов. Много крика, шаманских плясок и горячей воды – так и появилась на свет. Таким не место в городе, но появились какие-то дела. В общем, волокита вышла с документами. Пришлось делать ей свидетельство о рождении, все такое. Там все тоже непросто получилось – у нее, смеяться будете, ей богу – у нее не было имени. Никакого. Не давали там детям имен, обычай был. Вот так.
Стена действительно становилась все теплее, но Марлен казалось, что от нее веет кошмарным холодом. Будто за ней был космос. Огромный кусок ледяного вакуума у нее в прихожей. Она поежилась.
-Давай… Давайте не будем об этом. В другой раз, честное слово…
-Пришлось придумывать ей имя. Отец спросил, какое она хочет. Представьте картину: паспортный стол, куча людей, знающих свою работу. Маленьких богов своего бумажного мира, машущих перунами печатей, пьющих амброзию из замызганных чашек. Кучка дрянных божков видят картину: отец поворачивается к крохотной дочурке и спрашивает: «Какое имя ты хочешь?». Представляете? Словно платье или медвежонка в магазине. Заботливый папаша.
Нтокли повернулся к стенке спиной и медленно сползал по ней, пока задница не коснулась пола. Рядом на полу валялся осколок. Он долго смотрел на него, потом поднял и швырнул в окно.
-Она так и не ответила. Вряд ли она вообще поняла вопрос. Что она понимала в именах? Отец смотрел на нее очень внимательно целых четыре минуты, потом повернулся к паспортистке и произнес: «Патриция». Так она получила имя. Но я то знаю – плевать ей на это было.
-Черте что…
-На этом вся эта история с именами не кончилась. На этот раз дело было в отце. Он сменил имя. Под давлением обстоятельств, как она сказала. Когда мы встретились, ей было двенадцать. Чертовски странно слышать от двенадцатилетней девчонки такую фразу: под давлением обстоятельств. В общем, что-то там закрутилось с его именем. Пришлось сменить, подделать документы, сбрить бороду – все такое. Он от чего-то бежал. Ничего преступного… Личные проблемы, я полагаю.
Марлен откинула волосы с лица и провела рукой по шее, словно проверяя, нет ли там петли – дышать было тяжело. Что он делает, черт его дери? Пальцы наткнулись на сережку – маленькую ягодку земляники, черенок зажат серебренными зубами клипсы… Она почувствовала себя такой же хрупкой, как эти серьги. Чуть надавить – и в руках останется только красная кашица. Черт возьми…
-Все бы ничего, но это замкнуло что-то в его голове. Новый дом, новая работа, новые знакомые, зовущие тебя по новому имени – любой свихнется. Я его отлично понимаю, в психушку, где мы познакомились с его дочерью, я загремел именно поэтому. Мне тоже пытались сменить имя. Черта с два, сказал я, и меня отправили в психушку. Просто потому что мне нравилось мое имя. Чушь, не правда ли? Вкус свободы…
Марлен легла на стойку, положив под голову телефон. Почему бы нет – подумала она – мне есть что терять? Она подняла руку и коснулась теплой стены.
Тук-тук… нет ответа Тук... нет ответа.
-В общем, ее отец сломался. Староват он был для таких резких перемен, видно… Спился, а потом как-то тихо и незаметно умер. Девчонке тогда было десять. Она попала в детдом. Представляете – вся это чушь с переездами, именами, потом отец умирает, а больше никого нет, этот дурацкий приют… Там всем плевать на ее имя. Всех называли одинаково: «Эй, сирота…» и тыкали пальцем. Кошмарное местечко, как я понял. В общем, там она совсем замкнулось. Что-то у нее в голове начало созревать, как опухоль, словно все эти события выткали какой-то сложный узор и унесли ее на всех этих кружевах куда-то далеко от этого мира… Вам интересно?
-Уже почти.
-Странный ответ.
-В самый раз для такой истории.
-Может, хотите о чем-нибудь спросить?
-Да. Зачем? Ты мог бы и дальше приходить сюда и стеклить это проклятое окно. Оставалось еще столько дурацких тем для разговора. Могли бы обсудить моду, поделиться мыслями насчет устройства мира и подобной чуши. У нас был просто океан чуши под руками. Зачем?
-Так вышло.
-Неужели?
-Именно так.
-Ну и черт с ним.
-Рассказывать дальше?
-Валяй.
-Тебе интересно?
-Это уже не имеет значения. Продолжай.
-Уже не то.
-Хорошо, тогда я сама.
-Знаешь эту историю?
-Прекрасно знаю.
-Ну и что же там случилось?
-Они нашли ее дневник. Взрослые люди, такие правильные женщины, такие опытные воспитатели нашли дневник. Ее, такой маленькой девочки, умной ученицы, талантливого ребенка. И… Они всполошились. Все, даже чертова директриса, все, даже самые смиренные няни, все, даже сердобольные бездетные парочки, даже богобоязненный дворник, все, даже она сама. А всего-то – девичий дневник, крохотной девочки. Просто умора.
-Ты думаешь?
-Уверена. Будто этот дневник, эта девчонка, все эти шепоты по углам выцарапали всех из их крошечных мирков, закутали в себя, шлепнули оземь и указали на нее – испуганную девчонку. Так бывает. Буря в стакане. Гром с чистого неба.
-А ты знаешь, что там было?
-Там?
-В дневнике.
Марлен повернулась на бок, лицом к стене. Трубка неудобно давила на ухо. Нтокли за стеной чихнул.
-Будь здоров.
-Тут пыльно.
-Я не убираюсь.
-Что это был за дневник?
-Ничего особенного, ей богу.
-И все-таки?
-Толстая тетрадь. Никаких заглавий, никаких дат, никаких размазанных соплей… Только одна фраза – на всю толстую тетрадь, исписанную почти до конца.
-Какая?
-«Я схожу с ума».
-И все?
-И все. Одна фраза.
-Я схожу с ума?
-Да. Дурацкая фраза, разрушившая спокойствие детского дома на краю земли. Одна фраза на всю эту крохотную девочку… Я схожу с ума.
-Она из-за этого сбежала?
-Черт его знает. Возможно. Она так ничего с собой и не взяла – даже это дурацкий дневник. Говорят, наутро там нашли единственную новую строчку.
-?
-Я сошла с ума.
-Здорово.
-Тебе нравится?
Тук.
-Это значит да?
Тук.
-Ты улыбаешься?
Тук-тук.
Тук?
Тук-тук-тук.
-Я давно не улыбаюсь. Я кое-что понял.
-Что?
-Рано или поздно кружева рвутся.
-И что с того?
-Она упадет.
-Патриция?
-Она любила, когда я называл ее сиротой. Это имя ей нравилось куда больше ее фальшивок. Она говорила, что в мире совсем не осталось настоящих имен. Одни штамповки. Тысячи Патриций, миллионы Джонов, Патриков, Викторий… Штамповки. Ей нравилось мое имя…
-Как вы познакомились? Это было в лечебнице Сууца, так?
-Я не хочу об этом.
Тук?
-Тогда к чему ты все это вел? К чему вся эта история?
-К тому, что я встретил вас, Марлен и понял, что кружева рвутся. Просто вдруг дошло: она сорвется.
-Мы снова на вы?
Стука Марлен так и не дождалась, приподнялась на локте. Она слышала, как Нтокли встал и зашуршал своей сумкой. Он уходил, и от этого ей становилось еще страшнее.
-Кончайте бить стекла, Марлен. Дурная затея.
-Из нас вышла бы отличная пара – я бью, ты чинишь. Куча денег, а?
-Если не прекратишь, я пришлю сменщика, и он заколотит к чертям все окна. Вам ясно, Марлен?
-Леди Марлен, с вашего позволения…
-Тебе не кажется, что ты уже достаточно разбила?
-Черта с два.
-Как знаешь.
-Ты не вернешься?
-Нет.
-Будешь ее искать?
-Ей конец. Я уверен – ей давно конец.
-Черта с два.
-Прощай.
Дверь хлопнула, из рамы вывалился еще один осколок и глухо звякнул о подоконник. Марлен села, закрыв лицо руками, потом вдруг резко вскочила, схватила кружку и запустила ей в зеркало в стальной оправе. В отражение закрытой двери. Пальцы были скользкими от слез, кружка соскользнула и разбилась о стену. Марлен задержала дыхание, зажмурилась и прижалась лбом к еще теплой стене.
Тук…

В тот день она сожгла все оставшиеся книги. Не сказав ни слова, не запомнив ни строчки. Не глядя. Чуть не спалила весь дом к чертовой матери, но все обошлось. В каком-то смысле.
В камине осталась огромная куча пепла. За ночь сквозняк разметал ее по всему дому. На полу, на стенах, мебели – мерзкая серая пыль.

**************************************

-Домработница, иногда посудомойка, медсестра, сиделка, но только с умирающими, никогда няня или гувернантка, часто уход за садом, комнатными растениями, если прижимало – проститутка, тайная любовница богатых дам, как они любили это называть…
Голос доносился из-за окна. Все – на одном дыхании.
-Библиотекарь, пару раз непонятная должность в морге, возможно, им просто хотелось видеть рядом кого-то живого, в крайних случаях – мытье машин, ну и конечно – вечный отстойник – бензоколонки и придорожные кафе. Пару раз.
Чарльстон стрит 42. Три этажа. Вид на озеро. Пустует. Цена по договоренности. Владелец – агентство по продаже недвижимости «Монолит», слоган: «Вечное существует». Нтокли получил заказ вчера, по факсу. Два окна, 140Х90, первый этаж.
Он прислонился лбом к стеклу и посмотрел вниз. Никого.
-Марлен…
-Да…
-Какого черта ты здесь делаешь?
-Пытаюсь все исправить.
-Что?
-Убрать то, что нас разделяет.
-Да ну?
-Девять лет, о которых ты понятия не имеешь.
-И что?
-Мы не виделись девять лет. Встретились. Я знаю, что ты стекольщик. Я рассказываю о себе.
-Марлен…
-Да?
-Нас разделяет больше, чем девять лет.
-Надо же с чего-то начинать.
Марлен отошла от стены и теперь смотрела на него сквозь новенькое стекло: яростно и уверенно. Нтокли не шевельнулся. Она вздохнула и продолжила, яростно и уверенно:
-Когда везло – карманничество или мелкое мошенничестве. Один раз неудачные махинации с ценными бумагами, затем аналогичные провалы в шулерстве, хоровом пении и спекуляции антиквариатом. Между делом: однодневные подмены опохмеляющихся, схвативших триппер, сбитых мотоциклом по дороге на работу, вскрывших вены, пропавших без вести, севших на героин, раздавленных прогрессом, вернувшихся из-за черной кошки, открытого перелома, внезапно ощутивших тяжесть бытия и свою абсолютную бесполезность.
Все на одном дыхании. Вдох… Нтокли оторвал от нее взгляд и принялся приколачивать штапики: обычная осина, ничего особенного. Крохотные гвоздики он забивал с какой-то особой нежностью и аккуратностью, чтобы не заглушать слова.
-Телефонистка, стриптиз, снова на нуле – проститутка, что-то вроде… Повезло – модель для провинциальной модельерши, чуть отдыха, воровка… «держите эту тварь», авария, хруст стекол, все плывет, треск наручников – протяжный, на полчаса, вонючая патрульная машина, справа джанки, слева – его рюкзак с драпом и щедро пропитанным кислотой томиком Хаксли. Запах червей.
Она замолчала, переводя дыхание. Нтокли воспользовался паузой и забил пару гвоздей со всего размаху. Марлен облокотилась на стену, достала сигареты и закурила.
-Немного пустоты, пара мыслей, полная дезориентация… Потом секретарша у шефа таксопарка, потом гид…
Она улыбнулась.
-Попалась группа глухонемых, весь день на ногах: истыканные пальцами достопримечательности, исписанные страницы пухлых органайзеров… Каждый раз мне приходилось им что-то писать: «понятия не имею, это абстракция, нет, не стоит, валите сами, я не сунусь, пять двадцать четыре, нет, какого черта, а здесь живет автор вот этого асфальтового покрытия, говорят он выложил его вплоть до своей койки, нет, вряд ли, валяйте, отстань, а вот это мост – памятник будущего, по преданию с него должна сброситься группа туристов, увидев надвигающийся автобус с двенадцатилетним мальчиком за рулем, здесь я вас оставлю…» Полная чушь.
-Денег хватало?
-При чем тут деньги?
-Тогда зачем тебе все это?
-Я искала.
-Нашла?
Марлен поморщилась, выкинула сигарету и долго стояла, задрав голову, глядя на небо. Нтокли встал на подоконник и приложил последний штапик – верхний. С ним всегда было больше всего возни.
-Натурщица, проститутка, тайная любовница… одно и то же… месяц на этом и от всего тошнит, везде мерещится запах месячных, кофе отдает спермой…
Марлен замолчала, по-прежнему пытаясь рассмотреть что-то в небе. Нтокли уселся на подоконник, так и не выпустив молоток из рук.
-Что потом?
-Ничего.
-Ничего?
-Потом я пришла к леди Доусон. И все.
-Весь рассказ?
-Да.
-Ты за этим меня искала?
-Я тебя искала, Нтокли.
-Чертовские девять лет, не так ли.
-?
-Я не узнаю тебя… Кажется, мы вообще не знакомы.
-Так… Чего ты ждешь?
Нтокли повернулся и заглянул ей в глаза. Сквозь заляпанное стекло ни черта не было видно. Он спросил. Очень серьезно. Глаза в глаза.
-Как вас зовут, юная леди?
Она закрыла глаза, словно нырок с большой высоты, с какого-нибудь Монблана:
-Сирота.
В следующую секунду на нее посыпалось битое стекло. Она вздрогнула, глаза распахнулись, как будто кто-то вышиб их плечом... Из разбитого окна торчала его рука. Молоток мягко упал в траву.
-Нтокли. Очень приятно.
Она улыбнулась и пожала ее – эту руку.
-Чертовски приятно.

**************************************

На столике в пристройке стояло распятие. Прямо посередине, между сахарницей и китайским заварочным чайником с отколотой ручкой. Редко где можно было увидеть распятье на подставке – это было именно таким – бронзовый Христос с приоткрытыми печальными глазами. 25Х18 – машинально отметил Нтокли.
Когда Сирота – теперь правильней называть ее Сиротой, так ей нравится больше – пила чай, она обычно подвигала конфеты ближе к Иисусу, а иногда кормила его медом с ложечки, поэтому рот статуи постоянно был измазан сладостями. Кто-то скажет, что это богохульство, пахнет ересью или может язычеством, но это было обычное чаепитие с богом. В конце концов, все молятся по-своему.
Сейчас, помимо распятия, сахарницы и фарфорового чайника, на столе стоял термос с травяным настоем и три чашки. Нтокли долго смотрел на третью чашку, напротив пустого стула, потом спросил:
-Мы кого-то ждем?
-Ди.
-Кто это?
-Тебе она понравится.
-Она придет?
-Если мы постараемся, то… вполне возможно. Я давно ее не видела.
Сирота вставила, сняла кипящий чайник с конфорки и разлила кипяток по чашкам. В первую очередь – в чашку Ди.
-Если уж честно, я вообще никогда ее не видела.
Нтокли не отрывал взгляд от чашки перед пустым плетеным стулом.
-Что ты затеваешь?
Она улыбнулась и обняла его сзади за шею.
-Хочу вас познакомить. Она тебе понравится. Куда лучше меня.
-Правда?
-Правда.
-Что ты затеваешь?
Сирота никак не могла справиться с крышкой термоса, молча отдала его Нтокли. Он аккуратно отвинтил крышку, и аромат трав наполнил кухню. Сирота разлила настойку по чашкам, поставила термос и забралась на стойку.
-Может, просто попьем чай?
Она помотала головой.
-Мне нужно кое-что тебе рассказать.
-О Ди?
-Не только. Много всего.
-Черт возьми, в конце концов, мы решили начать все заново. Давай просто попьем чай… Отличный настой, кстати.
-Чтобы начать новую жизнь, нужно закончить старую, умереть в каком-то смысле. Должны умереть Патриция и Глория, Джульетта, Мария, Анна… Марлен. Перед смертью жизнь пролетает перед глазами, поэтому нам остается только смотреть.
Нтокли сделал глоток из чашки, потом добавил еще ложку сахара. Потом бодро улыбнулся и спросил:
-Что нужно сделать?
Сирота подошла к нему, поцеловала в макушку и достала из кармана две плотных черных ленты. Одной она завязала глаза Нтокли, второй – себе.
-Иначе она не придет.
-Она такая стеснительная, эта Ди?
-Я мало о ней знаю.
Сирота села на стул, осторожно вытянула руки. Одной она нащупала свою чашку, второй – ладонь Нтокли. Он почувствовал, что Сирота улыбается. Он тоже улыбнулся.
-Безумное чаепитие?
-Так легче будет представить.
-Что?
-То, что я расскажу.
И она рассказала.

=====ГЛАВА ВТОРАЯ

Полдень. Перчатки облаков на голубом небе Чарльстон стрит. Ты стоишь посреди узкой двухколейки, ноги в третьей позиции, глаза на носках туфель, руки сцеплены перед собой, поза невинности и смирения. Ты стоишь, выжидая, пока с тебя не стечет все, кроме этого – невинности и смирения. Ты их воплощение, их суть, ты делаешь шаг, маленький кроткий шажок в сторону добычи. И, конечно же, улыбаешься. Тебе смешно.
Это непременное условие – тебе должно быть смешно. Иначе никак. Все, что омывает опущенный взгляд – умиляет тебя. Иначе никак. Еще шажок. Особняк Доусонов. Пусть. Два этажа, чахлый сад, каминная труба не крашена. Пусть. Элен Мария Доусон, 52 года, вдова, детей нет, улыбается почтальонам, выходные проводит в людных местах. То, что надо. Шаг.
Садовый гном – это испытание. На нем красная шляпа с отколотым верхом, на ней сидит улитка. Улыбающееся лицо измазано землей, в маленьких кулачках – обломки кирки. Выше сцепленных ручек древка нет, осталось только упертая в землю нижняя часть. Усталый старичок. Тебе смешно – это испытание. Иначе никак. Ты глубоко вдыхаешь и пытаешься сочувствовать гному, его кирке, улитке, чахлому саду и конечно же – Элен Марии Доусон. Бедные. Ты пришла им помочь. Ты – невинность и смирение. Златовласая добродетель с глазами путаны – то, что надо. Улыбка тонет в маске, уходя вглубь тебя, залегая на дне. Шаг.
Тебе смешно. Мир – чья-то удачная шутка. Но ты серьезна как никогда. Твое синее платье до пят, носки твоих туфелек, сцепленные руки – все серьезны как никогда. Иначе никак. Шаг. Звонок. Шаги.
-Здравствуйте – говорят расплывшиеся замшевые туфли. Они насторожены и недоверчивы. Поначалу все недоверчивы. Ты улыбаешься, обнажая невинность и смирение.
-Здравствуйте. Я хотела бы предложить вам свои услуги – говорят они. Невинность и смирение. Иначе никак.
-Я слушаю вас – говорит заинтересованность и скука.
-Я слушаю вас – говорят страх смерти и одиночества.
-Слушаю – говорит фантазия, касаясь подбородка, поднимая твою головку, заставляя губы приоткрыться в волнительном вдохе.
-Я слушаю – говорит скользящий взгляд, откидывая прочь твое платье. Он замирает на твоих пальцах, тонких и мягких, они танцуют друг с другом вальс, прямо внизу живота, ткань колышется, когда ты невольно зацепляешь ее. Танец пальцев внизу живота – не то стражи, не то зазывалы.
И вот тогда – ее взгляд прикован к твоим рукам тонкой цепочкой жажды, дыхание отрывисто, как Rondo Alla Turca Моцарта, левая рука вспархивает на ручку приоткрытой двери – вот тогда ты улыбаешься – кротко и невинно – и начинаешь говорить. Рассказывать историю не понимая и не запоминая ни единого своего слова, вставлять фамилии мельком услышанные в новостях – она тоже слышала их мельком в новостях, не может точно припомнить кто это, откуда, но ты говоришь и тебе смешно – я была его домработницей – летишь дальше, чтобы она не смогла вспомнить до конца, если она пытается возразить…
-Но позвольте…
И ты замолкаешь, обрываешь на полуслове и твоя поза словно танец ранимости и печали – ты спускаешься с крыльца, медленно идешь прочь, считая шаги. Обычно пять-шесть и…
-Подождите, вернитесь…
Всего лишь небольшая иллюзия, будто она упускает что-то, теряет, натянувшийся поводок взгляда, оборвавшийся на фальшивой ноте вдох, воздух на том месте, где ты стояла и… смешно… она уже царапает в крохотном блокнотике твое имя – Марлен – и ты тоже царапаешь взглядом на ее разлинованном морщинами лице – Марлен – это твое новое имя, а точнее ее имя, имя этого дома, этого короткого огрызка времени, что ты там проведешь – тебе надо его запомнить. Иначе никак.
Ты заходишь в дом и улыбаешься. Смешно.

…танцевать под ее любимую музыку и ориентируясь по обстановке, подобранной с уникальной, только ее личной безвкусицей, листать и разыгрывать ее молодость, красть воспоминания, постепенно заменять ее даже для нее самой. Издеваться, прятаться, подсматривать, провоцировать, соблазнять, приближать и отдалять как ё-ё, кормить афродизиаками и галюциногенами, под соусом случайно оброненных словечек.
-Прекрасное утро!
-Какое солнце!
-А сегодня вероятно будет чудесный день.
-Вам нравится?
-Вам нравится?
-Вам нравится?
-Целиком полагаюсь на ваш вкус.
-Да-да, смешно…

Смешно от перца в буфете и собачьей могилы у колодца, от талька гордыни и блеска разлагающейся похоти.
Смешно писать на зеркале «старая тварь», надпись для зеркала, на нее можно подышать и тогда ты узнаешь о себе все, но старые твари берегут свое зеленоватое дыхание для смешных воображаемых оргий на кровати сердечком. Они не дышат на зеркала.
Смешно проверять на ней точность побочных эффектов всевозможной псевдомедицинской дряни, смешно находить новые, отправлять фирме гневные письма, смешно получать деньги, еще и еще и смотреть, как они утекают в никуда, словно речной песок. Смешно.
Смешно до колик, напоминает схватки, ты постоянно хохочешь, постоянно, а она улыбается и подмигивает, это тлеющее ничтожество, она подыхает и разлагается, поливая обожающим зудом промежности, тщеславия, одиночества и отчаяния старости.
Тебе смешно, ты Мэри Поппинс наоборот, ты хочешь поймать ветер, тоже хочешь поймать ветер, свернуть ему шею, завязать узлом все его липкие сквозняки, раскромсать его бризы, разбить торнадо и смерчи, раздавить всего до мельчайших поземок и дыханий, до глобального штиля, удушья всей планеты.
Ты смотришь в окно на рабские поклоны веток, она примеряет бледно-зеленое к вечеру в клубе, бормочет на своем бородавчатом языке и подмигивает всем телом…
Тебе смешно.

**************************************

Ты рассказала. Ты переводишь дух. Я ожидал другого, но я внимательно слушаю, попиваю чай и вдыхаю аромат корений и трав, ищу в нем тонкую нить аромата земляники – иголка в стогу сена. Я протягиваю руку и натыкаюсь на липкие губы сладкоежки-Иисуса. Благословение?
Ты сжимаешь мою ладонь и пытаешься усмехнуться. Я сжимаю твою – я знаю, что тебе совсем не смешно.
Сирота хоронит Марлен. Я пью чай и жду продолжения твоей истории. И еще – кажется, я слышал тихий скрип, будто кто-то присел на плетеный стул напротив.
Она ждет рассказа о себе...
Мы слушаем. Продолжай.

**************************************

Она под деревом, сейчас – под деревом на окраине городка, где недавно мэром выбрали работника зоопарка, где строится трамвайная линия от единственного газетного киоска до здания старого музея, тоже единственного.
Дерево – над ней, старый дуб, раскидистый, чуть поникший. Сухая твердая кора, нагретая солнцем. Если посмотреть на него снизу, задрать голову и посмотреть на небо сквозь его ветви увидишь кружевную салфетку толстых коричневых нитей. Она не поднимает голову. У нее устала шея.
На ней длинная юбка из грубой ткани, облегающая ноги так, что она похожа на полмумии. Рубашка висит на нижних ветках дерева. Больше ничего. Хотя, ее сережки. Конечно же, они на ней.
Она смотрит на закат. Не любуется, не умиляется. Смотрит. Так приходят на похороны врага – убедиться. Ей хочется знать, что этот день умер и больше не вернется. Она ждет, когда гвоздь последнего луча уйдет в крышку.
Что-то касается ее волос, она отмахивается. Ничего. Снова чертов ветер.
Что-то касается ее плеча, снова не успевает схватить это. Пальцы хватают ветер. Ничего больше. Как будто больше ничего и нет. Только ветер
Что-то касается ее щеки, она успевает.
Рука.
Чья-то теплая ладонь.
Пять тонких пальцев. Без колец, ногти острижены, несколько – неровно, кожа немного морщинистая, но приятная. Сирота отпускает ладонь и та продолжает свои осторожные касания.
Плечо.
Медленно – по краю левого уха, легкий щелчок по земляничной сережке, смешок сверху, Сирота не поднимает голову. Шея, ее уставшая шея, чьи-то пальцы скользят у самого плеча, потом по ключице до впадинки, вверх по подбородку, губы, медленно по контуру, останавливается. Щелчок по носу.
Рука зарывается в волосы, Сирота смотрит на тонущий день, на часах, которых у нее нет 22 28. Она вздрагивает, нервный вдох.
-Я не сирота.
Нервный вдох, рука треплет ей челку, перед глазами пляшут золотые волосы, подстреленные последними лучами. Она зажмуриваются. Шепот.
-Я не сирота. Мои родители живы. У меня есть родители.
Рука медленно наматывает золотую прядь на палец, отпускает, волосы распускаются серпантином.
-Они далеко. Им сменили имена, насильно сменили имена, теперь их зовут по-другому и одновременно – никак. Они не могут понять кто они, никак не могут понять…
Голые вздрагивающие лопатки, их черед, потом одним пальцем – плавно, по позвоночнику – вниз. Отсчитывает позвонки. Раз, два, три, четыре… Вверх. Раз два три четыре…
-А я успела. Я сбежала, прежде чем мне дали эту отраву, это фальшивую вывеску, как номерок в морге, я сбежала.
Откидывает волосы со лба, по изгибу брови, вокруг глаз по спирали.
-У меня есть родители, нет родителей, есть имя, нет имени. У меня нет имени. Я ищу свое имя, ищу имя. Пока я сирота, пока я без имени, я сирота.
Нервный вдох, она повторяет это снова и снова, она задыхается своим откровением, она ловит ласковые незнакомые пальцы, пытается зажать свой рот чужой ладонью. Потом она пропускает в рот эти ласковые пальцы, пытаясь добраться до своей своевольной глотки, все глубже…
Она чувствует запах. Пальцы пахнут ванилью, у них вкус ванили, словно сосешь леденец, никто не делает леденцы в форме ласковых прохладных пальцев. Вкус чего-то сладкого, эти пальцы ели конфеты, доставали из шуршащего пакета и отправляли рот… Еще привкус пыли, немного горечи, чуть сушит – вкус долгих прогулок по заброшенным улицам, а еще что-то необъяснимое – вкус ночи, так это чувствуется, вкус ночи, одинокой ночи.
Она облизывает эти пальцы, неистово, пытаясь достать этот вкус, высосать его до остатка, понять его. Пальцы пляшут на ее губах, на нетерпеливом языке,
потом они исчезают.
Вдох.
Только что –
Он еще здесь и его нет
Всего лишь запах
Ветер треплет исчезающий запах ванили
Вкус ночи и чужого одиночества тает на языке
Вдох.
Она открывает глаза.
Она все еще здесь. Под деревом, на окраине города, где выбрали мэром работника зоопарка и проложили трамвайную линию от одного никому не нужного зданьица до другого. День умер, тени слились в темноту.
Ее шея больше не болит, она задирает голову…
Никого.
Только черная кружевная салфетка в пыли звезд.
Она смотрит на ветку, где висела ее рубашка – ее нет. Вместо нее – фиолетовый шелковый платок, испещренный растянутыми в улыбке губами.
Сирота обматывает платок вокруг замерзших талии, груди, шеи. Кожа похожа на холодный метал, она чувствует причудливые рисунки там, где ее касались ласковые пальцы – там тепло.
И еще – вкус ночи на губах.

**************************************

Еще глоток. Чай обжигает. Он стал горячее...
Повязка на глазах, твоя вспотевшая ладонь – в моей. Воздух теплеет, разрываемый дыханием двух людей.
Скрип стула. Трех людей... Прости Ди, вас здесь двое – незримые и мифические. Прости в вас так сложно поверить.
В тебя и этого сладкоежку...
Сирота рвет воздух словами, мы слушаем.
Выдох...

**************************************

Никогда не носила каблуков. А тут вдруг что-то кольнуло. Стащила именно на каблуках. Ничего больше ее размера и не было, пришлось эти, пока никто не смотрел. Шпильки, что за гадость, кто их выдумал? Но – именно эти, серебреные лодочки на шпильке. А еще – прозрачный пеньюар непонятного цвета. Теперь – телесного. Она бродила по комнате в пеньюаре на голое тело и серебряных лодочках. Снизу доносилась медленная музыка. Она вышагивала ей в такт по погруженной в сумерки комнате, стараясь не подвернуть ногу. Неуклюжий танец. Такую одежду носят для кого-то – мелькнуло в ее голове – не для себя. Она продолжила свой танец. С высоты шпилек – черт, всего-то сантиметры – все выглядело совсем по-другому. Совсем другой мир. Об открытые ставни терся ненавистный ветер, клочьями шкуры задевая пеньюар. Прохлада делала кожу другой. Совсем другие ощущение, обнаженная и нет, ни тепло, ни холодно – прохладно. Совсем другой мир. На голове – изящная шляпка, еле унесла ноги, все-таки заметили, когда она пыталась выскользнуть из гардеробной. Бархатная тулья сжимала виски, лоб. Женская шляпка изощренной выделки – хозяйка не будет скучать. Такое покупают, чтобы купить, не отдать кому-то еще. Носят уже на автомате, без эмоций. Интересно, зачем такое воруют? Она почти улыбнулась. Почти. Шляпка втянула под себя все ее пышные волосы, словно огромный осьминог, усевшийся на голову. Она не ощущала прикосновений золотых волосков на шее и плечах. Странная свобода, уже заполнившаяся пустота. Ветром, снова этим дьявольским угодником, укравшим у мира всю пустоту. Голые плечи, незащищенная, открытая шея. Совсем другой мир.
Все это для кого-то еще. То есть, обычно – для кого-то еще. А у нее – только для себя. Для прохладного дьявола, скользящего своими шелковыми языками по ее открытой шее, притворно обнаженному животу, напряженным ногам, пытающимся шагать ровно. По совсем другому миру.

**************************************

Ты изменилась, девочка... Но леди Доусон тут не при чем, не при чем скитания и поиски, не при чем леди Марлен. Она погибает ни за что...
Или ты просто медлишь с настоящей причиной... Умалчиваешь.
Я не поверю, что ты стесняешься. Что было потом, девочка? Что случилось с Ди?
Она ждет...

**************************************

-Однажды…
Никогда не оставалась на ночь. Это уж слишком. Она выполняла всю работу днем. Ночь – ну уж нет, это слишком личное, слишком свое. С этим она ни за что не расстанется. Но...
-Все всегда происходит «однажды». То есть, мы так называем это – однажды. Конечно, ни в какой другой момент это и не могло случиться.
Был сильный ветер, она стояла у окна своей комнатушки (слева пустой туалетный столик, справа тумбочка забитая книгами, напротив, у стены – кровать, которую она ни разу ни расстилала – она ведь никогда не оставалась на ночь, на полу изорванный псом дряхлый ковер, впитавший всю жизнь старой хозяйки: сливки, свечной воск, песок, чуть клея, собачья слюна и, наверное, сперма, вряд ли собачья, скорее уж… хотя может это и впрямь сливки), за окном – сильный ветер. Щели плотно забиты паралоном и заклеены бумагой, словно сейчас зима, но сейчас конец лета и совсем не холодно, вот только ветер. Да, ветер, в нем все дело, она ведь терпеть его не может, Сирота. Поэтому окна заклеены, поэтому она осталась на ночь, поэтому стоит у окна и царапает ногтями клеенку на подоконнике, напевает что-то под нос и раскачивается не в такт. Наверное, поэтому. Ветер.
-Я поняла что… Тогда, в тот день почувствовала, что это мой самый пустой день. Чертовски пусто. Выпотрошенная жизнь, если смотреть сквозь дырочку того дня. Фальшивая тягучая нота. Я хотела посмотреть как он умрет. Я пошла в парк смотреть, как он будет подыхать, этот день, чертов курьер. Он принес мне весточку от самой себя – дорогуша, твоя жизнь пуста, таких гонцов нужно четвертовать, но я дала ему умереть самому, я смотрела, как он мучается на дыбе заката и ждала. Просто ждала.
Уже половина одиннадцатого. Сейчас половина. А значит две минуты назад было 22 28. Чертовски простые цифры. А она так и не может запомнить. Так и не может понять, что из-за этого и не оставалась на ночь. Чтобы она не стояла у окна и не открывала пыльные шкатулки откровений, не выдыхала все это на запотевающее стекло, не стояла с закрытыми глазами перед окном, ведь ночью все окна – зеркала, а их она тоже ненавидит, Сирота. Только дыхание может их утихомирить, только так можно скрыться от отражения, оно есть, но пусть отражает закрытые глаза, пусть себе, давай, не жалко, две минуты тягучих, рвущихся на волю слов, может уже и хватило пара, может уже нет проклятого отражения, но она боится открыть глаза. Можно было бы просто разбить стекло. Можно, но тогда ворвется ветер. Этот… Тогда ворвется ветер.
-Я упивалась каждой последней вещью этого дня, каждым умирающим на руках чувством, они никогда не вернуться. Больше не потревожат меня. Краски выцветали, тени вытягивались, словно мальчишка натягивал миллиарды рогаток, чтобы запустить в солнце всей моей ненавистью… И тут что-то коснулось меня…
Нельзя было оставаться. Нельзя. Вот то, что у нее в голове. Все остальное выплеснуто паром на окно. Лучше бы она запомнила эти цифры, лучше бы поняла чем это может закончится. Ведь в любой момент…
-Марлен! Марлен, милочка, где ты?
Она вздрагивает. Не сейчас. Вздрагивает. Не сейчас. Вздрагивает.
-Я думала это просто ветер.
Слова выплескиваются. Она захлебывается. Лучше бы она запомнила. 22 28. Но сколько не тверди это… 22 28 22 28 22 28… Сколько не записывай… 222822282228… Все это всего лишь цифры на ладони, полустершаяся надпись на манжете, клочок бумаги на столике – откуда это, что значат эти цифры, это же мой почерк, к черту, 2228?, к черту… бесполезно.
-Марлен, я знаю, ты там, спускайся ко мне. У меня есть немного «Фло» на дне. Нам ведь хватит. Ну, где ты?!
-Но я почувствовала это снова…
С закрытыми глазами отворачивается от окна, с закрытыми глазами, опирается на подоконник, перевязывает волосы лентой, глаза закрыты, развязывает ленту, швыряет на пол.
-И снова. Что-то касалось меня. Я поймала это, поймала ее руку. У нее прекрасные руки. Я поймала ее в умирающем дне, она вытащила меня, будто я тонула, а она вытащила меня, гребла одной рукой, а второй держала мое обмякшее тело, своими касаниями, запахом ванили и ночи, вот такой ночи, такой ночи, она пахла точно так же как я…
-Марлен, мое терпение на исходе. Только не говори что спишь, как можно спать в такую погодку! Ты же никогда не спишь.
-Ваниль и земляника, это было бы прекрасно, это было пару мгновений, потом пропало, испарилось, берег, дотащила до берега, мокрый, изгрызенный волнами песок, я открываю глаза
Она открывает глаза. Комната, бесполезная кровать, дряхлый ковер.
-Все.
-Марлен!
-Все.
Кожа снова горит. Маленькое пылающее пятнышко – память о ее прикосновениях – на плече, одно на шее, на левом виске, жаркая линия по шее, подбородку, губы, пятнышко на носу – пылающие воспаления памяти.
-Все.
Нужно спускаться. Спускаться нельзя. Бутылка «Фло», морщинистые губы. Надо спускаться.
-Марлен, я за что тебе плачу?
-Марлен – это я. Часть меня, это моя спецодежда, моя работа, я работаю Марлен. Грязной сукой, такая у меня работа, а жизнь – под деревом на свежей могиле пустого денька и ее касания, словно я клавиша, я пианино, букет клавиш, она рождала во мне музыку, но сейчас я Марлен, а значит…
Шаг вперед. Шаг вперед. Шаг… Как всё…
-Однообразно, противно, чушь, обыкновенная чушь, я погружаюсь
По ступенькам, шаг вниз, липкие перила непонятная музыка, гул, просто гул, уже чувствуется запах «Фло», вонь вечера, ветер, окруживший, заперший в этой вони. И никакой ванили, никакой земляники.
-Услышала? Черт тебя дери, только не говори, что…
Заткнуть. Ее нужно заткнуть. Ее придется целовать. Морщинистые губы, пятьдесят два года, лужи спермы на ковре, пыльные альбомы, обвисшее платье, записная книжка с вычеркнутыми номерами, хриплый прокуренный голос вонь сигарилл и «Фло», тщедушное одиночество и эти идиотские слова
-Ну что ты стоишь, я разожгла камин, тебя не дозвалась, пришлось мне кряхтеть, но я справилась, я еще ничего, очень даже, ты делаешь меня моложе, иди сюда, намного моложе, садись, садись скорее, я просто снова влюбленная школьница, тебе мало места?
Заткнуть. Себя нужно заткнуть. Придется ее целовать. Шаг, еще шаг. Перил больше нет, за столик, по спинке дивана, теперь по стене, еще немного, но иначе…
-А потом она вернулась. На балу, на идиотском маскараде, я танцевала, заставили танцевать, я была Марлен и мне пришлось танцевать. Огромный зал и везде зеркала, одни зеркала и я не могла открыть глаза, надела маску без прорезей, душную слепую маску и танцевала, сколько масок, и они улыбаются за меня, сколько масок и вдруг…
Липкий пьяный поцелуй, словно касаешься губами плавящегося памятника, застывшие руки сжимают тебя в обреченные тиски, все тает, но иначе нельзя, она не должна слышать, что
-Запах ванили. Он вернулся. Потом я почувствовала руку, ее руку, она обхватила мою талию сзади, теплая змейка, прижалась ко мне, этот невесомый аромат, потом она развернула меня и содрала дурацкую маску, я вдохнула, а она уже двигалась, вела меня по этому залу, а я только считала, чтобы не сбиться, она отлично танцует и пахнет ванилью, а я задыхаюсь и пытаюсь коснуться ее своими зажмуренными глазами – как ребенок, только дети так смешно закрывают глаза, до предела, от морщинок лицо как паутинка, и она кружит меня в танце, глупую зажмуренную паутинку, я дышу ей, только это и остается.
Только это и остается – целовать это полуживое тело, только чтобы все побыстрее кончилось, чтобы заткнуться, но пока история не рассказана до конца – невозможно, пока все не высказано – невозможно, пока она слушает и забирает это себе, ее, мою ванильную девочку – никогда, поэтому – целовать. Целовать ее, язык, потом коснуться ее неба, потом вокруг губ, напудренную щеку, морщины, морщины, словно пробираешься через чащу, сквозь свои поцелуи, все равно это звучит, только бы она не слышала, только бы не, все равно я шепчу, не остановить, словно сквозь чащу, приторный пульсирующий висок, горьковатое мочка уха, снова щека, снова губы, выцветшие пряди, вздрагивающая шея, сквозь чащу – к ней.
-Мы стоим, всего секунду, останавливаемся и смотрим друг на друга закрытыми глазами, ее глаза тоже закрыты, зачем ей видеть все это вокруг себя, она чувствует мои руки, срывается с места, ведет за собой, уводит оттуда, она везде, ее руки рассыпаются каплями по моей коже, словно на мне нет одежды, может, уже нет одежды я чувствую только ее руки, вспышки неровных ногтей, росчерк мягких подушечек, она здесь, уже здесь, снова, теперь за спиной, подталкивая, теперь запах еще сильнее, я почти улыбаюсь, наверное, вовсе не улыбаюсь, а как всегда хохочу, идиотский хохот – прямо на этих старых распушенных обезьянок с их масками и танцами – они замерли и смотрят на нас, на мой хохот, ее запах и вездесущую нежность, на закрытые глаза, в которых я улыбаюсь и даже немного плачу, в своих глазах я могу улыбаться, наверное, и в ее, точно и в ее тоже, поэтому ее глаза, наверное, нет точно – закрыты как и мои, сопит мне на ухо, ее волосы, короткая стрижка, колкие и пушистые, я фыркаю как котенок, когда они щекочут мне щеку, она ущипнула меня за щиколотку, когда только успела и вот уже впереди – тянет за руки, я почти бегу, спотыкаюсь, она подхватывает меня, утыкаюсь прямо в ее грудь, кусаю, хохочу, ее ноготь рассекает кожу на руке считаю миллиметры, словно это годы моей жизни мне двадцать два только ей решать я вся только ей принадлежу сейчас и…
На языке – плач, она уже стащила одежду, эти замшелые коконы, я спускаюсь по дряблой шее, золотая цепочка, кулон, царапаю язык, сплевываю, она вздрагивает, старая карга, черт тебя дери, только молчи, я вылижу тебя всю, только молчи, я уже на твоей обвисшей груди я утыкаюсь в крохотный сосок, он уже ничего никому не даст, я шепчу в него…
-она прижала меня к стене, холодный кафель или может просто камень. Я не чувствую запахов – только ваниль, я вся в ней, взрыв ее губ на моем животе, она ввинчивается в пупок, ниже, дразнит, взлетает, мокрый след жжет прохладой, чуть ниже груди, опасно ниже, я завожусь все больше, словно вода поднимается, все выше и выше, задыхаюсь, хватаю воздух, становлюсь на цыпочки, будто это может меня спасти… она все там же, выжидает, я почти не дышу, она уже на спине, поясница, там шрамик, она заживляет его своим языком, я чувствую, как он дрожит… Она пропадает, долгие секунды, потом ее дыхание разбивается волной о мою щеку… Она ест только конфеты, целая кондитерская в одном поцелуе тысячи безумный чаепитий дней рождения шуршащих оберток блеска фольги хруста разгрызаемого леденца треска лесного орешка – она целует меня, целует меня, целует меня
Я расплачиваюсь до сих пор. Этими поцелуями за тот. Этими – по контуру груди, между, по вздымающемуся животу, по рельсам морщинок – вниз, слышу, как она дышит, не хочу слышать, зарываюсь лицом в седеющие волосики, еще ниже, внутренняя сторона бедер, вкусы, запахи, ощущения пальцев, звуки – в голове играет старая пластинка, слава богу, только так это возможно, спасибо моя ванильная карамель, так я могу коснуться тебя еще раз, даже когда зажимают коленями уши, я чувствую горечь, на шее – земляничный сок раздавленных сережек, откидываю волосы, она дышит все чаще, сломанное радио, белый шум, шторм, я только с тобой, я уже с тобой
-ее тело льется потоком по моей коже, я почти падаю, но она обволакивает меня собой, поддерживает, наши волосы переплетаются, я снова чувствую ее губы, вдыхаю ее, напиваюсь, словно дикая жажда, так и есть – жажда и я пью ее свежесть, крепкий чай с лимоном три ложки ломтик горького шоколада рассыпчатое печенье окунувшееся в сливки и… земляника, она съела сережку, я чувствую я окунаюсь просыпаюсь на солнечном пике разряженный воздух голова кружится и земля кружится вокруг нее и пытаюсь коснуться ее, отдаться, ускользает, оставляя мокрые следы, разводы запахов в воздухе, вскипающие шрамы вспышек в закрытых глазах, ловлю ее бедро, не отпускаю, вырывается, смеюсь, достаю губами, бархатная кожа, падаю на колени, прижимаю к стене, не убежишь, держу, пальцы кусают ее бедра, потом лодыжки, хватаюсь за талию, останутся синяки, сама захотела, вырывается, мой язык – улитка на склоне – вверх от колена по бедру, вырывается, выше, еще выше, она обмякает, касаюсь кончиком языка вслепую, попадаю, крохотный удар током, ее карамельное тело расплывается под руками, ее шея и короткие волосы, самые кончики, выше не достаю, ловлю ее дыхание запястьем, еще чуть-чуть
еще чуть-чуть. Облупившийся лак остается в моих волосах, запутавшиеся в забитых венах ноги давят на почки, неснятые туфли рвут сарафан застежками, невесомые прозрачные руки подталкивают, торопят… Потерпи, ничтожество, еще чуть-чуть
-я словно выныриваю на секунду, шепчу «не уходи», ныряю, ее вдох, отрываюсь «назовись», она нагибается ко мне, кончики волос щекочут спину, слегка прикусываю сосок, стон… снова на поверхность «не уходи, прошу», жар ее дыхания на затылке, на шее, бормочу «не уходи», из последних сил «назовись мне», уже чувствуя ее дрожь, все сильнее, сильнее, встаю рывком, прижимаю к стене, не можем стоять сползаем на пол, ее руки в моих, последние аккорды, ложусь сверху, падаю, наваливаюсь, кутаюсь в нее, кричу не уходиназовисьнеуходиназовись…
-Ди
Это ее имя, ее имя – Ди, она кончает, проваливается, погружается в пол, она назвалась, но она уходит, но она назвалась, ее имя – Ди, но она уходит, испаряется, тает на языке. Я кончаю, парю, отключаюсь…
-Открываю глаза, кафельный пол, испуганные скомканные лица, ее нет… Вкусы, запахи, но ее нет,
Я корчусь между ног ноздреватого пудинга, в ее крике, в ее молчании, она замерла, наконец-то замерла и замолчала, она кончила… Я вырываю ее дряблые руки из своих волос, на них остаются золотые нити. Вот только пульса нет. Пульса нет. Элен Мария мертва. Я убила старую тварь… Где ты, Ди?
я только твоя, она умерла, но Ди жива, главное – Ди жива, я измазана в липком трупе, полиция, что я скажу полиции Ди жива, вот что я скажу, единственные слова, которые хочется говорить…
Теперь встать, выпутаться из тлена, в душ, вода, теплая вода, дрожь, рокот в голове, залезть, струи, смыть, смыть все это и ждать, ждать, ждать ее, ждать, она ведь вернется, вернется, ждать, ждать, ждать, ждать, ждать…

**************************************

Ты дождалась, девочка... Ты не видишь, но я чувствую - Ди берет Иисуса и целует в холодные сахарные уста.
-Покойся с миром, Марлен.
Так могла бы говорить пантера, имей она нужду говорить. Детский, мурлыкающий голос.
-Я же говорила, она тебе понравится.
Так могла бы сказать Сирота, если бы это нужно было говорить. Хрипловатый шепот.
-Аминь.
Так сказал бы Христос, не скажи я это за него.
-Аминь.

**************************************

Я тянусь к повязке на глазах, но меня хватают за руку. Тонкими холодными пальцами. Почему ты не позволяешь увидеть себя, Ди?
- Тебе грустно?
И снова мурлыканье. Сирота медлит с ответом. Хоронить себя нелегко. Нелегко понять кто остался в живых, кто стоит у гроба и отпевает свое прошлое.
- Ты помнишь мальчика?
- Я плохо забываю, Ди.
- Ты отлично научишься забывать, моя Сиротка. Но сейчас вспомни.
Ты долго медлишь.
- Хорошо... Смерть к смерти...

**************************************

Сонное тело улицы, ребра многоэтажек, хребет новеньких рельс, Сирота шагает по шпалам. 2137 2138 2139
Побрякушки неоновых выкриков, похотливый провал дверей супермаркета, ресницы чахлых веток, запыленные эритроциты машин, вздохи прохожих, вздохи деревьев, вздохи воздуха – храпящий увалень на смертном одре. 2164 2165 2166 2167
Эти рельсы не спасут, как в детстве, не вернут небо – они никуда не ведут. Это как игрушечная железная дорога, как подарок на новый год, как сон наяву, почему-то видишь елку, в голове 2198 2199 2200, сон наяву, игрушечная железная дорога, блестящая обертка, красные расфуфыренные ленточки, ребенок бежит к елке, чей-то ребенок, никогда его не видела, вижу, сейчас вижу – он бежит к елке в голубой пижаме, через пьяные вопли родителей – они в гостиной, по коридору налево, огромный дом, огромный новый год, он бежит к елке, к игрушечной железной дороге, как эта, бежит, спотыкается, улетает прямо в свою сказку, головой – в праздник, бежит, спотыкается, полет в сказку, на полу осколки шариков – бежевый с серебряной крошкой, красный со смешной рожицей, изумрудный с избушкой… теперь – осколки. Впиваются в разодранное криком лицо, он течет на пол, малыш истекает на вычищенный ковер, капля из под щеки – мелкий порез – на папин подарок – как всегда что-то заморское, вряд ли интересное, глаза широко открыты, время замедленно, капли падают за взглядом, за ухом – длинный шрам, стекает по шее, теперь срывается с подбородка – на белую пушистую шаль – так бабушка заворачивает свои подарки – молочко, яйца, пирожки – каждый год одно и то же, но вкусно. Голубая пижама покрывается бардовыми пятнами на предплечье, так возникает море, так думает мальчик, так возникает море, когда землю кто-то порежет, она порежется об острые лучи звезд и тогда возникает море, соленое море – он чувствует вкус. Только сейчас, хотя губы раскромсаны, в них застревает синий серпантин, обрывки дождика, только сейчас он чувствует вкус, капля со лба на мамин аккуратный сверток – тетради, она дарит ему тетради, и книги, обещала подарить книжку про войну, какой ни у кого нет, капли ложатся дугой на грубой бумаге, сзади слышны крики и оханья бабушки, там отмечают и звенят своими стаканами, который только сегодня зовут бокалами, дуреют и становятся скучными и музыка не дает спать, только подарки спасают, липкая горячая ладонь тянется к пластмассовому чемоданчику – дядя – руки скользят по смешному детскому замку, кровь, кровь, слабость – это дядя, в таких обычно продают конфеты, шоколадки, но дядя присылает их отдельно, начинку – отдельно, в пакетике с елкой, а в чемоданчике всегда что-то интересное, он отличный дядя, он был на войне, замок поддается, пистолет, настоящий пистолет, он обещал, сказал, обещаю, подарю, только сначала мне нужно кое-что сделать, а потом он твой, вот он – как новый и одновременно видно, что убил много врагов, Лим вымрет весь, он еще давно говорил, спилю боек и ты не поранишься, он спилил боек, а я поранился, это плохо, меня накажут, так хочется спать, но такие хорошие подарки, нужно посидеть еще, нужно позвонить Лиму, всегда звоню Лиму на новый год, нужно сказать, что он проиграл, дядя прислал пистолет, все говорили, что не пришлет, а он прислал, орали, что «он все застрелиться обещал – не застрелился же», не знаю, что они говорили, они не понимают нас, дядя, мы старые вояки, мы всегда держим слово, я себе слово дал – дойду до телефона, скажу Лиму, что ты сдержал слово, вот только я трубку испачкаю мама будет ругаться, надо дойти до ванны, но сейчас там заперлись и не выходят, так всегда, только утром теперь, глаза слипаются, так легко, спасибо, дядя, не предал, надо Лиму сказать, только посплю, тут немного мокро и холодно, и шум из гостиной, песни какие-то, я посплю, мокро, холодно – ничего, как в окопе, надо спросить дядю как там, в окопах, наверное, так же, только спать не хочется, почему так хочется спать и во рту сухо, ничего, говорят, дядь ты застрелился, я не знаю, что это значит, они много про тебя говорят, я не понимаю, они тебя не особо любят, псих говорят, я не знаю, хочу, чтоб ты приехал, надо тебе написать, пишу – на полу, красным, приезжай, у меня есть железная дорога, я не знаю как это пишется, но я маму попрошу, железная дорога, спать, спать так охота, а завтра Лиму, а потом – тебе, сразу, про железную дорогу, слово даю…
Перед глазами – ребенок, пред глазами – поезд, закрыть – ребенок, открыть – поезд, она моргает и видит два мира поочередно, открывает глаза, до боли распахивает – прямо перед ней – смешной игрушечный трамвай, собьет сейчас, протащит, серьезный и взрослый, совсем как поездом, кому же хочется быть игрушечным, он совсем как поезд, собьет и размелет в пыль, хотя какая пыль, сейчас зима, внезапно – зима, откуда – зима? Будет пятна на белом снегу, как на платке той старухи на лавочке, пуховый платок с красными разводами, а в руках корзинка, она теребит в руках корзинку.
Крики, естественно остановился, стеснительный игрушечный единственный насупленный трамвай – встал. Крики. Шаг в сторону. Крики, еще шаг, кончились шпалы, последние 2227 2228, сторону, к лавочке, по сугробам, только сейчас понимаешь – холодно, только сейчас понимаешь – откуда-то зима и весь этот нелепый город, и еще мальчик, его кровь на платке, его последняя кровь и корзинка раскачивается в дряблых руках, которые давно не пахли ночью. Поэтому шаг вперед, и еще, садится перед старушкой. Та поднимает глаза – мертвое море, выколотые глаза, так рождается моря он сказал, когда что-то прокалывает землю, мертвый мальчик под елкой пьяным утром выжег ей глаза, так родилось мертвое море, корзинка раскачивается в руках, они бессильны, последняя капля – Сирота говорит
-Он сказал, так рождается море, когда что-то прокалывает Землю
Последняя капля, корзина падает на снег, Сирота входит в мертвое море. Волны омывают заледеневшие икры. Теплые мертвые волны. Шаг.
-Он очень хотел спать, просто навалилось вдруг, храбрый мальчик, но он хотел спать, кровь все текла и его храбрость, вот она, она вся здесь.
Сирота касается платка, касается берегов мертвого моря, но нет запаха ночи, нет тошноты от дремлющей похоти, есть только мертвое море и она чувствует ногами песок, шаг…
-Он любил дядю, он понимал его, собирался вырасти и идти с ним в разведку, прямо завтра, встать, умыться, вырасти и в разведку, теперь у него пистолет и дядя его понимает. Пистолет, дяде больше не нужен, он доделал все что хотел, пустил пулю в висок, а пистолет завещал племяннику на новый год, не лучшая идея, но ведь ему понравилось.
Может, ей и не хочется говорить, не хочется рассказывать все это, зима и ей холодно и мокрый снег, а на ней только ее смешной сарафан, холодно и мокро, как и ему тогда, а еще вечер и 22 28 уже наступило, ее личная ежедневная исповедь…
-Отметить новый год, веселиться и шутить, словно в году один день – этот, одна ночь. Всех желаний и всех решений, поэтому нужно собраться, понять, кто еще жив, понять кого ты еще любишь, у тебя одна ночь на это, поэтому некогда следить за ребенком и готовить и звонить по делам, думать о долгах, все это – потом, весь год – только это, а сейчас – немножко пожить и покричать и послушать, посмотреть на всех, какие они, эти близкие, не за омлетом, газетой, в постели, а вот так – за мечтой, на пороге новой жизни, умытые настоящим – не худшая идея, но это его убило…
Мертвое море вытекает из ее глазниц, бежит по щекам, пытаясь догнать, погрузить в теплые волны мальчишку в голубой пижаме, хоть кто-то еще может плакать, Сирота молчит, хоть кто-то еще плачет, Сирота молчит, старуха встает и бредет вдоль железной дороги, игрушечной дороги, скоро умрет, слава богу, скоро умрет, а пока – в трамвай и проехаться до музея, а потом обратно, слава богу, умеют плакать, хоть кто-то. Холодно и мокро, в негнущихся пальцах корзина, я забыла вкус молока, я вспомню вкус молока.
Мальчик в закрытых глазах отдает честь и палит в воздух.
Прощай!

**************************************

Прощай.
Смерть к смерти, Сирота? Пусть так.
Жизнь к жизни?..
Я тянусь не глядя и беру вас за руки. Тебя – за жаркие дрожащие пальцы. Тебя – за холодные тонуие пальцы.
Жизнь к жизни?
Да, пожалуй.

**************************************

======ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
to be continued
 
 
 
 
Отзывы на это произведение:
Аliсе Сrорin
 
01-05-2008
10:18
 
Хорошо, что Вы написали эту вещь.
Александр Трофимов
 
12-05-2008
19:39
 
СПАСИБО!!!
Еще важнее, что вы написали комментарий, я думал никогда не дождусь ни одного коммента - просто колдовство какое-то.
Лестные отзывы о вещи копятся и формируется в новую попытку ее переписать.
Что Вам бы хотелось в ней изменить? Общее направление хотя бы. Реалистичнее, абстрактнее, менее сумбурно...
 
Шангин Сергей
 
14-05-2008
14:13
 
   Честно говоря, думал, что не буду читать. Чиркнул взглядом и ушел, вернулся, вчитался, снова не получилось зацепиться, уж очень медленно идет раскрутка сюжета. Но с третьего раза - все таки захотелось дочитать - дочитал. Интересный сюжет, хорошо подано, финал звучит сочным аккордом безисходности.
   Все время не мог отделаться от вопроса - каким образом можно вообще раскрутить подобный сюжет, с чего начинался рассказ, что послужило отправной точкой? Очень уж большое расстояние от начала рассказа до сути сюжета, но не в смысле чтения, а в смысле образов и настроения.
   Хороший рассказ, цельный, задумчивый.
 
Александр Трофимов
 
20-05-2008
23:55
 
Знаете, это ведь не рассказ, а роман, переписываемый многократно - откуда шли какиие корни это сложно. Мне увиделась сирота, я писал от героя. Девочка-девиант, фея, попавшая в скучный мир и пытающаяся в нем найти свое, волшебное. Сломавшаяся и снова склеенная.

а завязки долго нет именно потому, что я просто писал историю, про композицию забыл - у меня часто так. Вот сейчас Олди мне по этому прошлись хорошо - все хорошо, а конфликта нет. Будем работать над этим )

спасибо за рецку!
 
 

Страница сгенерирована за   0,024  секунд