Даже Побрей Врунов взгромоздился на завалы, и проговорил уже не в рулон пыльный туалетной бумаги, а в старый, пожёванный анонимными психами оранжевый микрофон свою грустную речь:

— Сегодня на улице Садовой народ потерял под завалами несправедливости гражданина Чердачного. Герой Садовой, некто гражданин Топотов, канул в лету вместе с нами за наши страсти и убеждения. Как же это случилось, что мы допустили в слепоте своей, что по нашим улицам ездят танки и бездушные генералы стреляют по жилым домам? Дома больше не наша крепость?

— Я не генерал, я майор, — донеслось из танка.

Все повернулись к военному.

— Да какой ты теперь майор? Ты теперь и на рядового не тянешь, — сказал ему Побрей Врунов и добавил важно. — Рядового человека.

Громов кивнул, спрыгнул с брони, молча скинул форму с погонами.

— Я не хотел стрелять. Я больше вообще рыбалку люблю. Но приказ был, сами понимаете. — тут он утёр лицо и махнул рукой. — Э-э-эх, да что теперь говорить? Всё уже сказано. И сделано.

И он тоже принялся разбирать завалы.

— Даже военные пытаются исправить то, что уже натворили чиновники, — Побрей Врунов подошёл к Чепушило, который скинув пиджак и обнажив татуированные куполами плечи, так же сочувственно сопел над развалами.

— Мы все виноваты, — сказал директор банка. — Бизнес, власть, а толк какой? Ни один человек в ответ не улыбнётся, пока к нему в карман лезешь. А если дырявый давно карман, то что делать? А люди что, виноваты? Откуда деньгам взяться? В карман давно никто не докладывает. Все только отобрать норовят.

Побрей Врунов повернулся к новой камере оператора, кивнул и продолжил совершенно искренне:

— Все работают в едином порыве, даже не обращая внимания на жуткие раны от огня.

Тут Врунов показал на лысину Даймона и погладил местами выстриженного пуделя.

— Даже животные милосердны и пытаются исправить предрешенное. Вынюхивают наши пороки, чтобы предостеречь от новых грехов. Кем же предрешен наш путь? Разве реновация должна была затереть нашу память? Разве не было на этой улице истории? Разве не знали эти подъезды любви? Разве не смеялись здесь дети?

Побрей замолк. А затем увидав хвост крысы в кармане Даймона, показал на неё оператору и добавил:

— Дети более человечны, чем мы. Ребёнок спас крыску. Не побоялся чумы и бешенства. А что мы? Взрослые, которые. Стреляем, протестуем. Тьфу на нас. Плюнуть и растереть.

Камера выхватила Михаэля. Он тщательно принюхивался к обломкам. Нос медведя был гораздо более чутким к запахам, чем человечий. В очередной раз подняв массивный кусок плиты, бережно и осторожно Адов поднял на медвежьи руки заросшее шерстью пыльное тело.