К Липранди-младшему, занятому разработкой будущей операции, старался не лезть. Лишь провел несколько совещаний. Упирал на четкое, по часам, следование графику наступления (вечная головная боль нашей армии), на организацию связи между наступающими частями и резервами (предложил использовать моряков с их флажковыми сигналами), на важность сразу закрепляться на занятых рубежах, на создании специальных групп снайперов для уничтожения командного состава врага и артиллерийских расчетов. И на атаку штурмовыми группами с применением особой тактики.

Вот с последним я знатно оконфузился и, похоже, Милютин меня плохо подготовил в этом вопросе.

Крымскую войну считали Великой Ружейной Драмой, доказавшей архаичность наступления в колоннах или плотных шеренгах и трагическое отставание в огнестреле. Она также вскрыла главный недостаток русской армии — отсутствие подготовки ловкого, сметливого и находчивого солдата, способного действовать, не чувствуя локтя товарища, и вести цельную стрельбу.

Все так. Альма и Инкерман — свидетели.

Но война пусть и страшный, но все же учитель. И мне тут же растолковали, что в ночных вылазках давно применяется и рассыпной строй, и цепи, и даже штурмовые группы. И — барабанная дробь! — пехота научилась залегать перед последним броском.

Короче, выяснилось, что передовые части уже (!) обладают вполне себе действенной тактикой и быстро переучивать их не нужно. Сами с усами. Разве что не могут, подобно французским зуавам, быстро бежать в атаку.

После этого открытия впору схватиться за голову и задаться вопросом — а куда все делось? Почему в следующей войне с турками, в 1877−78 годах, опыт Крымской армии был похерен? Мне оставалось только сожалеть, что я сейчас не в теле Александра II и лишен возможности докопаться, кто же виноват. Неужели так стыдились поражения, что поспешили все забыть?

Я поблагодарил генералов и оставил их в покое.

Мое тактичное отношение к работе штаба быстро принесло свои плоды.

Ждали, что последуют жёсткий контроль и вмешательство в тактические решения. А это в итоге приведет к тому, что офицеры, привыкшие к самостоятельности в управлении, начнут бояться принимать решения, опасаясь ошибки перед лицом монаршей воли.

Я же, к облегчению строевых генералов, настаивал, чтобы они и их подчиненные не боялись действовать по своему усмотрению.

Еще дрожали, что начну придираться по мелочам — к строевой подготовке, форме, соблюдению уставов.

Снова мимо. К всеобщему удивлению, николаевский культ дисциплины и порядка остался в Петербурге.

В общем, штаб работал четко и слаженно, без дерготни с моей стороны, и нравы Главной квартиры никак нельзя было назвать смесью строжайшей дисциплины, формализма и местнических интриг.