Передъ нами — типичная фигура мечтателя-доктринера, какихъ было много въ XVIII-мъ вѣкѣ (въ Зап. Европѣ), Этотъ типъ встрѣчался нерѣдко и въ ХІХ-мъ, по крайней мѣрѣ въ первой половинѣ его. Онъ характеризовался смѣсью раціонализма съ сентиментальностью («холодный мечтатель»» — по выраженію Герцена), склонностью къ построенію отвлеченнаго человѣка, оторваннаго отъ мѣста и времени, лишеннаго живыхъ чертъ націи, класса, быта, и — къ оперированію надъ этимъ фантомомъ съ помощью идей и пріемовъ (педагогическихъ, политическихъ, моральныхъ), выведенныхъ дедуктивно изъ апріорныхъ предпосылокъ, являвшихъ ложный видъ самоочевидности, «аксіомъ». Это походило на ту медицинскую школу, которая отправлялась не отъ наблюденія и опыта, не отъ клинической индукціи, а отъ предвзятыхъ общихъ положеній, которыя представлялись безспорными, а потомъ, при первомъ-же прикосновеніи научной критики, оказались вздоромъ…
Въ области морали, политики, педагогіи, за отсутствіемъ научной критики, нерѣдко ея обязанность исполняла сама жизнь. Вотъ какъ Герценъ рисуетъ результаты воспитанія, полученнаго Бельтовымъ: «Ни мать, ни воспитатель, разумѣется, не думали, сколько горечи, сколько искуса они приготовляютъ Володѣ этимъ отшельническимъ воспитаніемъ. Они сдѣлали все, чтобъ онъ не понималъ дѣйствительности; они рачительно завѣсили отъ него, что дѣлается на сѣромъ свѣтѣ, и, вмѣсто горькаго посвященія въ жизнь, передали ему блестящіе идеалы; вмѣсто того, чтобъ вести на рынокъ и показать жадную нестройность толпы, мечущейся за деньгами, они привели его на прекрасный балетъ и увѣрили ребенка, что эта грація, что это музыкальное сочетаніе движеній съ звуками — обыкновенная жизнь; они приготовили своего рода нравственнаго Каспара Гаузера»… (Часть I, гл. VI).
Въ XVIII-мъ вѣкѣ и въ первой половинѣ ХІX-го это было — въ томъ классѣ, къ которому принадлежалъ Герценъ — «больное мѣсто», и неудивительно, что въ романѣ «Кто виноватъ?» ему удѣлено такъ много вниманія. Вопросъ о воспитаніи Бельтова выдвинутъ впередъ и (какъ это уже видно по вышеприведеннымъ выдержкамъ) освѣщенъ такъ, что читателю невольно навязывается искушеніе — на вопросъ «кто виноватъ?» отвѣтить: виноватъ женевскій педагогъ, M-r Жозефъ… Иначе говоря, «виновата» его педагогическая система, «виноватъ» Ж. Ж. Руссо, «виновата» раціоналистическая идеологія XVIII-го вѣка. Но это уже значитъ — сваливать съ больной головы на здоровую. Раціоналистическая идеологія была законнымъ и исторически-необходимымъ продуктомъ западно-европейской умственной культуры. Пересаженная въ Россію въ XVIII-мъ вѣкѣ, она либо выраждалась въ лицемѣрное и сентиментальное фразерство (вспомнимъ «республиканца» и крѣпостника Карамзина), либо отъ нея оставалось «жеманство — больше ничего»[113] , либо, наконецъ, у людей истинно-просвѣщенныхъ и искреннихъ, она еще рѣзче оттѣняла наше «отчужденіе» и «рабство», — все то, что послужило психологическимъ основаніемъ чаадаевскаго пессимизма. «Лишніе люди», воспитанные такъ, какъ воспитался Бельтовъ, еще больше чувствовали свое одиночество среди русской дѣйствительности; это воспитаніе и идеалы, имъ внушенные, казались имъ тяжелымъ бременемъ, своего рода веригами, пожалуй — крестомъ, который, волею судебъ, выпалъ имъ на долю. Это было все то же «горе отъ ума»; лишніе люди — идеологи — становились, при новыхъ условіяхъ, въ положеніе Чацкаго. Неизбѣжнымъ послѣдствіемъ этого положенія и являлись тѣ настроенія, которыя мы называемъ «чаадаевскими». Выходъ оттуда былъ одинъ: распространеніе умственной культуры въ болѣе широкихъ кругахъ общества. Поскольку «лишніе люди», идеологи 30-хъ — 40-хъ годовъ, служили этому дѣлу, постольку они становились все менѣе и менѣе «лишними» и, соотвѣтственно, шли на убыль и ихъ «чаадаевскія настроенія». Но всегда оставался отъ нихъ нѣкоторый остатокъ или осадокъ — и еще долго будетъ оставаться. Полное, окончательное устраненіе психологической чаадаевщины это все еще дѣло будущаго… Она исчезнетъ только вмѣстѣ съ нашей культурною отсталостью, темнотою массъ, дикими понятіями, жестокими нравами…