Сява зачем-то хлопает себя по карманам и качает головой, а Вероника достает из сумочки документ.

— У меня с собой. Я оформлю на себя. Поехали! — она встает.

— Нет, погодите.

Я тоже встаю и иду в спальню. Там под кроватью лежит окоченевшее тело Васьки. Я достаю ее и прижимаю к груди. Глаза моего питомца остекленели, шерсть потускнела и топорщится. Сердце разрывается, и мне хочется закричать во весь голос так, чтобы выпустить гнев и боль наружу, но вместо этого я только говорю севшим голосом:

— Надо похоронить.

* * *

— День добрый, Филипп! — бодро приветствует меня Виницкий.

— Не очень добрый, Николай Сергеевич.

Я позвонил ему из номера отеля, куда Вероника заселила меня по своим документам, стоило захлопнуться за ней двери бюджетного гостиничного номера.

— Рассказывай.

— Костя Панченко подвесил на меня смертельный дебаф. Своими силами мне его не снять.

— Сколько до активации?

— Чуть меньше шестидесяти часов. Мне надо как-то встретиться с Илинди.

Виницкий не отвечает. В трубке долгое молчание, которое, наконец, прерывается его вздохом.

— Не уверен, что она поможет. Но я ей передам. Ты в отеле «Меридиан»?

— Да, девятьсот четвертый номер.

— Никуда не выходи. Будь там.

— Спасибо, Николай Сергеевич!

— Пока не за что. Не вешай нос!

Побродив по номеру, я съедаю все снеки, что нашел в мини-баре и под монотонное бормотание телевизора засыпаю.

А просыпаюсь в сумерках от того, что кто-то гладит мою голову. Горячая нежная ладонь Илинди скользит по щеке, а она сама сидит рядом на кровати. Роа в своем истинном облике.

— Илинди! Ты пришла! — я сажусь и непроизвольно ее обнимаю.

Она отвечает на объятия и прижимает к себе. Мы молчим. Ее жаркое дыхание щекочет мне шею, а потом я чувствую, что у нее мокрые глаза. Я перевожу взгляд и вижу, что иконка дебафа проклятия все еще активна, а таймер отмеряет последние часы первых суток.

— Прости, — шепчет девушка. — Это моя вина.

Я отстраняюсь и смотрю ей в глаза. Взгляд она не отводит.

— Ник предлагал установить Панченко нашу версию интерфейса, но я отклонила его кандидатуру. Слишком черна душа. Такую не отмыть, такого не перевоспитать. У такого мир существует только для удовлетворения его потребностей, и никак иначе.

— Разве я не был таким же?

— Ты? Конечно, нет! — оскорбленно восклицает Илинди. — Да, ты был ленив, чрезмерно ленив. Твой эгоизм был следствием твоей инфантильности, ведь в душе ты был ребенком. Добрым ребенком. С этим парнем все иначе.

— Твои слова… Ты не можешь помочь?

Она качает головой. Радужные глаза заливает чернотой.

— Не могу. Кроме него, никто не может.