Мищенко хмыкнул, посмотрел на Воздвиженского.

— Как вам такая слава, поручик? Охотником заделались, гранатами закидали. Складно.

— Мне все равно, ваше превосходительство, — сказал Воздвиженский, пожав плечами, — лишь бы вышло по правде хоть в главном: склады действительно горели, и я их действительно поджег, а какими словами это опишут в бумаге, дело десятое.

— Философы вы оба, — проворчал Мищенко, но что-то в его лице смягчилось. — Ладно. Так и напишем.

Затем он посмотрел на меня, и лицо его сделалось почти виноватым, что для человека такого склада было редкостью.

— Обидно мне, доктор, если по совести. Дело вы сделали такое, что иным за меньшее по три креста дают, а я вам могу только бумажку про образцовое исполнение служебных обязанностей. Несправедливо это.

— Служба такая, ваше превосходительство. Такова жизнь.

— Знаю, что такова. Оттого и обидно вдвойне. — Он встал, подошел к укладке в углу, откинул крышку, порылся там и достал плоский футляр темного дерева. — Раз от государства не выходит отблагодарить как следует, отблагодарю от себя. Держите.

Он протянул мне футляр. Я открыл его и на секунду забыл, что нужно что-то сказать. Красота невероятная.

Внутри, на алом бархате, лежал пистолет. Такого я прежде не видел нигде. Браунинг, но щечки рукояти были не эбонитовые, а из слоновой кости, с мелкой резьбой. Металл отливал глубокой синевой, а по кожуху затвора вилась тонкая гравировка, завитки, похожие на арабский орнамент. На стволе у самого дула блеснула золотая насечка, имя какого-то парижского оружейника.

— Штучная работа, — сказал Мищенко не без гордости. — Мне такой поднесли еще в мирное время, за одно давнее дело, да только я к пистолетам не приучен, я шашкой сподручнее. А вам, доктор, в самый раз будет. И оружие хорошее, и на память.

— Ваше превосходительство, я не могу принять такую вещь, это слишком…

— Можете, — оборвал он меня. — Я приказываю. Спорить с генералом на этот счет не положено, слышали такое правило?

Я закрыл футляр и прижал его к себе, не находя, что сказать. Воздвиженский рядом смотрел на подарок с восхищением.

— Все, господа, — сказал Мищенко, вновь становясь самим собой. — Идите отдыхать. Бумаги пойдут завтра с нарочным. И чтоб я вас несколько дней не видел близко к штабу, вам обоим надо отлеживаться и отъедаться.

Мы вышли из фанзы. Ракитин задержался в дверях, обернулся ко мне.

— Загляну к вам чуть позже, доктор. Разговор есть, не для чужих ушей.

Он не стал дожидаться ответа, кивнул и ушел в темноту, к своим саням.

Ракитин появился у меня уже после того, как стемнело окончательно, без стука и без предупреждения, как появлялся всегда. Моего вестового попросил выйти, потому что разговор должен быть наедине.