— Поздравляю с крестиком, — сказала она. — И с тем, что пришли без повода. — Добавлять, легче это боя или труднее, она не стала. — Только знаете, в чём ваша беда? Вы три месяца возили мне папиросы и шашки и ни разу не спросили, как меня по фамилии. Всё «Вера Алексеевна» да «Вера Алексеевна». Будто я не человек, а должность.

И тут меня кольнуло — не виной даже, а изумлением перед очевидным. Она была права до буквы. Я держал в голове фамилии командиров обеих эскадр, осадки чужих броненосцев, даты несбывшихся катастроф. А фамилии единственного человека, к которому пришёл без повода, не знал. Справочник мой был набит чем угодно, кроме этого имени.

— Простите, — сказал я. — Это и вправду стыдно. Тем стыднее, что памяти у меня на имена — больше, чем у иного штаба. Просто не то заносил в неё все эти годы. — Я помолчал. — Так как же вас по фамилии, Вера Алексеевна?

— Корелина, — сказала она просто. — Вера Алексеевна Корелина. Запомните? Или записать вам в книжку, как вы всё записываете?

— Запомню. — И, помолчав, добавил: — Эту запись я в книжку не понесу. Пусть будет первой, которую я держу без бумаги.

Что-то в её ровном лице дрогнуло — не улыбка, тень улыбки, быстрая, как блик. Она тут же спрятала её за инспекторскую строгость: в коридоре, за двумя дверями, стонал человек.

Мимо пронесли таз. Сестра помоложе окликнула её вполголоса — что-то про перевязочный материал. Вера Алексеевна ответила коротко, цифрой и распоряжением, так что нельзя было и понять, дослушала ли она меня. Но рука её на секунду легла мне на рукав шинели и тут же убралась — прежде чем я успел этому поверить.

Больше мы не сказали ничего, да и не нужно было.

Договорить нам не дали.

В дверях госпиталя возник Михеев — запыхавшийся, с фуражкой в руке:

— Вашбродь! С отряда вестовой. Велено разыскать. Группе — пары разводить, к ночи в море. Японец, говорят, транспортами у берега объявился, за Дальним. Велено вам быть.

Вот и кончилась передышка. История не стала ждать, пока я договорю с женщиной, чью фамилию узнал десять минут назад. Где-то за Дальним на воду сходила новая война — сухопутная, длинная. Та самая, на которую меня загодя проводил Векшин и куда обещал прийти Ставров. Мой справочник молчал о ней начисто.

Я поднялся.

— Идите, — сказала Вера Алексеевна, и голос её был ровен, только чуть-чуть ровнее обычного — тем особенным образом, каким он, по слухам, держался у неё в самый шторм. — Идите, лейтенант Корелин знает, что говорит. — Она запнулась на собственной обмолвке — назвала меня своей фамилией вместо моей — и не стала поправлять, и я не стал.