Бумажный бой будет потом, а сейчас я вышел из штаба на крыльцо и остановился.

Утро поднималось над Артуром — тихое, ясное, апрельское; город лежал внизу, целый, белый, ещё не тронутый, с дымками над крышами, с колоколами к заутрене. Он не знал и не желал знать, что этой ночью в шестидесяти милях к норд-осту на его землю сошла его смерть.

В гавани на бочках стояла эскадра, целая и живая; за городом поднимались сопки, рыжие и голые, и через месяц по ним поползёт вверх, к фортам, сухопутная война.

Моя зима кончилась: задача, ради которой я очнулся в этом теле в ноябре, — не дать войне начаться с разгрома, встретить её готовой, спасти Макарова и эскадру, — была решена. Не вся история, не вся война — одна зима, одна тетрадь, одна развилка.

Но развилка состоялась: история свернула с накатанной колеи и катилась теперь не по моим книгам, а по живой, никем не написанной дороге. И на этой дороге Макаров был жив, эскадра цела, и у России в Тихом океане был флот.

А моя война только начиналась: там, за сопками, на берегу, куда этой ночью сошёл Оку со своими дивизиями, лежала сухопутная кампания — и о ней мой справочник снова знал почти всё. Цзиньчжоу, Наньшань, Зелёные горы; имена генералов, даты штурмов, цена каждой высоты.

И одно имя среди всех — имя человека, на котором продержится сухопутная оборона, как Артур держался на Макарове. Его мне предстояло сберечь так же, как я сберёг адмирала: без него крепость падёт раньше срока. Я знал день его гибели — и знал даже, что его убьёт. И у меня снова был полный карман страниц — и один-единственный шанс истратить их так, чтобы они стоили чьей-то жизни.

Михеев ждал меня внизу, у пролётки. По обыкновению он бормотал себе под нос, для порядка вселенной: неплохо бы их благородию поесть и поспать, пока дают, потому что после, чует его сердце, давать перестанут.

— Чего там, вашбродь, на берегу-то? — спросил он, подавая мне руку на подножку. — Сказывают, япошка валом валит. Правда аль брешут?

— Правда, Михеев. Валом.

— Ну, — сказал он, подумав. — Стало быть, опять работа. — Он влез на облучок и разобрал вожжи. — А вы поешьте всё ж таки, вашбродь. На голодное брюхо и беду встречать несподручно.

Я чуть не засмеялся и обещал, что поем; на душе было тяжело и ясно — разом.

Я в последний раз оглянулся на берег.

Где-то там, за рыжими сопками, на сошедшую с моря землю ступала новая война — длинная, сухопутная, та, которой я ещё не жил, а только читал о ней в книгах. Книги я помнил, но главные мои бои и главные мои потери были ещё впереди, на этом берегу.