Удар пришёл между первой и второй трубой — не в нас, рядом, в воду, но снаряд лопнул при ударе о волну, и осколки хлестнули по палубе веером. Звон, треск дерева, чей-то короткий вскрик у третьей сорокасемимиллиметровки.

Комендор сидел на палубе, удивлённо глядя на свою руку. Рукав набухал тёмным. Подскочили двое, повели вниз; он оборачивался на своё орудие и говорил «я ж только… я ж сейчас», пока его не свели в люк.

Первая кровь «Полтавы» в этой войне. Я отметил её про себя одной строкой — и вернулся к падениям. В бою нет места ничему, кроме боя; всё остальное — после.

— Накрытие по головному! — заорал дальномерный. — Попадание! Вижу попадание, вашбродь!

На «Микасе», у кормового мостика, вспух и расползся клуб не того цвета — не угольный, рыжий. По линии, от корабля к кораблю, покатилось «ура» — хриплое, ночное, не парадное. Я не остановил его, хотя по уставу полагалось бы: пусть. Эскадра, которую этой ночью пытались зарезать спящей, увидела свою сталь в чужом борту. Такое лечит лучше всех приказов.

* * *

Самый дерзкий номер этого утра выкинул «Новик». Маленький, быстрый, наглый, он один рванул на сближение — на дистанцию минного выстрела, под огонь всей японской линии, — получил снаряд, окутался паром и вернулся, огрызаясь, под общий рёв эскадры. Безумство, конечно, по всякому учебнику безумство. Но после таких безумств эскадра начинает верить, что с этим противником можно драться. Я смотрел на возвращающийся «Новик» и думал, что его командиру я бы уже сегодня дал следующий чин. История, впрочем, с ним согласится и без меня.

В половине двенадцатого вступили батареи.

Электрический утёс ударил первым — басом, от которого дрогнула вода в гавани, — и его десятидюймовые всплески встали у японской линии. За ним Золотая гора. Перекрёстный огонь с моря и с берега — то, на что Того не подписывался: его план строился на ночном разгроме, а дневной дуэли с крепостью в нём не было.

И Того отвернул.

Красиво отвернул, надо отдать должное: «все вдруг», строй не сломан, огонь не прерван. Но отвернул, и дистанции пошли расти, и всплески вокруг «Полтавы» встали реже, а потом и вовсе ушли вслед за хвостом японской колонны. К полудню над морем остались только дымы — уходящие на норд-ост, к Эллиотам, домой.

На палубах ещё догорал азарт: комендоры кричали вслед, кто-то лез на ванты смотреть, сигнальщики наперебой читали флаги соседей. Лутонин с мостика рыкнул «по местам!» — больше для порядка, чем со зла. Порядок вернулся, но другой: за эти сорок минут корабль перестал быть мирным навсегда, и это чувствовалось во всём — в походке людей, в том, как теперь смотрели на горизонт, в том, как у орудий, не дожидаясь приказа, начали банить стволы и пополнять кранцы. Война въехала в привычку с первого же дня — как въезжает в дом хозяин после долгой отлучки.