— Давай!

И Гамлет дал! В смысле — сказал Слово.

И мир тут же изменился.

Пасторальную тишину в клочья разорвало стремное ржание, жеребец застучал копытами по земле, выбивая из нее пыль. Одуван тихо пискнул и попытался повиснуть на кольцах узды, чтобы наклонить к дороге голову коня, но он резко ею дернул, освобождаясь, встал на дыбы, как-то ловко крутанулся на задних ногах и под истошные вопли Гамлета рванул в сторону конюшни.

Бедного Гамлета колотило задницей по седлу, в мгновение переставшим казаться удобным и мягким, он, не отпуская поводьев, с немыслимой силой вцепился пальцами в конскую гриву. Ветер бил в лицо, с головы сорвалась и усвистела в неизвестность олимпийская кепка. Вспорхнули и, раздраженно каркая, разлетелись вороны. Жеребец несся стремительно по дороге, огибал немалых размеров лужи, сам выбирал путь, где было сухо, оставляя за собой столб пыли и кружащие в воздухе листья.

— Тпру! Стой! Сволочь! Аааа!… — Гамлет надрывал горло, подавая всевозможные сигналы, разве что «на помощь!» не кричал.

Перепуганный Одуван бежал следом, безнадежно отставая.

Жеребец домчал Гамлета до конюшни за считанные минуты. У парня от сердца отлегло, но он недооценил глубину жопы, в которую влетел, — коня не интересовало ни родное стойло, ни поилка, ни раскиданное кругом сено, он целенаправленно внесся в загон, где его, как по заказу, ожидала кобыла, а запорная фиговина все также валялась на земле. Мутный Глаз рассудил, что в отсутствие жеребца кобыла может пожевать сена на улице в полной безопасности, а он спокойно разберется с «Золотой осенью» в антураже золотой осени. Эстет, блин!

Кобыла поприветствовала ухажера радостным ржанием, ловко повернулась к нему крупом и слегка присела на задние ноги. Жеребец, как был с Гамлетом на спине, тут же на нее взгромоздился.

— Осаживай! Осаживай! — завопил Мутный Глаз, позабыв о свидании с «Паней Зосей».

Он бросился к ограждению загона и принялся выкрикивать бессвязные советы доморощенному кентавру.

Гамлет его не слышал. В голове бились лишь две мысли — о том, что третий лишний, и о том, что худшего испытания он еще не проходил. Даже «Маннекен-Пис» — ничто по сравнению с участием — пусть и недобровольным — в случке коня с кобылой.

Он яростно тянул на себя поводья, но жеребца было не остановить.

Трудно сказать, сколько времени продолжалось непотребство. Бедный парень ничего не замечал, кроме разгулявшегося Боливара. Не то стыд, не то кавказская гордость довели его до ручки. Он оставил поводья в покое и со всей дури крепко сжатым кулаком треснул жеребца между ушей.