— Скорей бы в Москву… — сказал он негромко и замолчал.

В приемной пахло мокрыми шинелями. Несколько офицеров стояли, не говоря ни слова, и только по их лицам можно было понять, что в бумагах, принесенных курьером, нет ничего хорошего.

Вошел Кутузов. Легкая хромота, тяжелый взгляд, и рука, чуть дрожащая, когда он брал пакет с сургучной печатью, сразу говорили о дорожном настроении. Разорвал конверт прямо на ходу, прочел пару строк и вдруг остановился, словно кто-то невидимый преградил ему дорогу.

— Уже у Вязьмы, — сказал он, и в комнате стало так тихо, что я слышал, как трещит свеча в канделябре. — Идут не останавливаясь.

Офицеры зашептались, бросая взгляды на огромную карту, висевшую на стене. Рядом с указкой в руке стоял штабной писарь, передвигая ею флажки разных цветов. Я поймал себя на том, что сжал в кулаке кругляшок с датой «1813», который держал в кармане. В голове сразу выстроилась цепочка: Вязьма… Можайск… и дальше — та самая точка, которую шепотом называли на лестницах: Бородино.

Кутузов медленно перевел взгляд на меня, предпочитая при штабистах называть на «вы»:

— Григорий Николаевич… займитесь прожекторами, голубчик. И другими своими придумками, потому как не можно нам допустить корсиканца к Москве.

Бросил взгляд на князя Мещерского.

— А вы, князюшка, поднимайте петербургское ополчение.

— Всенепременно, ваше высокопревосходительство.

— Будем думать, как теперь спасать не только град Петровский, а и Московию тоже. Всем за оружие, господа!

Эти слова прозвучали не как приказ, а как признание, что время вот-вот выйдет из-под контроля. Он прошелся по залу. Я видел, как застыли в ожидаемых позах генералы. Здесь не было ни Александра, ни Зубова, ни Аракчеева, опасаться было некого. Михаил Илларионович постоял пару секунд и подвел итог совещанию:

— Все военные дела петербуржские оставляю на вас, господа. Князь Мещерский пусть руководит с божьей помощью. И ежели Бонапартий направил свои сапоги по калужской дороге, то мне надобно быть там. Иду на соединение с князем Багратионом, а там, с дозволения государя, и с Барклаем повидаемся. Прощайте, да хранит вас бог, соколики.

* * *

Дорога на юг была без остановок. Курьеры сменяли друг друга, мы спали в седле или прямо на полу ямских изб, пока в соседней комнате Кутузов переговаривался с местными начальниками. Ополчение из Воронежа и Нижнего Новгорода должно было идти кратчайшими путями к Можайску, минуя фронтовые дороги, а пять моих прожекторов и артиллерийский обоз следовал под охраной конного полка, без задержек.

Встретились под Гжатском. Полдень был душный, но в воздухе висел сухой запах пороха, очевидно, вчера здесь уже стреляли. Барклай, подтянутый и молчаливый, держал повод коня, будто боялся, что тот сейчас понесет. Багратион, наоборот, горячий, глаза сверкают, руки вечно в движении.