— Так точно.

— Вторым козырем в сей комбинации надобно выставить ваши новые придумки с орудиями. Сможете? Иван Ильич распорядится.

— Сможем, ваша светлость.

— Вот и ладушки, соколик мой.

Я вытянулся по швам в присутствии высоких чинов, ощущая груз ответственности. Эти мои механизмы могли стать той разницей с реальным миром, которая спасет жизнь многим солдатам.

— Дальше слово за вами, любезный Михаил Богданович, — поклонился он Барклаю. — Мы здесь в одной общей упряжке супротив императора, потому как, полагаю, делить ревность нам непотребно.

Барклай сухо поклонился в ответ, скрывая любезность за неумелой маской зависти. Не мог простить, что власть перешла другому, хотя Кутузов этого никак не показывал.

Совет длился еще с полчаса, потом решили перенести его на следующий вечер, внутрь избы ближайшей деревни. Когда расходились по своим частям, Давыдов предложил пройтись по позициям, чтобы лично проверить готовность артиллерии. Мы встретили солдат, усталых, но с огнем в глазах, и коротко поговорили о доме, о войне, о том, что невыразимо тревожит каждого русского. Тем временем по лагерю бродили слухи о «непобедимом Наполеоне», но старшие офицеры глушили эти разговоры строгими взглядами и призывами к дисциплине.

— Бонапартий-то повернул в такой аллюр, што дух вон выходит.

— Цыц, малый, — осаждал капрал, завидев какого-нибудь капитана.

Но когда тот проходил, юный необстрелянный боец снова затягивал, ища поддержки у бывалых солдат:

— Пошто нас на такое вот поле выстроили, а, дядя? Ты ужо ходил войной турка, так што нам теперича?

— Стрелять, малец. И слухать приказы Кутуза-батюшки.

— Оно-то конечно, как же без нашего Кутуза. А вот подмоги мне, отчего Барклай и тот немец, как его…

— Беннигсен. Пора б ужо знать своих генералов, сынок…

И дальше в том духе. Дослушивать мы не стали, пройдя еще по редутам. Давыдов, извинившись, исчез среди казаков, а Голицын и я уже обсуждали, как Москва может стать следующей мишенью. Мы понимали, что борьба будет не только за поле Бородина, но и за будущее России. Проверяя прожекторы в темноте, я чувствовал холод меди на ладони и видел, как легкий луч пронизывает мрак.

Перед первым светом, когда над горизонтом лишь зарождался бледный просвет, на поле под Бородином уже стояли наготове лучшие головы и руки русской армии. На правом фланге, среди густых лесов и крутых оврагов, Ермолов, насколько я помнил из источников своего времени, человек суровой прямоты и железной воли. Он строил заслон. Взгляд, острый, решительный, не оставлял места сомнениям. Каждый солдат знал, что этот фланг удержится любой ценой. Позади него, словно тихий страж, стоял Дохтуров, спокойный, но несгибаемый в бою. Его умение сохранять хладнокровие и внимание к деталям вдохновляло войска. На левом крыле Барклай-де-Толли, вечно собранный и рассудительный, вел наблюдение за передвижениями неприятеля. Его изворотливый ум был готов немедленно отразить любую попытку обхода. Рядом с ним Багратион, душа фронта, пылкий и бесстрашный, готовый сражаться в первых рядах, не щадя себя ради общего дела. Центр обороны с тяжелой артиллерией держали Воронцов и Раевский, два старых товарища, чей опыт измерялся десятилетиями войн и побед. Их батареи грозно урчали, готовясь выстрелить залпом, способным пробить самые крепкие ряды врага. Между ними стоял Беннигсен, полководец с тонким чутьем петербургской политики, всегда готовый перебросить силы туда, куда укажет царская воля.