войска Фюнмарка под красно-белыми знаменами пересекали Миррей, с целью исправить несправедливость. Шнееландцы же, в свою очередь, противились такому толкованию воли бога, что привело к тому, что два народа, близких друг другу, как могут быть близки двоюродные братья, считались смертельными врагами. Последние годы — может быть даже лет десять — напряжение между двумя странами спало, и если что и было нужно для продолжения мирных отношений, то вовсе не убийство служащих посольства четырьмя курсантами. 2 — Что будем делать? Никто из четырех не произносил этого вопроса, но он витал в воздухе. — Нас никто не видел… — медленно проговорил Цайт. — И? — Вольф оглянулся. Темные окна темных домов… — Бросить карету здесь и бежать обратно в школу. Нас никто не видел, а если кто-то и видел, то лиц не рассмотрел. А если и рассмотрел, то мы всегда можем сказать, что не покидали школы. Мы спали всю ночь! Идея была заманчивой, чего скрывать. На некоторое время все замолчали. — Я за то, чтобы признаться, — отрезал, наконец, Вольф, — Не к лицу дворянину и мужчине прятаться от опасности. Я не хочу остаток жизни бояться, что правда всплывет наружу. Мой отец всегда говорил «Сделал ошибку — имей мужество признать это». Из-за нас может начаться война. — А мой отец, — взмахнул рукой Цайт, — говорил «Виноват всегда тот, кто попался». Можем изобразить все так, как будто они сами поубивали друг друга. Правда, вот кучер… Все опять замолчали. Кучер был нежелательным свидетелем, но никому не хотелось убивать невиновного. — Можем, — предложил Ксавье, — спустить их под лед. Нет тел — нет причин обвинять Шнееланд в убийстве. А кучер… С кучером что-нибудь придумаем. — Как будто Фюнмарку непременно нужно тело, чтобы в чем-то обвинить. Да если б этот мерзавец на глазах их же собственного посла спрыгнул с крыши собора с криком «Я хочу летать!» и то они сказали бы, что во всем виноваты шнееландцы. Мол, это они затуманили несчастному глаза и специально замостили площадь камнем, чтобы тот точно убился… — Я предлагаю сознаться, — гнул свое Вольф. — Сознаться кому? — взвился Цайт. — Симону, — вдруг сказал Йохан, доселе молчавший. Снова наступило молчание. Мысль была неожиданной. — Почему Симону? — любопытство Цайта не знало меры. Он и на эшафоте поинтересовался бы у палача, кто ковал меч и правда ли, что отрубленная голова еще может произнести пару слов. — Он — наш командир. Он должен знать, что произошло. Он может решить, что нам делать. — Мой отец, — судя по голосу, Вольф уже почти согласился с Йоханом,