Тут он вскочил на ноги, глаза его загорелись фанатичным огнем. Он словно встал на трибуну в Парламенте и начал свою речь, полную страсти. И сразу преобразился — сейчас передо мной был настоящий лидер, готовый идти до конца. Его не смущало даже то обстоятельство, что перед ним сидел грек в заштопанном платье, а не рафинированные джентльмены из Палаты Общин!

— Вы не понимаете истинных намерений русских. В прошлом году их император заявил, выступая в Варшаве, в городе, где поляки готовы бороться за свою независимость, не жалея своей жизни и имущества: «Принадлежность России есть истинное счастье»! Вот! Вот подлинное лицо русского империализма! Поработить весь мир — их внутреннее желание!

Ха-ха! Кто бы говорил… Не это ли желание в еще большей степени присуще самим англичанам? Индия уже у их ног. Интересно, опиум из Турции скоро поплывет на кораблях под британским флагом в Китай? Эта история закончится, как я помню из школьного курса, самой гнусной войной — опиумной. И развяжут ее именно англичане.

— Теперь пришла очередь Кавказа, — продолжил Уркварт свой парламентский спич. — Уверен, Кавказ — лишь ступенька для броска на юг. Следующим шагом России, отдай мы Кавказ в её руки, станет завоевание Индии, где мы так слабы, что ничто не остановит казаков. Балканы, в целом, и Греция, в частности, остаются свободными, лишь благодаря нам, подданным Великой Британии! — тут мне пришлось состроить не мной придуманное выражение лица, с которым обычный офисный планктон «внимает» своему руководителю, то есть смотря прямо в рот, задыхаясь от восхищения.

— Взгляните на меня! — Я глянул на отца-командира лихо и придурковато, как завещал Великий Петр. — Я шотландец, не англичанин, мой род древнее родов наших лондонских аристократов. Но я служу Империи не за страх, а за совесть, ибо только она воплощает мои идеалы. И того же я потребую от вас.

Меня уже тошнило от этого пафоса, но я не мог не поддаться харизме этого маленького человека с горячим сердцем и головой, набитой предрассудками и ложными выводами. Одновременно, я ясно понимал, что передо мной законченный придурок. Я не смог бы найти слова, которые его убедили. Фанатики, они такие фанатики…

— Теперь о Черкесии и о ложных слухах, что распускают обо мне, — продолжил успокоившимся тоном Дэвид, усаживаясь на место. — Мой интерес к Кавказу объясняется просто: я сам горец, и мне лучше, чем кому-либо, понятны и свободолюбие, и буйный нрав местных народов. Я готов им помогать. НО! Они сами должны решить свою судьбу. Это мое твердое мнение, но мои намерения часто ложно истолковываются. И когда меня выставляют козлом отпущения, вешая на меня все мыслимые грехи, я терплю, ибо того требует политика. Большая игра[3].