— Дувар для омовений перед молитвой, а не для грязи уличного попрошайки! — не сдавался старик.

— Пошел прочь! — повторил торговец, отталкивая старика от меня. — Умывайся, мой друг. Ты грек?

Молча кивнул в знак согласия и принялся энергично отмывать лицо.

— Промой свою рану на голове, — протянул мне неожиданный спаситель маленький керамический кувшин. — Ты анатолиец или фанариот[1]?

— Где я? — уклонился я от ответа. — Что за город, что тут происходит?

— Крепко же тебя приложили по голове, синтрофос. Ты в граде Константина, городе тысячи языков, процветающего под сенью нашего великого султана Махмуда Второго, победителя янычар, да продлит Аллах ему годы жизни, а наш Христос подарит мужскую силу!

— Я в Стамбуле? — вскричал я.

— Что за Стамбул, друг? Совсем у тебя с головой беда. Османы наш любимый Константинополь зовут порой Константинийе и даже Аситане, или просто столицей. Про Стамбул не слышал прежде. Ты лучше тут не задерживайся. Этот мерзкий старикашка, бесчестный Онур, может стражу позвать. Думается мне, он разглядел в тебе ионита, а таких тут не жалуют, сам понимаешь.

Ровным счетом не понимаю. Ничего не понимаю!

Оглянулся, пытаясь пригладить мокрые волосы. Старика видно не было, но это ничего не значило. Беда не приходит одна. Из-за угла бурлящей людским потоком улицы может внезапно выскочить кто угодно. Мне сейчас конфликты не нужны.

— Двигай в ту сторону, — махнул рукой на неприметный проулок мой нежданный спаситель, — забирай все время левее и выскочишь к Капалы-Чарши, к Гранд Базару. Там затеряться не трудно.

— Спасибо, друг! — прижав руки к груди, взволнованно воскликнул.

— Вот этот негодяй! Стража — сюда! — раздался визгливый голос моего врага совсем рядом.

Я без раздумий бросился в проулок, но прежде от души запулил кувшинчиком в голову этого демона. Звон разбитой керамики и гневные крики пополам со стенаниями стали бальзамом моей душе, которой сегодня уже досталось. Сначала грузины, теперь злобный турок — сколько можно!

Несколько поворотов странной улочки — и я выскочил на открытое пространство, оказавшееся большим загоном для овец. Перескочив ограду, я забежал внутрь отары, где почти застрял. Пришлось раздвигать мечущихся и путающихся под ногами барашков, поскальзываясь на их «горохе» и хватаясь за пышные, но грязные шкуры, чтобы удержаться на ногах. Старик — он меня продолжал преследовать, как я заметил краем глаза — поступил мудрее. Он бросился вдоль ограды, протискиваясь между домами и загоном, и мог догнать меня у выхода, к которому я стремился. Чтобы избежать ненужной встречи, я прибавил ходу, активно загребая руками, будто пловец в овечьем море.