Разделся догола, как тут было принято. Нырнул.

Этот чатлах, Стюарт, в конец охренел! Холодная вода, ледяная, не май месяц, всего лишь апрель!

То-то смотрю, на меня все пальцем стали показывать. И где этот чертов связной? Я же сейчас околею!

Подплыл к посольской пристани, какой-то добрый человек протянул руку и вытащил меня из воды на причал.

— Мистер Стюарт просил передать: Сефер-бей, запомните это имя, — зашептал мне в ухо. — Мистера интересуют обстоятельства высылки бея из столицы. Кто из турецких чиновников этим занимался? Какие доводы были использованы для принятия решения? Используйте знакомство со студентом. Вы запомнили? Студент, он может знать.

Даже не запомнил лица того, кто мне все это сообщил. Какой на фиг Сефер-бей? Тут бы зубы сохранить, что от холода стучат!

Схватил свою одежу в охапку и начал растираться.

Напротив причала, не довернув в ворота посольства, остановилась элегантная коляска с красивым кожаным верхом. (Или карета? Не специалист ни разу по древним экипажам). Из нее выглянула не менее красивая дама, которую ничуть не портил утомленный после бессонной ночи вид — никак загостилась на party за карточной игрой.

Забавная прическа в виде волос, уложенных волной с локонами по краям лица и заканчивающихся пучком на затылке. Все украшено золотой сеточкой с маленьким красным камнем на верхнем краю лба. Большое декольте, переходящее в черное платье, где граница открытого и спрятанного подчеркнута чем-то воздушно-белым. Открытые плечи и доступная взору часть груди — в прозрачной сетке под самое горло. Её трудно было заметить из-за обилия драгоценностей с рубинами: три нитки жемчуга с рубиновым фермуаром и — главное — огромная подвеска, как мощный крест с усеченной вершиной, притягивающая взгляд помимо воли. А еще — браслет и кольцо все с теми же рубинами. Не помню, где читал, что знатной даме пристало носить не более семи драгоценных вещиц. Тут все было на грани фола.

Красавица-аристократка пристально и невозмутимо смотрела на меня, как на нечто неодушевленное. Более того, она сделала изящный жест веером, предлагая мне убрать руки, которыми я стыдливо прикрыл сморщенного от холода своего «дружка».

Иди ты на хрен! Нашла себе забаву.

— Ce corps est digne d’une sculpture,[1] — промолвила утомленная красотка и тронула веером плечо кучера: мол, але-але, пошел!

Что это было⁈ Нет, я догадался, что меня сравнили со скульптурой, но что за нездоровый интерес к голому мужику?

— Мессалина! Так ее прозвали в Одессе, Нарышкину эту, — объяснил мне Иван Денисович. — Губу не раскатывай, стручок свой побереги. Ента мадам — токмо по чужим мужикам высокого рода. Свояка своего, боевого генерала, до развода со старшей сестрой довела… Ниже князя даже не шорохнится. Сам светлейший Воронцов, бают, в ее полюбовниках. Дочка от него. Тьфу!