Но этот меч, даже будь он из меди, сразу даст понять всем, что его создатель выковал нечто большее чем простое оружие. Этот клинок будет петь свою песню без слов в каждом движении, рассекая неуверенность и отгоняя самые мрачные мысли из душ. Возможно, он не будет сверкать, может и вовсе заржавеет, но что-то всё равно будет притягивать взор в окружении других мечей из магических металлов.

Творением не обязано быть грозное оружие, наоборот чаще всего этим становится нечто другое. Множество таинственных музыкальных инструментов существует в мирах, чьи ноты почему-то буквально живые. Каждый звук заставляет не просто испытывать давно позабытые чувства, но и меняться самых упёртых смертных.

Творение также может быть и вовсе нефизическим, в том плане, что его никогда и никто не пощупает. Даже в Эдеме знают про одного лицедея из самого из крупных миров. Некий волшебник и его труппа бродят по всему Эримосу, давая выступления в деревнях перед грязными земледельцами, а затем посещая столицы, куда их позвал очередной король или император. Его творением становится свет в глазах других. Своими выступлениями Терпсис даже ни раз останавливал самые кровавые войны.

И Густав также был из числа таких мастеров, но орудовал своей кистью, которой оставлял отметки повсюду. Целые истории длинной в века и тысячелетия находились в тенях Кихариса и привязывались к материальным объектам. И их мог лицезреть не только паресис, но и любой смертный, взгляд которого касался статуи, барельефа или просто пейзажа. Какими-то неподвластными простому разумению техниками он сразу выделял саму суть вещей в обычных историях, а его картины могли заставить измениться даже самого фанатичного паладина, если тот ещё не стал совсем пропащим.

Поэтому Густав и ползал здесь на коленках, ведь ему требовалось выложиться на полную. Это место ещё долго будет влиять на Орта Миос и оставаться неотъемлемой частью всего Эдема. Сменятся поколения, исчезнут расы и станут не нужны боги, но небесный колодец останется, даже если в какой-то день нужда в нём отпадёт. А значит он должен сиять до последнего или хотя бы до прихода следующего мастера, который сохранит почерк прошлых коллег и привнесёт на холст нечто новое, как это сейчас и делал хлипкого вида старичок, вечно ворчащий о былых временах.

Густав ещё продолжал ползать, делая последние движения кистью и попутно проверяя результат своего труда. Но вроде ни собственных ошибок, ни чужих не осталось. Всё получилось и об этом лучше всего говорил пришедший драконоид, который всё это время стоял и слова проронить не мог.