С кухни донёсся стук чайника о конфорку. Катя перевернула страницу тетради.
Я смотрел на герань и впервые за эти восемнадцать дней подумал не о ветре.
Глава 21 Цена
На третью ночь я перестал даже ложиться. Подняться с дивана в гостиной, на котором я просидел до второго часа, стараясь не шевелиться, чтобы не разбудить Валентину за стенкой, — и просто пройти на кухню оказалось проще, чем переворачивать подушку.
Зажёг лампу под потолком, не настольную, какую обычно зажигают в такие часы. Большую, общую. Потолочная не годилась для тихого сидения с чаем — она годилась для того, чтобы человек, который не собирается спать, перестал делать вид, будто что-то такое возможно.
Поставил чайник. Сел.
За окном было то время, в которое в нашем селе уже не пахнет вечером и ещё не пахнет утром. Воздух стоял пустой. Часы на кухне отбили половину четвёртого. Я давно перестал смотреть на стрелку, но удар по железному корпусу я узнавал не глядя.
Чайник вскипел, я налил в кружку. Сахар брать не стал. В руках было то ощущение, какое бывает у человека, который делает руками одно, а думает другое: руками кружка, чай, ложка; в голове поле тринадцатое с буртом, прибор Михалёва, его поверх очков «считать заранее не многие», голос Зои у дальнего угла коровника, кисет Семёныча, который теперь лежит у него в кармане ватника и не возвращается на стол.
Голова всё это перебрала за две недели уже столько раз, что счёт сбился. И каждый следующий раз пересчитывал заново.
Не «как успели». Это уже было сосчитано.
Не «правильно ли». Это было сосчитано тоже.
«Сколько не успели».
Я знал, что в эту минуту, в эти ночные часы, в радиусе пятисот вёрст от моей кухни, тысячи людей ложатся, поворачиваются на бок и спят, как спали в начале апреля. И не знают того, что знаю я. И не узнают ещё долго. И в этих тысячах дети, у которых щитовидка сейчас ловит йод из коровьего молока с теми цифрами, которые я не имею права им назвать, потому что назвать значит выйти на ту степень, на которой меня снимет с колхоза первый же звонок в обком.
Знал — и не пошёл. Знал — и сделал на село. На пятёрку соседей. На область не пошёл. На страну не пошёл.
«Это была не моя степень,» — повторил я себе той же фразой, какой повторял с конца апреля.
В двадцатый раз эта фраза перестала работать.
Допил чай. Поставил кружку на блюдце аккуратно — так, чтобы не звякнуло. Потолочная лампа светила ровно, без дрожи. Я сидел и смотрел на стол.
В голову лезли лица. По счёту. Антонина, которая в правлении в восемьдесят втором году пришла ко мне с тетрадью записей по молоку и которой я не могу сегодня сказать «у Вашего сына Гены через двенадцать лет от лейкоза будет вторая стадия» — потому что я этой цифры не знаю, я придумал её в эту секунду от усталости, и от того, что в голове сейчас всё перебирается в худшую сторону. Зинаида Фёдоровна, у которой внучка ходит в первый класс в Курск, и я не знаю, сколько детей этой школы я не успел. Маша Фролова, которая на седьмом месяце, и я не знаю, что у неё родится в августе. Кузьмич, у которого щитовидка уже не первая забота.