— Вот вы и дома, Павел Валтасарыч.

Хотел я что-то ответить, да только видение почти сразу же исчезло. Сделав вид, что ничего не произошло, я принялся собирать отряд на ужин.

Когда я, вооружившись самодельной рогатиной, отгрёб угли и золу в сторону, перед нами предстала щука — чёрная, обугленная снаружи, но источающая такой умопомрачительный запах, что возле нас моментально собралась половина отряда. Я осторожно надрезал кожу вдоль хребта. Пар повалил густой струёй. Под обгоревшей коркой оказалось нежнейшее белое мясо, пропитанное соками.

— Ну, казаки, с Богом! — скомандовал я, и мы принялись разбирать рыбину.

Ели руками, прямо с досок, макая в миски с гречкой. Щука таяла во рту. Фарш впитал в себя весь жир и сок, став невероятно сочным и сытным. Я сам не заметил, как умял порцию, которую бы едва одолел раньше, даже если бы весь день маковой. Но сейчас желудок требовал добавки, и сил после еды почему-то не убавилось, а наоборот, прилило.

— Вот и знатная же щука! Всю усталость то, как рукой сняло! Лёгкость какая-то во всём теле. Жданов, а не подмешал ли ты чего в рыбку? — всё качал голоой рябой урядник, нахваливая мою стряпню.

— Всё натуральное, Гаврила Семёнович, — усмехнулся я, чувствуя, как по мышцам разливается сила.

Щука, фаршированная сама собой, с добавлением рыбной муки и сухарей, да ещё и печёная в углях, дала тот самый эффект «силы и выносливости», на который я и надеялся.

— А давайте-ка, ребята, — подал голос Григорий, который тоже только что облизал пальцы. — Пока совсем темно не стало, да пока силы есть, возьмёмся за укрепление. Чего зря время терять?

Идею поддержали моментально. Обычно после ужина казаки валились с ног, но сегодня их будто подменили. Все пошло в ход, и топоры с пилами, и лопаты. Сотник Травин, сперва скептически наблюдавший за этой самодеятельностью, скоро и сам схватил топор и принялся помогать ставить первый ряд частокола.

Работа закипела с невиданной доселе скоростью. Тяжёлые брёвна, которые утром мы едва втроём перекатывали, теперь двое казаков не без труда, но тащили. Земля летела из-под лопат, как пух.

Ров перед будущей стеной углублялся прямо на глазах. Кто-то рубил жерди для надолбов, кто-то подтаскивал плахи для ворот. В темноте, при свете факелов и костров, лагерь гудел, как растревоженный улей.

Я работал наравне со всеми. К трём часам ночи, когда небо на востоке начало сереть, работа была закончена. Частокол — пусть и не самый длинный — опоясывал наш лагерь полукругом, лицом к реке. Ров перед ним зиял глубиной в полтора аршина. В проёме будущих ворот громоздилась тяжёлая калитка.