— А чего сразу не подошла?

Умка покосилась на меня, хмыкнула:

— А чего подходить? Ты сам пришёл. Я же знала.

Я только головой покачал.

— Есть хочешь? — спросил я, чтобы перевести разговор. — Уха у меня сегодня знатная получилась.

— Хочу, — запросто сказала она и глянула на меня своими голубыми глазами. Я отвернулся.

Мы пошли к моему костру. Я налил ей полную миску, положил большой кусок рыбы. Она ела молча, только иногда облизывала ложку и косилась на меня. Я сидел рядом, помешивал угли, и тоже молчал.

— Ты чего смущаешься? — вдруг спросила она, отставляя пустую миску. — Всё глаза отводишь.

Я немного смутился и закашлялся.

— Ничего я не отвожу.

— Отводишь, — насмешливо сказала она. — Я вижу. У меня глаза острые. Я же анкальын. От морского народа ничего не укроется.

Я не знал, что ответить. Тавтология, конечно, но мне совсем не нравилось то, как сильно нравилась мне эта девушка. По-другому и не скажешь. Я всё говорил себе, что прошлой жизни не вернуть. Жить как вдовец в теле двадцатилетнего точно не выход. Но всё равно, старался пореже заглядывать в голубые глаза чукчи.

Умка приходила каждое утро, сидела на берегу, иногда помогала чистить рыбу, иногда просто смотрела, как я готовлю. Казаки привыкли к ней и вскоре перестали коситься.

А на четвертый день утром подул ветер. Сначала лёгкий, почти ласковый, а потом всё сильнее и сильнее, пока не засвистело в ветвях. Небо затянуло свинцовыми, низкими тучами.

— Зима идёт, — сказала Умка, глядя на небо. — Пойдём в лес, железный человек.

— Зачем?

— Духи говорят, что нам туда нужно, что там судьба моя, — она помолчала, глядя куда-то в сторону сопок, где тёмной стеной стояли ели. — Может быть, там я и мужа и встречу.

У меня внутри будто всё оборвалось и упало куда-то в живот. Я сжал кулаки, сунул их в карманы. Стиснул зубы и всё-таки спросил у девушки.

— Ты так и не рассказала, что это за муж такой.

Умка повела плечом, будто это её и не касалось.

— Сама не знаю. Я же говорила: как меня кит хвостом ударил, так духи меня и ведут, — она помолчала, глядя на сопки. — Во сне иногда голос слышу, как будто бабушки какой-то. Она всё время спит, но иногда проснётся, шепнёт что-то. И опять спит. Будто ждёт чего-то.

— Чего?

— Не знаю, — она вдруг шагнула ближе и заглянула мне в лицо. — Ты чего такой бледный стал? Как мэлёталгын, что ли, решил на зиму шубку сменить?

— Мэлёталгын?

— Заяц, по вашему. А что?

— Ничего. Идём, раз надо.

Лес встретил нас тишиной. Ели вокруг стояли вековые, в два обхвата. Умка шла легко, будто всю жизнь тут ходила. Переступала через коряги, придерживала ветки, чтобы не хлестали по лицу.