Мы бежали молча, дыша в унисон с хрипом тигренка. Я прокручивал в голове план. Батой хитер, но он один и без поддержки. Он бросил все силы на эту диверсию. Если мы настигнем его сейчас, то все кончится.

Следы оборвались у самого края обрыва, на небольшой каменистой прогалине, густо поросшей кедровым стлаником. Река внизу бурлила кусками ломающегося льда.

Оглядевшись, я поднял револьвер, взводя курок. Тигренок вдруг замер, шерсть на его загривке поднялась дыбом. Он зашипел, глядя не вперед, а вверх.

Слишком поздно.

С ветвей старого кедра прямо на меня рухнула тяжелая, воняющая псиной и дымом фигура. Острый кривой нож вспорол рукав моего тулупа, лезвие чудом не задело артерию. Я упал на спину, выронив револьвер. Старейшина, с искаженным от злобы раскрашенным сажей лицом, навалился сверху, придавливая меня коленом к сырой земле.

Умка с криком бросилась на него, взмахнув гарпуном, но предатель быстрым, отработанным движением выбросил левую руку. Из его ладони прямо в лицо девушке полетела горсть серого порошка.

Анкальын захрипела, выронила оружие и, схватившись за глаза, ослепленная жгучим пеплом и толченым корнем, осела на снег. Барс с яростным визгом вцепился старейшине в ногу, но старейшина небрежно отшвырнул подрастающего зверя тяжелым пинком так, что тот отлетел в кусты, жалобно скуля.

Я попытался сбросить нанайца, но тот намертво стиснул мое горло. Его глаза горели безумием наперевес с торжеством. Он занес нож, целясь мне прямо в глаз.

— Мое имя забудут, казак. Но твой лагерь сгорит, а вы перебьете друг друга, как бешеные псы. И ты подохнешь первый! — Прошипел старейшина, брызгая слюной.

Он с силой опустил нож. Но лезвие остановилось в двух дюймах от моего зрачка.

Старейшина замер. Его безумные глаза расширились, изо рта вырвался булькающий, нелепый звук. Хватка на моем горле ослабла.

Сквозь меховую куртку старейшины, прямо из центра его груди, с влажным хрустом вышло широкое лезвие плотницкого топора.

Кровь хлынула на меня горячим потоком. Старейшина обмяк и тяжело завалился на бок, оставляя нож торчать в мерзлой земле рядом с моим ухом.

Я судорожно глотнул воздуха, отталкивая от себя мертвое тело, и поднял взгляд.

Надо мной стоял тяжело дышащий Федька. В его глазах не было ни капли той наивности, что я привык в них видеть. На скуле наливался синяк от недавней лагерной потасовки. За его спиной, опираясь на ствол кедра здоровой рукой и сжимая окровавленный топор, стоял бледный, как полотно, Гришка.

— Как вы… — прохрипел я, откашливаясь и садясь.

— Ты думал, мы совсем ослепли от своих петушиных боев? Я видел, как ты за калитку рванул, Жданов. Понял, что неспроста. И Федора кликнул, — тяжело говорил Гришка, сплевывая густую слюну