— И я знаю, Гаврила Семенович, — глухо буркнул я. — Но дать Барса ради ковра для какой-то столичной модницы я не могу. И чтобы Умку секли не позволю. Если будут судить — то меня одного.

Весь следующий день лагерь жил на раскаленных углях. Милютин, обосновавшись в лучшей избе, разводил кошмарную бюрократию. Он с утра до ночи гонял Травина по канцелярии, придирался к расходам денег и продуктовы запасов. После отчетов об утраченном в наводнении провианте, он неприкрыто обвинил гарнизон в воровстве и тайной торговле с маньчжурами. Троих казаков жестоко высекли прямо на плацу за «расхристанный вид и не отдание чести», хотя у людей после потопа просто не осталось пристойной одежды.

С одной из барж выгрузились крестьяне с телегами и немногочисленными лошадьми и по указаниям какого-то мелкого чинуши отправились ниже по течению. Казаков даже не расспросили о том, какие опасности могут подстерегать прибывших людей.

К вечеру второго дня напряжение в остроге достигло невыносимого предела, словно вот-вот стеной ливня и грохотом молний ударит гроза. Казаки переговаривались о чем-то, собираясь по нескольку человек в темных углах, а расходясь, до белых костяшек сжимая кулаки.

— Доведет он нас, попомни мое слово, — хрипло сказал Гришка, сидя в моей землянке. Прокушенная волком рука все еще плотно покоилась на перевязи, но свободная левая время от времени поглаживала рукоять ножа. — Мужики за вилы и топоры возьмутся. Архип своим говорил — если будут чего требовать — бить насмерть. У Травина-то последняя жила может лопнуть, на нем и лица нет.

— Кровавый бунт и мне не нужен. Перевешают нас как пугачевцев, не сейчас так потом, — покачал я головой, механически помешивая закипающий на печи чайник. — Как-то аккуратно с Милютина спесь сбить надо. То ли задобрить, то ли запутать.

Я закрыл глаза, вспоминая свою прошлую жизнь. Столичные чиновники всех времен падки на лесть и комфорт. В дальних путешествиях, бывает, вынуждены есть черствые сухари, — и от отсутствия привычной роскоши, знатно портятся они характером. Чем тут магия поможет? — никакое дурманящее зелье или целебный корень Хэнгэки не исправит вредную душонку. Нужно было действовать тоньше.

Спустя час я, чисто вымытый, побритый и подстиженный, в белой рубахе стучал в дверь избы, занятой ревизором.

— Ваше высокоблагородие, позвольте! — четко и громко сказал я, входя в жарко натопленную горницу.

Милютин расположился за столом, заваленным ведомостями самого разного вида, но не работал, а сидел с рюмкой и явно дорогой фляжкой.

— А-а, бунтовщик сам пожаловал, — майор усмехнулся. — Пришли просить пощады? Может ползать в ногах? Поздно! Завтра утром я отправлю депешу и вас арестуют. Вам грозит полевой суд за сопротивление власти.