— Дурак ты, казак! Тигры имён не шепчут.

— Амба не простой тигр, — я сделал шаг вперед, подошел почти вплотную. От него пахло дорогой тканью и одновременно страхом — резким, кислым запахом, который не спрятать. — Ты сам знаешь. Хочешь, скажу его вслух? При всех?

Я наклонился к его уху и прошептал, чувствуя, как он замер, как участилось его дыхание.

— Батой. Так назвал тебя отец, когда ты родился. До того, как ты съел его имя вместе с оленьими потрохами.

Батой отшатнулся. Лицо его стало серым, руки тряслись. Он открыл рот, чтобы крикнуть своим: «Стреляйте, бейте казака!»

— Стреляйте! — закричал он, отступая к фанзе. — Что стоите? Стреляйте в него!

Нанайцы, стоявшие вокруг, не шелохнулись. Они смотрели на меня, на старейшину — и в глазах их был страх. Такой, которому не прикажешь своей волей и не купишь чужой властью.

— Казак со злыми духами дружбу водит, — сказал один из них; тот, что встречал нас у ворот. Голос его был тихим, но здесь его услышали все. — Ему Амба имя шепчет. Его Хэнгэки слушается. Нельзя в него стрелять.

— Я не хочу смертей, — сказал я, глядя на Батоя. — Ты знаешь. Я не назову твоё имя никому: ни духам, ни людям. Не буду использовать его против тебя. Но ты отпустишь пленных. Всех. И не тронешь больше орочей.

Старейшина стоял, тяжело дыша. Руки его сжимались и разжимались. Нанайцы молчали, ждали. Ветер вздыбил мех на его шапке, и Батой походил на загнанного зверя.

— Уходите, — сказал он глухо, срывающимся голосом. — Пленных отдам. Но на полёт сюда не приближайся, казак. Иначе… иначе я найду способ.

— Идём, — я развернулся и пошёл к выходу. Гришка с Федькой шагали за мной.

За воротами я перевёл дух. Гришка смотрел на меня с уважением, Федька — с тревогой.

— Хитро ты его, — сказал Гришка, оглядываясь на стойбище. — Но теперь он тебя убить захочет. Какой-нибудь хитростью. Такой обиды не простит.

— Знаю, — ответил я. — Но пленных вернут. А дальше — посмотрим.

В лагере было неспокойно. У ворот стояли незнакомые лошади — низкорослые, лохматые, в богатой сбруе с медными бляхами и кистями. Я сразу понял: богдойцы.

— Торговать приехали, — сказал дневальный, пропуская нас. — С утра уже тут. Сотник с ними толкует.

Мы прошли к фанзе Травина. У входа толпились казаки, заглядывали внутрь, перешептывались. Я протиснулся вперёд, чувствуя запах табака и какой-то сладкой травы, которую жгли внутри.

В фанзе было тесно. За столом сидел Травин, рядом Гаврила Семёнович и Терентьев. Напротив них — двое богдойцев в теплых халатах из синего шёлка. Первый, пожилой, с длинными усами, держался важно, как турецкий посол. Второй, помоложе, суетился, развязывал мешки с товаром, выкладывал на стол яшмовые флаконы, шёлковые платки, плотные кульки с чаем.