Дом станичного правления узнать было нетрудно. Небольшой, но крепкий бревенчатый, с высоким двускатным навесом. Крыльцо с тремя ступенями, сбоку — вбит высокий столб, к которому привязывали лошадей.

Я остановился у крыльца, провел ладонью по лбу, стирая засохшую пыль, и стал подниматься по ступеням. У двери на миг задержался, прислушиваясь.

Изнутри доносился знакомый сердитый голос Якова. Сквозь щель в притворе улавливались отдельные слова.

— Да говорю тебе, Федор Лукьянович, парня вытаскивать надо! — гремел Яков. — Там он, в усадьбе, крест даю. Люди графа на нас напали!

— Ну ты, Яков Михалыч, погоди, — ответили ему зычным басом. — Откуда знаешь, что это его люди? Разъезд мы уже послали. Наши пластуны там все прочешут — глядишь, и найдем этих варнаков. Степка твой все обскажет на месте.

— Да где ж Гришке еще быть, как не у Жирновского, — не унимался Яков. — Говорю тебе, боле некому было. Какая-то подлюка нас сдала, вот граф и решил обойтись без разговоров с офицером из секретной части. Прихлопнуть всех разом.

— Ну-у… — протянул атаман. — А вот бумагу кто нам даст, а? Мне что, с казаками к графу ломиться, самоуправство чинить? Приказ нужен, без него никак не могу. Коли Прохорова там нет, то потом с нас три шкуры сдерут.

— Да какие бумаги, когда своего казачонка из беды вытаскивать надо? — Яков уже почти сорвался на крик. — Он же мне как родной, понимаешь… Ай!

Я вздохнул. Чертовски приятно было слышать, как Яков за меня горой стоит. И атамана я, по-своему, понимал. Он тут какая-никакая власть, а законы нынче непростые. В сторону аристократов лишний раз лучше и не смотреть. А тут Михалыч ему предлагает усадьбу штурмовать.

Надо было заходить, пока Яков все станичное правление по бревнам не раскатал. Я толкнул дверь. Та скрипнула и нехотя подалась. Внутри, как я и ожидал: стол, на нем бумаги, чернильница, сбоку пузатый самовар. У окна писарь, согнувшись, что-то выводит на листе.

За столом — широкоплечий казак лет под шестьдесят в добротной черкеске с серебряными газырями. Я сразу признал в нем атамана Клевцова.

Напротив него, почти нависая над столом, стоял Яков. Он обернулся на скрип, увидел меня — и у него реально отвисла челюсть.

— Гришка… — выдохнул он.

На секунду я даже испугался, что он сейчас перекрестится и рухнет. Но Яков очухался: в два шага оказался рядом, схватил меня за плечи.

— Живой! — он тряхнул меня и резко притянул к себе. — Шельмец ты… казачонок, чтоб тебя! Я уж думал, по тебе панихиду служить будем.

— Потише, Яков, — поморщился я, когда он попал как раз по ушибленному месту. — Голова и так гудит.