в темных водах По, а за каштанами роты Бегова начиналась новая страница истории – большая, громкая и победная. Южаков уже вовсю орудовал большой деревянной ложкой, пробуя варево, когда у садовой калитки послышались шаги и негромкое звяканье шпор. Из тени каштанов к костру вышел генерал Егоров. Он был без парадного мундира, в простом походном сюртуке, запыленном и расстегнутом у горла. Егеря, завидев командира, разом зашевелились, загремели котелками, пытаясь вскочить. – Сидите, сидите, орлы! – Алексей мягко, но властно махнул рукой. – Не на плацу. Отдыхайте, ребята, заслужили. – Ваше превосходительство, присаживайтесь к нашему костру! – вежливо, с поклоном обратился фельдфебель Милушкин, освобождая генералу место на трофейном французском барабане. – Душенина телячья как раз упрела, с чесночком, по-нашему. Не побрезгуйте, батюшка, солдатским угощением. Егоров не заставил себя долго ждать. Он присел на барабан, принял из рук Дорофеева чистую деревянную миску и, обжигаясь, зачерпнул густого варева. Егеря замерли, глядя, как генерал с аппетитом, причмокивая, ест их еду. – Добро, Ванюша, – кивнул Алексей Петрович, вытирая губы. – Хороший из тебя готовщик. Дома так скусно не кормили. Спасибо, ребята. За стену, за город… за всё спасибо. – Да полно вам, Алексей Петрович, – прогудел Лошкарёв, присаживаясь рядом. – Мы же за своё стоим. Вы нам честь егерскую, гвардейскую вернули, – он махнул волчьим хвостом. – Суворов – веру в викторию, так чего ж нам не воевать? В этот момент из соседнего сада, где расположилась рота Тарасова, донеслись протяжные звуки песни. Кто-то затянул «Вспомним, братцы, мы, славяне…», и десятки голосов подхватили мотив, выводя его высоко и печально. Егеря Бегова переглянулись и спрятали улыбки. – Слышь, – шепнул Калюкин Елизар, толкая в бок Филимона. – Эко ж тарасовские завели. Опять за душу тянут, как на поминках. Видать, винишко на них так действует – сразу в тоску кидает. – Пускай поют, – отозвался, услышав, Егоров. – Песня – она как молитва, у каждого своя. Тарасовские – народ душевный, им без лёгкой грусти воевать скучно. А вы же, беговские, вы у меня кремень. Тихие, да злые в деле. Каждому своё. Алексей Петрович принял поднесенную Милушкиным чарку, пригубил и передал её по кругу. – Отдыхайте сегодня. Завтра – молебен, а там, как Суворов скажет. Француз от Турина побежал ходко, может, прикажут пятки ему прижечь, пока не опомнился. Генерал поднялся, по-отечески положив руку на плечо раненому Ткачёву. Взъерошил волосы на голове Лубину. – Поправляйтесь,